Медведица

Глава 1

Позвонили из Сибири. Поздоровкались.

Яшук молчит.

Спрашиваю:

– Яша, что стряслось? Ты ж с хорошими новостями не звонишь.

Яша мне доводится двоюродным дядей. Родился там и прирос к Сибири корнями. Сибирь покидал лишь два раза: когда уходил в армию, и когда после армии дочку в Москву на лечение привозил.

– Я это…, чего хотел сказать… бабка Медведиха померла. В «слепом лесу» ее нашли. Ага. Зверье успело изуродовать. До неузнаваемости. Опознали по кольцу с янтарем. Ага. Теть Аня сказала, позвони-передай. Вот и звоню-передаю.

– …

– …Но ты не серчай. Старики помирают, молодые еще живут, как везде.

Прошлым летом я заезжал в Усть-Ургульку. Так называется деревня. Про старуху говорили там всякое. «Ведьма», «Еретица», «Дура», «Сумасшедшая», но чаще «Медведиха». Еще бы! Зайдет в лес, и со зверьем разговаривает, как с соседями, выйдет в поле – заклинания на траву шепчет, а ночами на Луну пялится, Нечистую силу призывает.

Разговоры свои народ вел шепотом. Лишний раз на глаза ей попадать не стоило. Так что, побаивались, чего там говорить.

Но тем летом разговор у нас с бабкой все же случился. Узнал я, как медведица ее спасла. «Деревенские» удивлялись тогда, чего это злая, нелюдимая, скупая на язык старуха рассказала, наконец, свою «медвежью историю»?

Теперь, спустя год, до меня дошло. После себя она хотела оставить историю, чтобы пошла она в народ, как быль, легенда или сказка, – народ разберется, в каком виде хранить.

Рассказ бабки Медведихи

Дом, где жила моя бабка, стоял на топком месте, подальше от другого жилья. Летом идешь, а под ногами будто одеяло ватное постелили, хвоя слежалась толстым слоем, будто медвежья шкура. А по весне вода там стояла под крыльцом и в подполе, – картошку после зимы успевали вытащить.

«Гнилушка» – дом наш назывался. Нижние бревна не успевали просыхать даже летом.

Как он стоял, – не знаю, дед соорудил сруб на болотах, подальше от всех, – в обиде был на охотников из деревни, они волка его подстрелили. Он его еще волчёнком выхаживал, когда из капкана вытянул. За зиму вылечил. Потом волк к нему в гости приходил. Агась. С благодарностью. Вот так. Я еще на свет не родилась.

Деда не стало. Сгинул на Васюганских болотах. А бабка все ждала его, – даже отказалась переезжать к дочерям, как они замуж повыходили. Моя мама – за городского вышла, а тёть Катя – за деревенского.

Чтобы бабушка сильно не тужила, в семь лет мать меня привезла к ней на все лето. А дом веселый у нас был, с лягушками, зайцами, лисами, змеями – все кружили у нас.

Помню бабушка мне вычитала из детской книжки про наш дом:

«Там, где осина дрожит без ветра — под ногами топь. Где вороньё кружит поутру — там кости лежат».

Все наказывала: из дома ни шагу. Да где там! Разве я ее послушала.

Ну вот!

За огородом у нас начинался березнячек. А за ним «слепой лес», так его называли. Густой, непроходимый лес, с «ведьмиными метлами» (это сучья, сплетённые в гнёзда – прим. Автора). Тропинку к нему отмечали затесами — зарубками на деревьях, но к августу их слизывали «слёзы лиственницы» (это смола, стекающая по коре – прим.автора).

Выходило по правую руку – «слепой лес», а по левую руку – «Пьяное болото». Туда никто не совался. Там только крест торчал. Это бабка деду поставила.

И вот помню, после дождей солнце припекает, а вода не сходит. К лесу доски проложены. Я кукол на поляну понесла.

Гляжу: заяц-беляк. Белый-белый. Я за ним — а это первая примета беды: «Заяц днём по лесу скачет — к лихому. Чёрный — к смерти. Белый — к пропаже». А доски гуляют подо мной, вот и плюхнулась. Вся промокла, кукла вся в грязи, а там, на дороге машина какая-то встала, я подумала: смеются надо мной.

Я – в лес, – думаю, пережду. А там еще что-то померещилось, – я еще дальше. И не в ту сторону. Сбилась с пути у «пьяного болота» — места, где багульник цветёт белым туманом, а воздух сладкий и дурманящий. Заблудилась, а там даже птицы не поют, только кедровки стрекочут тревожно. А «кедровка кричит на болото — не ходи, назад не вернёшься».

Сколько зверья, гадюк, ящериц встретила тогда, как в сказке… Лося видела. Барсука. Соболь пробегал. Про лис вообще молчу.

Видела «дерево с лицом». Есть такая сосна, где сучки напоминают глаза, нос и рот, — как мне бабка рассказывала, так духи дают знаки. Видела и всех зверей тайги, все выходят на дитя посмотреть.

Крест увидела там – подумала: ночью покойники, наверное, хаживают тут. Дальше пошла, пошла по стёжке, заросшей белозором. Куклу потеряла, лицо горит от комаров, а уже вечер, в лесу темнеет раньше, добрела до лежанки из пихтовых веток. И лежала, свернувшись калачиком под пахучими ветками.

Когда стемнело, «зарница» осветила поляну. Я приметы-то потом узнала, а ведь «зарница» была не просто так. По приметам: «Зарница в сухую погоду — леший дорогу метит». Потом еще помню: со стороны болота свет такой мерцает, а я ни с места – боязно. Лежу, дыхание затаила. Шутка ли, в семь лет в лесу одной ночевать. Думала, утром хоть бы косточки от меня остались.

Ночью похолодало, хоть я и накрылась ветками. Потом «шишкотряс», это бурундук у вас называется, застучал по пню. А потом и медведицу увидела. Медведица с рыжим подпалом — не простая, а «берегиня». Таких в старину звали «овдо́нь» — дух-защитник. Я-то тогда не знала, малая была. Сижу, зуб на зуб не попадает, то ли от страха, то ли от холода.

Глаза закрыла, – думаю, не заметит. Да где там! Медведица подошла, подышала на меня, обнюхала. И… улеглась рядом. Лежу – не двигаюсь. А утром проснулась, лежат ветки с дикой смородиной, — завтрак в постель от медведицы. Помню, так я наелась тогда ягод, за всю жизнь столько не ела. Она ж меня и от «шайтан-ягоды» спасла. Волчье лыко, по-вашему, называется.

Ой, никогда не забуду. Теперь весь палисадник у меня в смородине.

Но спасла меня не только медведица. Еще дед Кедрач. Когда меня искали, дед заметил, что «тетерев перестал бормотать», – значит, кто-то за ними наблюдает из чащи. И верно! Люди подсказали ему, что медведицу видели – ведет себя зверь странно: то вынырнет из чащи, то опять скроется. Будто зазывает. Так вот, старик «прочитал» следы и сказал людям: «Медвежий след с притопом — зверь зовёт. Когти наружу — к беде, поджаты — к милости. По следу найдем».

Меня нашли. Когда понесли на руках, сказали, что я пахну прогорклым старым потом. От медведицы запах переняла. Потом всю жизнь его чуяла, когда мне помощь нужна была.

Потом мне сказали, что место моей ночевки не охотники сделали. Я оказалась в «медвежьей постели» — это когда ветки пихты уложены кольцом. Такие «зыбки» медведи делают для своих детёнышей. Но рядом, в шагах двадцати, в буреломе было волчье логово. Никто не поверил, но охраняла меня медведица всю ночь.

А на следующее лето подстрелили ее.

А как погибла она? Летом медведи устраивают лесные лёжки в земле, незаметные такие, сверху ветвями застеленные. Она устроила лёжку недалеко от деревни, километра три в глубину леса. Меня ждала, зачем же еще? Возле лёжки ее и подкараулили.

Потом мужики влезли туда. Проход узкий, а внутри как комната со стенами из веток. На дне была подстилка из мха, веток и коры. Сено медведица натаскала и куклу мою усадила. Целехонькой сохранила. Платьице матерчатое, розовенькое, а остальное: ручки, голова, туловище – деревянное. Думаешь, медведица на память себе оставила? Нет! Меня ждала, для меня сохранила. И вот семь десятков лет все думаю о своей медведице. Скоро мы с ней свидимся.

Старуха кладет руки морщинистые на дубовый стол, камень янтарь в кольце поблескивает.

Старуха поднимается, снимает с гвоздя веревку, на которой висит медвежий коготь, и всматривается в черноту окна. Глаза печальные, видят темноту насквозь, видят, что творится сегодня и даже там, в далеком прошлом. Не снимая с себя лесное украшение, крестит им окно. Может, видит детство свое, где за окном стоит ее медведица.

– И чего ее в лес понесло!? – Яшка врывается в мои размышления. – Жила не по-людски, померла не по-людски. В избе вместо икон – коготь медвежий. Свихнулась бабка, чего там говорить. Крест ей не стали ставить, закопали вон, за кладбищем, на поляне. Как мне объяснили, чтобы Бога не гневить.