Медведь, поднявший Солнце

Словарь Белолесья

Сборник слов и выражений, без которых Белолесье не понять. Здесь за простыми фразами скрываются предупреждения, а привычные термины означают совсем не то, что кажется на первый взгляд.

1. Ош — Медведь

2. Шорыкйол — марийский праздник с обрядами для благополучия семьи, хозяйства и урожая.

3. Команмелна — мучное блюдо марийской национальной кухни. Представляет собой слоёные блины из разных видов муки.

4.Хушпу — чувашский женский головной убор

5. Йын — злой бог-демиург

6. Азырен (Азрин) — олицитворенме смерти

7. Менквы — первая и неудачная попытка небесного бога создать людей. По другой версии, менквы — это духи умерших в лесу людей

8. Черинянь – рыбный пирог или рыбник

И это только начало. Белолесье меняется, а вместе с ним будет пополняться и этот сборник.

Глава 1

Говорят, в бесконечном Белолесье немало тайн. Самая большая из них — происходящее в Медвежьем Углу.

“Исследование Белолесья” А.Т. Громышевский

Утро выдалось морозным. Заря ещё не поднялась над миром. Снегопад закончился, и теперь снежинки, подобно драгоценным камням, переливались разными цветами в свете фонаря. На елях сидели синицы, плотно прижавшись друг к другу. Грелись. Дворник расчищал дорожки от священной рощи к усадьбе. Мария Михайловна помогала расчищать скульптуру Оша1, которую отец вырезал прошлой зимой.

Мария так усердно чистила статую от прилипшего снега, что щёки её горели пунцом, красиво собранная причёска немного растрепалась, но на губах улыбка. Ей всё равно на богато расшитый тулуп, на прическу. На то, что подумают. Марии нравилось помогать, но больше нравился Шорыкйол2. Когда вся деревня собирается у танцевальной избы и встречает Оша и его жену. Когда можно гадать на суженного и варить девичье пиво.

Катерина Михайловна наблюдала за этим всем из окна спальни и невольно улыбалась. Её всегда забавляло то, как сестра берется за любую, самую тяжёлую работу, лишь бы потом, вместе с нянечкой отправиться к торговкам за новыми нитками и иглами для шитья. Задернув штору, Катерина взяла кружку и сделала небольшой глоток. Квас, сделанный Марией, в этот раз вышел больно уж кислым. Катерина скривилась, отставив кружку. Есть не хотелось, потому команмелна3, любезно приготовленные бабой Дуней, остались нетронутыми. За туалетным столиком Катерина не засиживалась. Обычный крем, карандаш для бровей, и всё. Нательная рубаха, вышитая орнаментами родового древа и Матери Сущего, и кафтан, цвета брусники, были приготовлены ещё вчера вечером, и, единственное, что оставалось сделать их надеть. Няня, всегда сидевшая в соседней комнате, помогла с этим. Равно как и с тем, чтобы закрепить хушпу4, доставшуюся по наследству, и покрыть голову.

Спустившись на кухню, Катерина застала там бабу Дуню и несколько кухарок. Было немного дымно, видимо, кто-то из них забыл открыть окошко над печью. Несмотря на то что их Берлога, так называлась усадьба, была построена, как строили в городе, мать Катерины Михайловны настояла на том, чтобы печь осталась деревенской. У которой в отличие от городской, дымоход выходил прямиком в окно. Ей было удобнее готовить в такой, не открывая заслонки и не боясь продымить дом.

Уже на лестнице она услышала восхитительный запах рыбного пирога, черинянь, и свежеиспеченного хлеба. На плите варился кисель, один в один такой, какой варила мать. Кухарки настолько были заняты, что не заметили появление Катерины Михайловны.

— Доброе утро.

— Доброе утро, барышня.

Они все резко бросили дела и склонились. Жестом баба Дуня приказала остальным работать, а сама пошла к Катерине. Она шла, опираясь на трость. Дело было не в возрасте. Несколько дней назад она с Марией ходили за ягодами и тогда как сказала баба Дуня, на неё нашло наваждение:

— Совсем потерялась я, Катенька, — говорила она. — Собирали ягоды с Марией, всё хорошо было. А потом Машенька спросила, не слышала ли я, как кто-то зовёт её по имени. Я смотрела на неё, не понимая ничего. Затем, мне показалось, что менквы за ее спиной зашевелились, пытаясь выбраться из промерзлой земли.

— А моя сестра? Она что-то почувствовала?

— Не знаю. Я толкнула её и сказала бежать не оглядываясь. А менквы словно окружили меня. Куда ни глянь, всюду их лица. Что-то шепчут, нависая надо мной. Рты открыли и зубами деревянными стучат. Ринулась вслед за Машенькой, дак меня схватили за ногу и назад. Сама видишь, вон, руки все ободранные, а про одежку и говорить нечего, только выкинуть. Думала утащат меня, а нет. Успел твой мальчик, спас меня.

Катерине очень хотелось узнать, как её мальчик так удачно оказался по близости. В тот день они не виделись и к отцу Вова не приходил. Или она просто этого не слышала? Пусть Берлога была небольшой и потолки её низкими, а стены казались тонкими, Катерина Михайловна никогда не слышала, как разговаривал отец или как гремела посуда на кухне. Зато она всегда чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Из окна, выходящего на лес. Из самого тёмного угла комнаты она видела жёлтые горящие глаза и звериный оскал. Знала, что на её стуле кто-то сидел. Не раз она просыпалась от чьей-то тихой песни. Но не придавала значения ничему из этого. Она знахарка, а значит ближе к миру иному. Сокрытому от других. Теперь, кажется, значение всё-таки нужно придать.

Баба Дуня села на стул, стоящий у входа на кухню. Катерина Михайловна заметила в её волосах седину и глубокие морщины, как у старухи. Ей едва ли было за сорок. Неужели бабу Дуню настолько потрясло увиденное? Она бормотала себе под нос, постукивая тростью.

***

Катерина прекрасно помнила тот день, когда пришла баба Дуня. День, разделивший жизнь на “до” и “после”. День, после которого отец начал относиться, ко всему происходящему в Медвежьем Углу, по-другому.

То был июльский полдень, с такой дымкой, такой дремотной истомой. Катерина резвилась в саду со своей любимой собакой. Чёрная, словно уголёк, она (собака) выделялась на фоне зеленой травы, а ленты красного бантика, аккуратно повязанного на ошейнике, развевались по ветру.

Катерину зачем-то одели в тёмно-коричневое и распустили волосы. Она думала, что няни наконец поняли, что стирать красные кафтаны им придется каждый день, потому что барышня, как бы ни старалась, всё равно запачкается. А вот с тёмно-коричневым всё, наоборот, носи, им ничего не будет. Она ходила довольная с самого утра, красовалась и крутилась перед каждым, будь то лакей или няня. В зеркала смотреться было нельзя. Их закрыли или спрятали.

Отец с самого утра был хмурым. Приказал женщинам натаскать воды из родника в лесу, хотя вода в их домашнем колодце ничуть не хуже. Потом этой водой заставили умыться и отца, и Катерину. Он не кушал, не поцеловал Катерину, а ведь это был их утренний ритуал. Трубку, которую отец оставил в гостиной, возле читального столика, Катерина поспешила отнести в кабинет, но тот оказался заперт и там кто-то плакал. Ей стоило догадаться кто именно. Катерина заглянула в замочную скважину, но увидела только морду Оша, чучело которого принесли в Берлогу задолго до рождения Катерины и даже её отца, грозно смотрящую прям на неё. Ойкнув, Катерина попятилась назад и поспешила к нянечке. Та попросила её поиграть у себя в комнате, а ещё не пускала в столовую.

Проходя мимо веранды, Катерина заметила, что отец уже сидел с той самой трубкой и смотрел куда-то вдаль, так задумчиво, что невольно хотелось узнать, что он там увидел. Подойдя ближе, заметила его прищур и тяжелые, долгие, выдохи. Ещё она заметила, как в их дом входит много людей со стороны передней. Сложно было не заметить тех, кто приезжал в сопровождении двух, а то и четырёх, поющих женщин. Правда, песня их была похожа на плач.

Она думала, что сегодня какой-то праздник у взрослых, о котором детям знать не стоит. Очередной день чего-то там и все едут поздравлять её семью с чем-то там. Единственное, на что она надеется, это то, что будет много сладостей и большой торт.

Настал обед. Лакей, который был при отце, забрал собаку и отвел Катерину к столовой. Там её встретила нянечка. Когда открылась дверь столовой, гости замолчали, смотря на барышню. Только женщины пели так громко, что хотелось закрыть уши руками. Только бы не слышать этого. Под странную какофонию звуков из перешёптываний гостей и пения женщин, Катерина пошла к отцу. Она только сейчас обратила внимание на то, что няня едва дернула её за руку, чтобы Катерина сделала первый шаг.

Во главе стола сидел отец. Зло шепнув что-то нянечке, он усадил дочь рядом и стал спрашивать, что она хочет покушать. Катерина не хотела. Ей не нравилось то, что стояло на столе. Каша непонятная, похлебка, блины и мёд. Еще и целое блюдце соли насыпали. Фе. Она такое не кушала. Она ела то, что готовила мама. Гречневый суп, например. Кстати, а где мама? Неужели, она так долго собирается? Уже все гости здесь. Только её одной нет. Нет и детей, что странно. На всякие взрослые праздники обычно приводили и детей, авось подружатся. Кто-то коснулся плеча ее отца и Катерине хотелось вскрикнуть “мама”, она даже руки протянула для этого. То была не она. Нянечка. Принесла налобную повязку с монетами. Отец повязал её неправильно, закрыв родовой знак, Катерина хотела повязать правильно, но её схватили за запястье, опуская руку.

Где-то рядом прозвучал звон хрусталя и люди обернулись, нянечки и лакеи отошли от стола к стенам, готовые исполнить любую прихоть. Отец сел за стол, снова, тяжело вздохнул, смотря перед собой и сказал:

— Сегодня я собрал вас здесь по весьма печальному поводу. Утром скончалась моя жена. Все мы помним её, как прекрасную женщину. Хорошую жену, подругу, мать. Как ту, которая никогда не откажет в помощи. Ту, которая заботится о своем народе. Вот тебе соль, мёд и блины, будь сыта и довольна.

Все гости повторили за отцом. Только после этого из дальнего угла донеслось:

— А говорят, что это из-за...

— Мало ли что говорят злые языки? Главное, что говорю я. Лучше попросите мою жену передать вашим родственникам, что вы живы и здоровы.

Гости закивали, вытирали слёзы, а отец продолжал и продолжал. Продолжали петь женщины, а Катерина смотрела на них всех и не понимала, что происходит. Почему всем так грустно и, почему все в такой же одежде, как и она сама?

“Что значит скончалась?”

Отец погладил по волосам. Дернувшись, Катерина словно испуганный котёнок смотрела на него. Тело пробрала мелкая дрожь. Что-то происходит. Что-то непонятное. Из угла, где стоял резной Ош, поползли тени. По потолку, стенам и полу. Спрятались меж досок. Никто даже глазом не повёл.

Потом они все вместе поднялись на второй этаж, в большую гостиную. Которая, к слову, оказалась не такой уж большой. Те, кто не вместился, остались ждать у входа, на лестнице, веранде и в столовой. Посреди гостиной стояла прямоугольная деревянная коробка, как Катерине тогда казалось. Внутри лежала мать. Она была очень странного сине-зеленого цвета. На этом фоне очень сильно выделялись её чёрные волосы. Это, как бы странно ни звучало, единственное яркое пятно, среди белого и сине-зелёного цветов. Даже орнаменты, вышитые красным, не выделялись так сильно.

Катерина подошла ближе, — отец подвёл, — заглянула внутрь. В руках у матери был мешочек, а в нем остриженные ногти. Мать собирала их столько, сколько она себя помнила. Она говорила, что с их помощью, можно по отвесным скалам добраться до Модар Югыда, загробного мира. Туда, где небо соприкасается с землёй. Зачем-то ей положили ещё и палку, почти во весь рост. Позже отец, конечно, объяснил, что люди переходят в какой-то лучший мир, опираясь на эту палку, чтобы не упасть в кипящую смолу. Только после этого мама будет взбираться по отвесной скале, до входа в загробный мир.

Вдруг лакей открыл перед отцом шкатулку. Отец достал нож и провел по шее, рукам и груди. После он замахнулся, и Катерина ринулась к маме, накрыла её собой. На глазах выступили слёзы.

— Я сказал, чтобы вы держали её подальше от гроба.

В голосе отца не было злости. Он хотел скорее всё закончить. Катерину отвели ближе окну, она лишь услышала, как лезвие ножа вошло в дерево, немного его расколов. Вода, стоявшая на подоконнике, пошла рябью. А женщины ещё громче запели о том, какая у Катерины хорошая мама. Коробку стали закрывать и, Катерине не понималось почему. Зачем закрывать её маму? Она же просто спит. Кинувшись к ней, растолкав гостей и чуть не сбив с ног отца, закрыв собой, она нахмурила брови. Никто не тронет маму! Никто не закроет! Ей же будет страшно. Зачем они хотят сделать так? Нянечки пытались оттащить Катерину, но не смогли.

— Сколько раз я должен повторить, чтобы до вас дошло?

— Ни сколько. Она её мать и ты, барин, как никто другой, знаешь что значит лишиться матери в столь юном возрасте, — подошла женщина, погладила по волосам, заглянула в глаза. — Идём со мной, Катенька. Твоей маме нужно отдохнуть. Её ждёт долгий путь.

— Я же увижу её снова? Пообещай.

Катерина обращалась не к женщине, а к отцу. Он достал из кармана спички, зажёг одну, прикрыв глаза, сказал:

— Обещаю. Вот мой огонь горит, и я говорю тебе правду. И, если я соврал, то пусть этот огонь покарает меня.

Гости стояли в изумлении, таращась на Катерину с отцом и переглядывались между собой. Никто не знал, чем может обернуться клятва, данная в такой ситуации. Даже несмотря на то, что отец воткнул нож в лавку, на которой стояла “коробка”, чтобы больше никто не “скончался”, неприятное чувство повисло в воздухе. Спичка потухла. Мама громко выдохнула, чем напугала Катерину. Она вскочила, попятилась и врезалась в отца. Он взял её за плечи, гости охнули.

— Всё. Теперь твоя жена, барин, точно отправилась в долгий путь. Идём, девочка.

Отец взял женщину за локоть и сказал шёпотом:

— Научи мою дочь всему, что знаешь сама. Прошу тебя...

Он запнулся на полуслове, затем замолчал. Женщина кивнула, ничего не ответив.

В малой гостиной бегала собака, громко тявкая. Пытаясь привлечь внимание, она дёргала зубами рукав кафтана Катерины. Её шерсть встала дыбом, хвост дрожал. Катерине не хотелось играть. Она смотрела в окно, где "коробку" или гроб, как выразился отец, с её мамой увозили на телеге в сторону леса.

— Скажи, что будет с моей мамой?

Женщина замолкла. Провела пальцами по пожелтевшей странице, остановившись у самого края, и с хлопком закрыла книгу. Катерина вздрогнула, сжала подол кафтана. Задержала дыхание. Собака прижала уши и хвост. Замолкла. Не дожидаясь команды, она легла на соболиную шкурку.

— Я постараюсь объяснить, девочка.

— “Скончалась” — это плохое.... плохое что-то, да? Это больно?

— Нет, милая. Это означает, что ты оставляешь жизнь здесь, чтобы продолжить жизнь иную.

— Зачем маме меня оставлять? Она же любила... Она обещала не уходить.

Катерина вытерла рукавом слёзы. Женщина вскинула брови и слегка улыбнулась. Отложив книгу, она присела ближе к Катерине. Погладила её по волосам, заправляя прядь за ухо.

— Так решаем не мы, девочка. Есть воля выше нас. Йын5, сын Матери Сущего, отправляет своих помощников наводить порядок на земле. Всё худое — то, что нарушает равновесие, то, что несёт зло или выходит за пределы отведённого срока, — он забирает к себе, в Модар Югыд.

— Мама хорошая! Она добрая!

Катерина вскочила, закрыла ладонями уши, стиснула зубы. Хотелось закричать ещё громче, но горло сдавило.

— Зачем ты врёшь? Кто ты, чтобы так говорить про неё?

Она надула губы. Женщина похлопала по сиденью дивана, приглашая присесть.

— Дуня. Знающая. Слушай, я расскажу тебе одну историю. Там, где лес тянется корнями вглубь снов, где под землёй спит старая кровь, жила Йоко. Избушка её скрючилась, крыша сгнила, а внутри — тьма, сырая, липкая, дышащая.

Катерина не шелохнулась.

— Она знала где растут редкие травы. Шептала на раны так, что от тех не оставалось и следа. Помогала с урожаем и обучала женщин ткать. Девочки просили Йоко погадать на суженного. Женщины, не познавшие счастья материнства, просили о ребёнке. Люди шли к ней — кто с почтением, кто со страхом, но шли. Она просила немного: помнить старые заветы, не губить леса, не забывать тех, кто был до них. И вот. На пороге оказалась барыня. Измученная, вся в слезах.

— Спаси меня, — шептала она. — Спаси мой род.

Йоко оглядела её с головы до ног, но не вымолвила ни слова. Барыня задрожала, как осиновый лист:

— У барина... Нянька моего сына... Если она родит, то я стану никем. Прошу, помоги. Я отплачу.

Катерина потупила взгляд в пол. Отчего-то ей стало жаль барыню.

— Йоко тоже любила барина, — кивала Дуня. — Без страха, без цепей на сердце. Ей не нужны были его имя, дом и наследник. Только барин. Только чтобы посмотрел на неё так, как на ту девку.

— За это ты отдашь мне всё, что имеешь.

Барыня кивнула слишком быстро, не спрашивая, что именно. Йоко шептала заговор. Слова вплелись в ткань мира как нити, меняя предначертанное. Воздух в избушке словно пропитался дёгтем. Барыня стояла на пороге, кусая губы, её грудь вздымалась от рваного дыхания. Йоко шарила по полкам, высыпая травы в деревянную чашку. В нос ударил резкий запах — смесь горечи и чего-то прелого, как в подвале, где давно не бывает света.

Она камнем растерла травы, шепча себе под нос что-то шипящее, вязкое, от чего барыню бросило в озноб. Собрав их в мешочек, наказала барыне заварить и выпить и няньке, и себе.

— Себе? — она сглотнула.

Йоко медленно кивнула.

— Он же...

— Будет. Да. Всё, как ты просила.

Барыня упала на колени, целуя руки Йоко. Не услышала в её словах подвоха. Через три дня нянька, выпив настой, упала замертво. Всё было так, как просила барыня. Муж остался с ней, только вот лишился всех чувств. Он всё чаще говорил, что его зовёт лес. А она зачахла, превратившись в старуху. Даже сын её не узнавал. И никак она не могла дух испустить. Тогда явился Йын, расспросил барыню, что случилось. Она рассказала, что Йоко обманула её. Что превратила их двоих в блуждающих духов. Разозлился Йын на Йоко, обратился в барина и отправился к ней.

А Йоко ждала. Барин должен был прийти. Должен был понять. Увидеть. Она знала, что он слышит её зов – ведь она вложила в заговор всю свою силу. Йоко освободила для него дорогу. Барин должен был прийти. Для него она не гасила очаг, чтобы он шёл на свет.

Когда барин оказался на пороге, она замерла.

— Ты пришёл.

Сердце билось, как птица в силках.

— Я не понимаю, что со мной...

Она шагнула вперед, взяла руку и прижалась к ней щекой.

— Всё пройдёт. Ты теперь со мной.

— Спаси меня, Йоко. Азырен6 по пятам идёт за моей женой. Я сгубил её.

— К чему спасать? Всё уже решено, свет мой, — Йоко провела рукой по щеке барина.

Он покачал головой.

— Ты свободен, — голос её дрогнул. — Ты же не любишь её.

Йоко потянулась к нему. Губы барина, наконец, коснулись её. Это был поцелуй, которого она ждала всю жизнь — горячий, глубокий, исполненный мольбы. Йоко сжимала его плечи, боялась, что он исчезнет. Но вдруг что-то изменилось. Его прикосновение стало чужим, в нём появилась ледяная отстранённость. Йоко открыла глаза и вздрогнула — взгляд его был пустым, слишком строгим, слишком… нелюдимым.

— Что с тобой? — выдохнула она.

Йоко отпрянула, осознавая, что в этом поцелуе не было любви. Она хотела крикнуть, проклясть, оттолкнуть его. Но застыла на месте. Сердце бешено колотилось.

— Ты не он.

— Кто же я тогда, свет мой?

Голос звучал мягко, однако в нём сквозила насмешка. Йоко замотала головой. Всё должно быть не так. Он шагнул ближе, не сводя с неё взгляда.

— Что такое? Страшно? — его ладонь мягко скользнула по её щеке, но прикосновение оказалось ледяным, как у мертвеца. — Ты знала, что это обернётся бедой, но всё равно соткала заговор.

Рука его резко опустилась, сжала горло. Йоко хватала ртом воздух, пыталась вырваться, но пальцы сомкнулись крепко, словно капкан.

— Я... делала... и... люб... — прохрипела она.

— Нет. Ты делала из зависти и ревности.

Он отпустил её и Йоко упала на пол. Доски под ней затрещали, ломаясь пополам. Из-под них вырвались корни деревьев, опутывая её с ног до головы. Йоко чувствовала, как тело тянет во все стороны. Она выгнулась дугой, пыталась закричать. Нос вытянулся, скрючился. Мох облепил ресницы, не позволяя открыть глаза. Ногти превратились в жуткие когти.

Йоко забилась в конвульсиях, чувствуя, как что-то чужеродное переплетает её кости, выворачивает их, ломает, лепит заново. Грудь рвануло болью, изо рта вырвался сдавленный хрип. Она попыталась стиснуть зубы, но те, тяжёлые, холодные, с глухим звоном ударились друг о друга. Железо.

Корни рассохлись, надломились. Йоко освободилась, пыталась отползти.

— Ты перешла черту и должна заплатить.

Она тихо застонала, пытаясь нащупать его рукой.

— Я бы мог... Мы бы... Но нет. — Он говорил не с Йоко, а с собой. Опомнившись, взял её ладони в свои. — Теперь ты знаешь, что обманом не получить любви.

Он растворился, оставив её в одиночестве.

С тех пор Йоко живёт в своей избушке, в затхлом полумраке, пряча лицо от света. Но в сердце её всё ещё тлеет надежда — вдруг кто-то придёт и полюбит её?

— И кто-то её полюбит? Папа?

— Нет, моя милая. Никто уже Йоко не полюбит. Она хотела вновь провернуть содеянное. Как видишь, ничего не вышло.

— А мама?

Смотря на Дуню сверху вниз, Катерина пригляделась к её пальцами. Ногтём она ковыряла кожу рядом с ногтя. Дуня открывала рот, чтобы что-то сказать, но слов не находилось.

— Она сделала, что могла, — сказала наконец.

— И этого не хватило?

Дуня отрицательно покачала головой.

— А что нужно сделать, чтобы хватило?

Дуня смотрела на неё долго, задумчиво. Не отвечая, встала, огляделась, будто что-то искала. Потом вытащила из поясного мешочка спутанные нитки, крошечные веточки сушёных трав, кусочек бересты.

— Я научу тебя. Чтобы однажды ты смогла защитить тех, кого любишь.

***

— Как спалось, девочка?

— Хорошо.

— А мне — как на иголках. Всю ночь ворочалась. Хоть бы раз без треволоки этой.

— Расскажешь? Дурное что?

Баба Дуня только махнула тростью, встала и, ворча себе под нос, вышла из кухни. На ходу велела кухаркам не мешкать. Катерина Михайловна заглянула в корзинки, проверяя, всё ли сложено.

Катерине подали шубу. Помогли одеться. Взяв корзинку, она вышла на задний двор. Там, в их молельной роще, Катерина опустилась на колени перед вековым пнём. Достала из маленькой корзины утку и собственный ритуальный нож. Катерина осторожно положила её на пень. Взяла нож, его лезвие блеснуло на фоне тусклого света. Одним движением она извлекла нож, и в тот же миг, едва коснувшись шеи, кровь потекла. Утка замерла. Катерина закрыла глаза, сложила ладони и заговорила:

— Матери Сущего, что мир сотворила. Сыновьям твоим, что облик ему предали. Земле, что держит нас, Ветру, что дыхание дарует, Огню, что сердце согревает, Воде, что след смывает. Оглянись, Древняя, взгляни на дочь свою. Прошу лишь, чтобы дорога была верна, а руки мои не дрожали, когда время придёт. Пусть тьма не возьмёт тех, кто мне дорог. Если расплата нужна – возьми, что положено. А я буду служить тебе, как должна.

Катерина подняла голову, инстинктивно ощущая, как что-то вокруг неё стало плотнее, как воздух затянулся. Внезапно, в глубине рощи, треснула ветка — резкий звук, который ощущался не только в ушах, но и в самой груди. Она замерла. Всё вокруг стихло, как будто само время замедлило свой бег. И вот, едва заметно, но абсолютно ясно, она почувствовала на себе взгляд — не живой, не человеческий, но глубокий и древний. Где-то там, в самой темной тени деревьев, её кто-то наблюдал.

Катерина медленно протянула руку, доставая из поясной сумки огниво. Спокойно, не поддаваясь страху, она зажгла огонь, и его тёплый, жёлтый свет сразу стал рассеивать тень вокруг. Загадочное присутствие исчезло, словно растворившись в темноте. Вновь наступила тишина, но теперь она была другая — без угрожающего взгляда, с ощущением, что кто-то отвернулся, оставив её в покое.

— Вот мой огонь горит, и я говорю тебе правду. И если я соврала, пусть этот огонь поглотит меня.

Не медля, она поспешила выйти из рощи, чувствуя, как её шаги становятся быстрее, а дыхание — учащённым. Чем дальше она уходила, тем сильнее тянуло её назад, но она не осмеливалась повернуться.

***

Утро Марии началось задолго до зари. Она всю ночь ворочалась в предвкушении, не находя себе места. Вечером, накануне праздника, когда дом наполнился запахами трав и пекущихся пирогов, она с Катериной гадали на суженого.

Тени по стенам плясали от дрожащего огонька свечи, а сердце колотилось в ожидании. Катерина запела, и её голос был немелодичным, похожим на скрип. Мария, поджав губы, посмотрела на сестру. Катерина не умела петь. Никогда. И Марии становилось всё труднее не показывать своего недовольства. Однако судьба волновала её больше. Кольца, опущенные в воду, то плавали рядом, то убывали в её темную глубь, создавая странное ощущение. Мария вглядывалась до рези в глазах, но видения ускользали, оставляя только зыбкое предчувствие чего-то большого, грядущего, неизбежного.

Катерина надела кольцо Марии себе на мизинец. Та кивнула. Прикусив губу, она всё думала, как же правильно задать вопрос.

— Кто мой суженный?

Вода зашевелилась, из её глубин возникло неясное очертание — силуэт мужчины. Лицо было размытым, и его черты изменялись, как тень от пламени. Сердце Марии заколотилось быстрее, её глаза не могли оторваться.

— Кто это? — едва слышно спросила она, не отрывая взгляда от воды. — Почему я не вижу его лица? Убери руки.

Силуэт исчез также быстро, как и появился. Мария вскочила, вцепилась в миску. Катерина замолкла.

— Почему ты не убрала руки? Я же попросила.

— Скажи спасибо, что я вообще взялась за это. Отец наказал не гадать тебе.

— Врунья! Просто хочешь чтобы...

Катерина смотрела на неё исподлобья.

— Договаривай.

Мария сжала кулаки. Ей хотелось сказать — чтобы я осталась одна, чтобы он выбрал тебя, как всегда. Но язык не повернулся. Она снова взглянула в воду. Только кольца, покачиваясь, отражали свет свечей.

Мария торопилась, стремясь поскорее уйти оттуда, где ей стало душно и тягостно. Она пересекла широкий холл и нырнула в полутемную малую гостиную, направляясь к лестнице. На узком пролёте навстречу ей поднялся высокий мужчина. Она попыталась быстро проскользнуть в сторону, но он шагнул туда же. Они замерли.

Мария сделала движение в другую сторону — и он повторил её манёвр.

— Простите, — она сделала шаг назад.

— Что вы! Что вы! Дамы вперёд.

Он прислонился спиной к периллам, пропуская её. Мария быстро кивнула и сделала шаг вперёд, стараясь не задеть его. Но лестница была узкой, и между ними оставалось слишком мало пространства.

— Не подскажите, как кабинет барина найти?

— А вы по какому вопросу?

Мария спросила слишком грубо. Как Катерина. Она не привыкла так говорить, особенно с незнакомыми людьми. Слова вырвались быстрее, чем она успела осознать, и тут же её охватило смущение.

— По научному.

Мужчина то ли сделал вид, то ли на самом деле не заметил резкости.

— Идёмте. Здесь вы точно его не найдёте.

Он подал Марии руку и она, непривыкшая к подобному, непонимающе уставилась на его ладонь. Мужчина заметил замешательство. Легко мотнув головой, он слегка улыбнулся, как будто понимая её неловкость, и, казалось, показывал взглядом, что всё в порядке. В его выражении не было ни насмешки, ни раздражения, только спокойное терпение, как если бы он привык к подобным моментам.

Мария почувствовала, как лицо залила краска. Она сама растерялась, не зная, как реагировать. Всё, что могла — робко протянуть руку в ответ, хотя внутри ещё ощущала странное смущение, как будто этот жест нарушил привычный порядок мира.

Так они дошли до самой дальней комнаты Берлоги. Потолки здесь были ещё ниже. Невысокая Мария, встав на носочки, почти касалась их кончиками пальцев. Остальным приходилось нагибаться. Отец говорил, что так сделано специально. Что все, кто приходит в Медвежий Угол обязаны склониться перед его хозяином. А вот Катерина рассказывала, что это великаны, жившие во времена Долгой Зимы, забирают то, что было их по праву. Что Берлога постепенно уходит под землю. Мария обычно не дослушивала до конца. Ей было жаль великанов. Жаль, что их изгнали.

— А что это такое интересное у вас вышито на повязке?

Мужчина наклонился ещё сильнее, чтобы разглядеть узор.

— Символ нашего рода.

Он отпустил её руку. Открыв записную книгу, торопливо сделал набросок повязки и самой Марии.

— Зачем вам это? — спросила она, всё ещё не отрывая глаз от его движений. — Вы что-то исследуете?

Он поднял голову, и их взгляды встретились. Его глаза были тёмными и проницательными, а улыбка — лёгкой, едва заметной.

— Ну, да. Я записываю всё, что может иметь значение. И ваш род не исключение. Символы, наследие... Это многое может рассказать, если понять, как читать между строк.

Мария не знала, что сказать. Она почувствовала себя странно: его слова, как и взгляд, были проникновенными, но не давили, не заставляли чувствовать себя под прессом.

— Мы не такие уж особенные, — сказала Мария, пытаясь увести разговор в сторону. — Здесь кабинет от... Барина.

Мужчина слегка кивнул, делая последний штрих в своём рисунке.

— Не могу согласиться с вашими словами. Есть в вас что-то особенное.

Когда он попытался открыть тяжелую дубовую дверь, та не поддалась. Потянул её ещё сильнее, но дверь двигалась медленно, сопротивляясь.

— Эта дверь всегда такая, — тихо сказала Мария, наблюдая, как его усилия остаются без результата. — Отец говорит, что она защищает то, что внутри.

Мужчина посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, которая казалась одновременно забавной и уважительной. Он снова потянул за ручку, и на этот раз дверь, наконец, поддалась, с тихим и мучительным звуком.

— Это странно, — сказал он, шагнув в комнату. — Всё в этом доме кажется таким… живым.

Мария осталась на пороге, не двигаясь с места. Её взгляд случайно упал на чучело Оша, стоящее в углу комнаты. Он казался таким живым, что Мария невольно сделала шаг назад, словно пытаясь избежать взгляда. Её тело замерло, но мысли метались, не давая покоя. Внезапно всё вокруг словно притихло. Тени по стенам стали глубже, и воздух в комнате утратил свою лёгкость. Мария продолжала смотреть на чучело, не в силах оторваться.

Ош был огромен, с раскинутыми лапами, будто готовый броситься. Шерсть давно утратила прежнюю пышность, но всё равно оставалась внушительной, как и его поза, застывшая в жуткой неподвижности. Взгляд проникал в самую душу, заставляя чувствовать, как каждый нерв в её теле начинает натягиваться, как струна, готовая порваться.

Мария почувствовала холодный пот, выступающий на лбу. Голова начала кружиться. Это было странное чувство — не физическое, но словно что-то в её внутреннем мире сдвигалось с места, как если бы комната сжалась, а она сама стала незначительной, почти беспомощной. В этом взгляде было что-то чуждое, неестественное, что-то, что не должно было бы находиться в этом доме.

С усилием оторвав взгляд от чучела, Мария глубоко вздохнула и попыталась заставить себя повернуться, но ноги не слушались. Что-то сковывало её тело, не давая двигаться.

Дверь за мужчиной закрылась, и Мария будто очнулась ото сна. Взгляд её сразу стал ясным, но ощущение оставшейся тяжести в воздухе не исчезло.

— Всё в порядке, Машенька? — баба Дуня взяла её за плечи. — Бледная, что поганка.

Она быстро встряхнула головой, стараясь не выдать своего состояния.

— Да, да.

— А я говорила, что гадать тебе не нужно. Не слушаешь меня.

На кухне баба Дуня налила молока с мёдом и поставила пирожки с вареньем. К горлу подкатил ком. Мария отодвинула тарелку с пирожками подальше, те задели кисе с вареньем. Бордовое пятно быстро растеклось по белой скатерти. Баба Дуня охнула и тут же вытерла варенье полотенцем.

— Скажи, чем я хуже? Я тоже хочу про жениха знать. Вот Катерина... Все знают, кто суженый её. А я? Я так и останусь в девках?

— Машенька, девочка моя, не останешься. Увидела кого-нибудь?

— Как я могла увидеть, когда Катерина рукой закрыла?

Она чувствовала себя словно в ловушке, пойманная неведомым ожиданием. Невозможно было сказать, почему ей так больно. Почему тот взгляд, тот момент, когда она не успела разглядеть, терзал её больше, чем всё остальное.

— Значит сам тебя найдёт. А может уже нашел?

Баба Дуня указала взглядом на дверь.

***

В комнату вошла няня и Мария тут же вылезла из-под теплого пухового одеяла. Няня помогла одеться, сделать причёску и заправить кровать. Не завтракав, Мария выпила только сок из брусники и морошки.

Возле статуи, она принялась счищать снег. Варежки быстро намокли, но Мария не останавливалась. Нужно было помочь всем, чтобы быстрее пойти к танцевальной избе. Там уже наверняка собрался народ. Девушки и женщины накрывали на стол. Мужчины заготавливали дрова, на случай, если изба остынет. А юноши решали жеребьёвкой, кто же поможет Медведю дорогу из леса в поле найти.

— Барышня, — обратился дворник. — Что же вы взялись за это? Сейчас я закончу и сам всё тут сделаю.

— Да ладно, — Мария отмахнулась. — Мне несложно.

Она заметила взгляд сестры. Неприятно под ним, суровым каким-то или надменным. Катерина Михайловна никогда не делала такого. Она могла помочь бабе Дуне на кухне, могла убрать у себя в комнате, но, чтобы быть здесь, с лакеями, — невозможно. Отвернувшись от окон, Мария присела на корточки. Вот он, Ош. Бурый, красавец. Мария широко улыбнулась.

Она встала перед ним, её голос был тихим, почти неслышным, но каждое слово было произнесено с полной верой:

— Прошу тебя, пошли мне суженого. Того, кто будет рядом, кто поймёт меня.

Мария замолчала, чувствуя, как тяжело и пусто становится в груди, и, не отрывая взгляда от чучела, ждала, надеясь на ответ. Подождав немного, Мария предложила пойти в город. В передней она заметила, как Катерина уходит в священную рощу. Это означало, что им всем придется её ждать.

***

Вова надел кафтан, подвязывая его поясом. Пьяска вышла из кухни, смерила его взглядом с ног до головы — цепко, оценивающе. Вытерла руки о передник, оставив на светлой ткани тёмные следы. На мгновение её пальцы задержались на подоле, словно собираясь с мыслями. Он заметил, как мать сутулилась — плечи опущены, спина напряжена, будто держит на себе груз, который нельзя сбросить. Под глазами пролегли тени. Устала.

—Уходишь?

Она свела брови на переносице, губы сжала в тонкую линию. Вова смотрел на неё краем глаза, делал всё неторопливо. Мать прислонилась спиной к косяку, сложив руки на груди. Молча наблюдала за ним. Дышала тяжело, сердито.

— К ней?

— По делам.

— Ишь ты! Дела у него. Мать и так и сяк вертится, а он бежит, сломя голову, к какой-то... бабе.

— Она не баба. Я не к ней. Вернусь раньше, чем ты закончишь.

— Да что ты говоришь? Врёшь — да не завирайся.

Пьяска резко оттолкнулась от косяка. За ней потянулся шлейф запаха выпечки и теплого молока. Вова невольно принюхался. Тут же всплыло воспоминание из юности, когда всё было иначе. Отец сидел на лавке, распутывая рыболовные сети, мать хлопотала у печи. Они говорили о чём-то своём и смеялись. Марта, совсем кроха, крутилась рядом, пытаясь стащить кусочек пирога. Её останавливало только то, что он был горячим. Или то, что мать замечала это.

Вова услышал лишь обрывок фразы, когда она ушла обратно:

— ... Или ты теперь, как она?

— Объяснишь?

Вова уставился на Пьяску. Она казалась спокойной — прямая спина, ровные движения. Но звук ножа говорил об обратном. Вова всё ещё ждал, пока мать посмотрит на него. Скажет, что не так. Не выдержав, он разулся, снял тулуп и сел по правую руку от неё. Обвёл взглядом кухню. Та казалась пустой, несмотря на их с матерью присутствие. Вова повёл плечами, отгоняя лишние мысли. Теперь всё по-другому.

Пьяска закусила губу. На глаза навернулись слёзы, она быстро моргнула, не давая им скатиться по щекам. Одна всё же вырвалась и упала на доску, оставив тёмное мокрое пятно. Мать тут же вытерла лицо и продолжила резать рыбу. Будто ничего не произошло.

— Ну? — спросил Вова, наклонив голову набок.

Пьяска отвернулась. Всхлипнула. Вова внимательно разглядывал её напряжённые плечи и побелевшие костяшки на пальцах. Пытался понять, что с матерью, но та упрямо молчала, избегая его взгляда. В котелке кипела похлёбка. Булькая тихо и неспокойно. Над печью покачивались связки трав, тихо шурша, словно перешёптывались между собой. Воздух в кухне стоял тяжёлый, вязкий, пропитанный теплом и чем-то ещё — невысказанным, напряжённым, готовым сорваться в любой момент. Нужно было терпеть, иначе мать точно ничего не скажет.

— Ты... — начала она, но тут же затихла, — Теперь с ней. А я одна... Приходишь домой и даже не спросишь, что со мной, как я. Может мне помирать завтра, а ты не знаешь ничего?

— Не помрешь. Что за глупости? — он потёр переносицу.

— Володя, — Пьяска чуть присела, взяла его лицо в свои ладони. — Я хочу чтобы мы были семьёй. Как раньше. Чтобы и Марта была здесь, и отец. Помнишь?

Мать едва заметно улыбнулась, глядя прямо на Вову, но тут же осеклась. Губы дрогнули, улыбка испарилась. Она резко отстранилась, убрала руки, и её лицо вновь застыло в привычной суровой маске.

— Не нужно было разрешать тебе её увозить.

— Ты знаешь почему я это сделал.

Когда у матери не получалось удержать Вову, то она неизменно припоминала, что он зря увёз сестру из Медвежьего Угла. Намекала, что только ей Пьяска и была нужна. Хитро. Удобно. Вову это веселило. Иногда. Она старательно обходила стороной тот факт, что сама умоляла именно так и поступить. Поставив на кон всё, что есть.

— Знаю и жалею. Может быть, тогда ты бы чаще оставался дома.

— Ма...

— Вов, я же места себе не нахожу, когда тебя нет. С колен не встаю. Молюсь. Мне так страшно за тебя. Вдруг случится что? Вдруг эта твоя барышня приворожить хочет или, того хуже, убить? Ты пойми меня. Ведь неспроста она к себе зовёт, неспроста поит тебя отварами.

Она сделала пару шагов к столу, провела ладонью по шершавой поверхности, будто проверяя, всё ли на месте.

— Пожалуйста, не сегодня.

— Конечно, — недовольно фыркнула Пьяска. — Как скажешь.

Рыба с глухим шлепком оказалась в миске. Последующие действия мать выполняла нарочито громко, чтобы Вова понял, как она недовольна им. Нож звякнул о деревянную доску, соль посыпалась щедро, с излишним размахом. Пьяска втирала её в рыбу грубо, с нажимом. Вове казалось, она не могла принять, что ему может быть необходим ещё кто-то. Что сын может испытывать к чужому человеку больше, чем просто симпатию.

Какая муха её укусила? Вчера всё было хорошо. Они же сидели и пили молоко с мёдом. Разговаривали.

— Завтра Ош спустится с неба. — говорила мать. — Все красивые, нарядятся, пару себе искать будут. Не хочешь тоже? Традиция всё-таки.

— Какой смысл? — поставил Вова кружку на стол. — Мы же не дети.

— Пусть будет, по-твоему, — Пьяска похлопала его по плечу. — Никогда не слушаешь. Надеюсь, Матерь тебя простит и будет милостива.

Сейчас мать была вся из игл, концы которых источали яд. Смотрела на него волком, голодным таким, который добычу в угол загнал и ждёт момента, когда она потеряет бдительность, чтобы добить.

— Чего смотришь? На-ка, заверни рыбу в блины.

Вова всё-таки помог. Нехотя. Барин будет недоволен опозданием. Да и ещё по такому глупому поводу. Не мужское это дело, а бабское, как он говорил. Вова не мог согласиться. Просто потому, что ему и самому приходилось готовить еду. Как раз когда мать слегла, после отъезда Марты.

— Ше-ве-лись, Во-ва.

Команмелны разваливались и рвались в руках. Он старался делать быстрее, чтобы избавить себя и мать от мучений. Чем больше Вова спешил, тем сильнее они рвались, а рыба из них выпадала миску. Пьяска, не вымолив ни слова, приготовила корзинку. Сунула в поясной мешочек горсть гороха. Терпеливо ждала, когда Вова завернет последний блин. Будто он всё ещё ребёнок.

Когда Вова закончил, мать придвинула корзинку ближе, не глядя на него. Вова натянул кафтан, поправил пояс и шагнул к двери, собираясь выйти на улицу.

— Володь, — окликнула Пьяска.

Он молча развернулся, прикрыв глаза.

— Ты опять всё испортил.

— Ага.

Дверь захлопнулась. Свежий морозный воздух ударил в лицо, отчего по телу пробежали мурашки. Мороз пробрался под рубаху, кусая кожу. Для Медвежьего Угла — привычное дело. Но хотелось обратно в избу. К теплу. Нет. Лучше Вова здесь помёрзнет, чем услышит ещё тысячу упрёков в свою сторону.

Подкурив сигарету, он устремил взгляд куда-то вдаль. Наверняка Солнце еще ворочалось в водах горного озера, лениво перекатываясь с бока на бок. А там, где лес макушками деревьев упирался в небосвод, из-за горизонта поднимались облака, словно то было мягким одеялом, укрывавшим огненный шар от зимнего холода.

Вова огляделся по сторонам. Было тихо. Лишь редкие прохожие, спешащие к площади, да ветер, гонявший поземку, нарушали спокойствие. Пьяска вышла из дома, сунула в Вове в руки корзинку и они двинулись вслед за остальными. Снег хрустел под ногами. Расчищенные, а точнее протоптанные людьми, дорожки, словно паутинки, тянулись от окраин. Один за другим гасли внутри домов огни, закрывались двери на тяжёлые большие замки. Следов на снегу становилось всё больше.

Пьяска бурчала что-то себе под нос и Вове казалось, что для неё праздник не больше, чем формальность. Дань семейной традиции, которую она так боялась нарушить. Он, зажав в губах сигарету, придерживал мать за руку, чтобы та не поскользнулась. Но Пьяска тут же выдернула ладонь. Пройдя Торговый ряд, Вова услышал, как его окликнули.

— Ты чего не оборачиваешься? Я же тебя зову, — тяжело дыша говорил знакомый.

Вова едва заметно кивнул в сторону матери, знакомый взглянул на неё, приветственно помахал рукой. Но Пьяска лишь горделиво вскинула голову.

— Вовка, ты чего не забрал-то шкатулку? Я мастерил-мастерил. К сроку сделал.

— Дела. Ты же взял её с собой?

— Конечно, — он достал её из внутреннего кармана. — Во, гляди какая.

Пьяска цокнула и пошла вперёд. Вова докуривал, выдыхая дым вместе с паром. Серый клубок рассеивался в морозном воздухе, таял, не успев подняться выше.

— Чего это с ней?

— Неважно. Давай шкатулку.

— Еще три заячьи шкурки.

— Хорошо. После праздника отдам.

Они пожали руки и поспешил за матерью.

Из дневника А.Т. Громышевского

Добраться до Медвежьего Угла — это как если бы кто-то сказал: «Сходи туда, не знаю куда». Серьёзно. Если бы не князь — я бы и не поехал в эту глухомань, будь она трижды исследованной. Ну, начну с самого начала.

Я как бы не просился на приём. Сидел себе спокойно, бед не знал — если не считать будущих академиков. Те, строго говоря, соображают как мухи в сиропе. Слова из них не вытянешь, зато как речь зайдёт о том, чтобы увильнуть от экспедиции — сразу и находчивость, и энергия появляются. Галдят хуже староморских чаек.

Ладно, к приёму.

Читал я как раз лекцию. Что-то про вымершую животину. Огромную, судя по костям. Наши предки, как водится, не нашли ничего умнее, чем наделить её божественными функциями. Якобы боги на ней разъезжали, с её помощью пахали землю, а ещё чудеса всякие творили. А как иначе? Таких громадин теперь днём с огнём не сыщешь, даже если захочешь сильно.

Стоило заикнуться, что каждое лето мы ездим в экспедиции по всему Белолесью, и иногда с нами — сам князь, как тут же вваливается его, скажем так, доверенное лицо и сообщает, что мне немедленно нужно во дворец.

Я-то ждал другого — что, мол, одобрят мои последние работы. Всё-таки кое-что я стоящее написал. Не все до учеников дошло, конечно — «Забытые имена. Забытые люди» забраковали ещё на стадии черновиков. А ведь я ездил, записывал, собирал. Сколько всего видел — и, выходит, впустую. Цензор княжеский сказал: «В Белолесье никто не пропадает и загадочно не умирает. А вы, Алексей Тимофеевич, увлеклись какой-то ересью». Мне ничего не оставалось, кроме как с ним согласиться.

Но я знал: князь не станет вызывать во дворец из-за одобрения. Не в его духе. Если уж и хвалит — обычно присылает письмо. Короткое, с печатью.

— Алексей Тимофеевич, — сказал он, когда я вошёл, — дело есть.

— Ваше Высочество, если это снова «поезжайте туда, не знаю куда» — мне бы карту.

Князь тихо засмеялся. Он сидел за столом, руки сложены в замок. Служанка принесла отвар, князь поблагодарил и отпустил её жестом.

— Присаживайтесь, — кивнул он на стул напротив. — Прочёл я ваши «Костры». И вот теперь понимаю, почему вы так любите мистику. Труд, кстати, хороший. Задумка отличная, а вот исполнение — ну, скажем так, достойно академика.

Я кивнул. Князь налил отвар в чашки, одну протянул мне.

— Но издавать вам это надо только в ограниченном тираже. У нас народ, знаете ли, впечатлительный. Что в голове, одной Матери известно. А я к чему: есть деревенька. Недалеко от Светлой Бухты. Медвежий Угол. Мы были там проездом. Помните?

Помню. Грязь по колено, ни корчмы, ни повозки. Взад-вперёд приходилось топать ножками, пока князь был в Бухте. А без него никто и шагу ступить не может. Вот и скакал я по Белолесью, что лань. Благо не помер по дороге. Кстати говоря, именно тогда я писал «Костры» и исследовал почему их зажигают не совсем для людей.

— Так вот. Там есть то, что вам нужно. Народные поверья, обряды, мистика. Всё как вы любите. Проверьте. Не делайте шума. И, уж очень вас прошу, не привозите проклятие, если найдёте.

Он сделал глоток. Я уже понимал, к чему всё идёт. Ну, если смотреть трезво — значит, что-то князя там заинтересовало. Или кто-то. А может, просто хотел избавиться от меня на некоторое время, пока в столице очередной съезд бездельников и грамотеев проходит. Я ж мешаю. Не пью, не интригую, вопросы неудобные задаю. Вот он и решил: «Пусть едет, подышит. Найдёт там, может, что-нибудь.» Только вот желания тащиться в деревню, где тебя не ждут, и, чего доброго, ещё по голове палкой дадут — у меня не было.

— Я один там буду?

— Почему же. С вами поедет Александр Кириллович Лестóк. Ваш старый друг, насколько мне известно. Так что будете под надёжной защитой и карта вам будет.

Под защитой. Как же. Лесток, при всём желании, не захочет туда соваться. Он, кстати говоря, родом из тех краёв. В детстве шатался по лесу, по пути находил себе приключения. По большей части, Лесток был просто ребёнком, воспитывавшимся в закрытой общине. Чтобы не контактировать с деревнями вокруг, они выдумали себе великанов, что вечно хотят сожрать всех ступивших за пределы деревни. И, строго говоря, это вошло в привычку: лишний раз не шорохаться по лесу.

Даже моим ученикам показывал шрамы и клеймо, оставленное какой-то из местных богинь. Я не вникал. Особо впечатлительные настолько погрузились во все эти истории, что их за уши было не затянуть на полевые исследования. Причём даже не в лесу, а рядом со столицей. У нас там была экспедиция в Вáрге (древний городишка к западу от Палат). Валялись себе камни, — такие в Белолесье на каждом шагу, хоть пирамиду строй, — а потом мы, кто не из впечатлительных, поняли, что они выстроены в ряд и ведут к верхней части горы. Камни, конечно, не сказали, что они не просто камни, а ритуальный круг. Но мы поняли.

Пишу позже. Мысль предыдущую упустил и уже ничего не вспомню. Насчёт Лестока. Зря я говорил, что Александр Кириллович не поедет. Уж не знаю, что его так воодушевило, но глядит он в оба и тоже что-то записывает. Поди разбери для себя или нет.

Отплыли мы из Южных Палат в Светлую Бухту. Морем — быстрее, чем по корчеванным дорогам. Лодка трещит, чайки вопят, студенты блюют через борт — в общем, наука в своём расцвете. Лесток, конечно, недоволен. Морщится. Жаловаться глупо. У них, строго говоря, практика. Это у меня наказание. Ненароком заглянул в дневник одной: «Видели необычную птицу — возможно, дух местности»

Я ей говорю, что это селезень. С яркой башкой и полным отсутствием сакрального значения. Разве что он сам считает себя духом, но как-то нам не удалось порассуждать на этот счёт. Она кивнула, написала рядом: «Имя духа — Селезень». Так что, если через лет двадцать в местной традиции появится Летающий Хранитель Болот, с зелёной головой и любовью к хлебным крошкам, — я не виноват.

Лесток, впрочем, развлекается. Сидит сзади, плюёт в воду и утверждает, что так он общается с местными духами. Студенты верят. Парень даже повторил за ним, чуть не выпал. Александр Кириллович фыркнул, сказал, что это знак: духи, мол, не любят дилетантов. Кто-то вытащил из сумки сушёную рыбу и положил рядом с Лестоком, как на алтарь. Тот не моргнув глазом заявил, что теперь будет попутный ветер. И, что характерно, поднялся. Хотя, думается, заслуга тут не в рыбине.

Светлая Бухта встретила нас туманом и вонью. Запах встречает раньше города, если ветер в морду дует. Тухлая рыба, болотная тина, ил и неизбежный дух канализации — весь букет северного гостеприимства. Нет, я к подобному запаху привык. В той же Ва́рге было и того хуже. «Северная столица», как тут её зовут, выглядит как бедный рыбацкий поселок, который старательно пытается казаться важным, но каждый второй дом здесь стоит под углом, а третий уже упал. У нас в Палатах такое давно бы снесли и построили что-то из камня. Но это у нас.

А вот причал — это вообще отдельная история. Доски уже обросли мшанками, водорослями и всей прочей живностью. Всё, как я не люблю. Ещё эти крабы… От них никуда не деться, даже несмотря на то, что снег кругом. Они буквально на каждом шагу. И, кстати говоря, людей конкретно эти крабы не боятся, наоборот, им очень интересно чем таким ты тут занимаешься. Не скажу, что не видел такого, но это явление в наших краях редкое.

Несмотря на то, что был туман, одна из студенток отметила, что маяк здесь лучше староморского. Наш хоть и красивый, но явно не для любителей архитектурных изысков — такое себе, примитивное сооружение, которое с трудом освещает путь даже в ясную ночь. А вот маяк Светлой Бухты был куда более выразительным: резная лесенка, витражи в окнах. С одной стороны его облепляет снег. Наверху горит огонь. Свет от которого заметен еще около Серого Устья. Сделаю пометку себе, чтобы потом рассказать про него.

В центре местной площади стоить памятник Покорителям Моря. Ученики с открытыми ртами побежали к нему. Зарисовывали и спорили, как же всё-таки они море покорили. Ритуалами, жертвой или просто молитвами. Мы с Лестоком стояли чуть поодаль, смотря то друг на друга, то на них. Зрелище, по правде говоря, довольно занимательное. Александр Кириллович взялся поумерить их пыл, сказав, что они просто дубинками море лупили, чтобы какую-то морскую животину прогнать. Вообще, это был шторм, а не животина. А вот против волн они не только дубинки, но и копья использовали. Половину Покорителей смыло, другую половину выловили старики, когда шторм стих. И, как водится, если выжил, то герой.

Признаться, про животину мне больше понравилось.

Мы с Лестоком, конечно, не можем позволить себе оставить этих будущих «учёных» в одиночестве среди всей древней мракобесии. Местность впереди — с придурью. Наука там живёт бок о бок с быличкой, и если на минуту ослабить хватку, то уже не отличишь череп крысы от амулета, а ученик может записать дух предков туда, где раньше была канализация. Но и бегать с ними я не очень-то готов, честно говоря. Уговорю Александра Кирилловича оставить их в Бухте у коллег, пусть им покажут местные академии и институты.

В отчёте обязательно напишу, как мы с Лестоком изворачивались, чтобы ученики остались культурно просвещаться. Могу процитировать просто Александра Кирилловича: «Проще сдохнуть, чем этих засранцев уговорить». Это он про наших коллег.

Князь распорядился чтобы нам выдали сани. На том спасибо. Всё не ножками топать. А вот с картой пришлось повозиться: там, где, казалось, есть дорога — бурелом; обратно вернуться тем же путём никак нельзя — нет даже намёка на то, что мы только-только вот тут проезжали. Извозчик начал нести чушь про какие-то глаза, что следят за нами, про ведьму, охраняющую вход в мир духов, и про тех самых великанов. Лесток, скривился. Выхватил у меня карту и указал пальцем в чащу. Нет, я доверяю ему, как другу. Но вот быть съеденным какой-то животинкой мне не очень хочется. Ладно от местных я отбиться смогу, в случае чего. Найду палку-копалку и можно никого не бояться. А вот животинка…

— Нет же дороги, Ваше Благородие.

Лошади остановились у самого бурелома. Александр Кириллович спрыгнул с саней и оказался по колено в снегу. Отсутствие дороги, оказалось, не было случайным — это был замаскированный путь, старый, забытый. Лесток извлёк нож и, уверенно разрезая кусты, повёл их по следам в какие-то давно не посещаемые места.

— А теперь? — сказал он, когда дорога оказалась расчищена. — И никаких ведьм, великанов, да, Алексей Тимофеевич?

Я помог ему забраться обратно в сани, но на вопрос не ответил. Чисто инстинктивно Александр Кириллович пытался отнекиваться от своего прошлого, когда его самого пугала вся эта хтонь. Особенно после переезда в Южные Палаты. У нас такого не понимают. Его бы считали странным, если бы он, будучи сыщиком, начал говорить о нечистой силе и клейме богини.

К вечеру мы таки доехали до Медвежьего Угла. Записываю мало, потому что листы в дневнике кончаются, а мне нужно ещё записать всякие местные легенды, мифы, песни. По возвращению в Палаты выкачу отчёт с подробным описанием того, как у Лестока началась морская болезнь и как это испортило мне не только ночь, но и ближайшие два дня, и как мы вообще страдали всю дорогу.

Остановились мы возле въезда в деревню. Ворота украшены мордами медведя. По, что называется, контуру — изображения уток. В различных формах и лапы, что примечательно, рядом с медвежьей, и головы, и в полный рост, и просто крылья. И всё это, важно уточнить, из дерева.

Казалось бы, живут себе в чаще леса, для нас они дикари и ничего уметь не должны. А перед собой видишь ворота с три твоих роста точно и морды, шириной, как два Лестока. Просто я, по правде говоря, такая себе единица измерения. В высоту еще пойдёт, а вот в ширину уже нет. А всё потому, что я щуплый. К чему это: мы в своей столице совсем забыли, что мир вокруг не стоит на месте. В деревнях появляются свои плотники и делают они не хуже наших палатских. И уже не стоит удивляться, особенно мне, подобному.

— К кому? — спросили нас на въезде.

— Так мы на ночь, проездом, — выпалил Лесток.

— Куда?

— Верхние Вечкусы.

Тогда я понял, что как-то неправильно называл эту деревню или записывал её не так. Впрочем, меня за язык никто не тянул, я сам спросил у Александра Кирилловича, как пишется название. И в корчме, наслаждаясь рыбной похлёбкой, мы разговорились на этот счёт:

— На «у» ударение. И пишется через «ч», — он тыкал мне в дневник пальцем, при этом держа хлеб.

Крошки сыпались и сыпались. Пришлось стряхнуть на стол. На пол было бы некрасиво.

— Алексей Тимофеевич, я тебе честно скажу: хрен разбери, как переводится это название. Бабка моя говорила, что пошло оно от Вички — полувеликанше, которая выкосила весь свой род одной фразой: «Никаких больше великанов!». Ну, не просто так это сделала, они её дочь и мужа утащили и сожрали. А, после того, как все передохли, местные стали считать Вичку защитницей и покровительницей. Ну, вот эта мифическая бредятина, которую ты любишь. В деревне есть слушок, что Вичка первая правительница Белолесья и деревня была столицей. Мол, если глянуть на всякие разные хрени в доме головы и сравнить их с флагом княжества, то совпадений найдёшь очень много.

Лесток громко отхлебнул с ложки, стараясь не обжечься. Выглядело это скорее небрежно. У нас в академии так не принято.

— Например?

— Я не знаю. Меня в дом головы не звали. Да и если она первая, то что это меняет? У меня лично от этого работы не убавится. А, ну и у тебя тоже. Ещё чаще по кушарам лазить будешь.

— А есть другие версии откуда пошло название?

— Пёс их знает. Может есть. Я в это больше не верю. Ты лучше расскажи, как в академии тебе?

— Как обычно. Рассказываю, допустим, про погребальный обряд: вот, мол, черепа сложены в узор, вот челюсть отдельно, вот это явно ритуал, да? Очевидно. И тут один спрашивает: «А зачем?» А ты стоишь, смотришь на него и думаешь — вот, значит, ты тут говоришь, а он только сейчас включился. Но отвечать надо. Говоришь: «Представьте, что у вас умер кто-то близкий, а вы ещё не придумали религию. Вам же как-то надо объяснить, что он не просто так исчез. Надо же, чтобы было куда душа делась. Вот и получается, что череп — это как бы коробочка для души.» Вот такие дела.

— Да, Алексей Тимофеевич, — Лесток покачал головой, — тебе бы поменьше смысла во всём этом искать.

— Так это моя работа. Мы же почти коллеги. Ты находишь труп, и я нахожу. Хотя там не всегда, строго говоря, сохранившийся труп. Ты его изучаешь и я. Ты пытаешься узнать от чего или кого он умер и я. Различие в том, что ты и его близкие можешь опознать по приметам, а у меня все близкие перемёрли ещё в Срединное Время. Поэтому мне важно знать про ритуалы и прочее. А вдруг, с помощью этого бедного трупа, общались с духами?

— Ну, может, и правда с духами. Но я на месте учеников сдох бы от скуки, слушая твои рассказы. Ты не думай, я просто не люблю вот это всё древнее и мистическое, хоть и рос в этом.

***

Барину доложили, что мы в Медвежьем Углу. Ну, как мы. Я. Попросили взять с собой дневники. Лесток куда-то делся, потому я сказал хозяину корчмы где меня искать. Мы шли по потёмкам. На небе ни звёздочки. А фонарь в руке у лакея едва освещал дорогу.

— Вы прибыли накануне самой длинной ночи. Неудивительно, что ничего не видно, — пояснил он.

У меня вылетело из головы, что в это время в Белолесье, за исключением столицы, празднуют Медвежий Праздник. Это для нас очевидно, что никакой медведь солнце не поднимает. Но для них — реальность. Медведь вылазит из берлоги, а вслед за ним — солнце. И всё, жизнь начинается заново. Весна на подходе. День прибавляется и всё в этом роде.

В барском доме мне пришлось пригнуться, чтобы ненароком не задевать люстры головой. Не скажу, что я прям высокий. Среднего роста. А вот потолки тут явно низкие. Лакей меня оставил, хотя, на его месте, я бы так не делал. Мало ли что на уме у приезжего.

И пока я бродил по дому, то поймал себя на ощущении, что всё там у них тяжёлое, гнетущее. Сам этот дом будто давит. Ко мне никто так и не подошёл, кстати говоря. На лестнице мы я столкнулся с девушкой. И вот, представьте себе, она пытается в сторону, я тоже — и мы друг другу, как два оленя в тесном ущелье, мешаем. Да, неловко. Ну я и говорю: «Дамы вперёд». Манера у меня такая, знаете, вежливая.

— Не подскажите, как кабинет барина найти?

Последнее, чего мне хотелось, это бродить тут полночи.

— А вы по какому вопросу?

Она отвечает резко. Удивительно резко, даже для тех мест. Это мне сразу интересно стало. Обычно такие реакции не случайны. За ними всегда стоит напряжение или недоверие, или усталость, или страх. Но разбираться в этом у меня не было сил.

— По научному.

Она растерялась, когда я подал ей руку. Наверное, у них здесь не принято такое. Я, конечно, не настаивал. Просто подождал. Дальше маленькая, но важная деталь. Повязка. Я спрашиваю не из вежливости. Нет. Я действительно хочу знать. Похоже не просто украшение. А если это что-то важное для них, значит нужно записать. Вдруг князь этим заинтересуется.

А дальше — кабинет. Невыносимо низкие потолки. В Палатах за такое руки бы поотрубали.Между прочим, не каждый может ходить вот опустив голову. Если уж ты не последний человек и гостей у себя принимаешь, то, будь добр, потолки нормальные сделай.

Дверь за мной захлопнулась.

— Алексей Тимофеевич, полагаю?

— Да.

— Помню-помню. Какими судьбами на этот в нашей деревне?

— Да всё как обычно. Место, говорят, интересное. Старое. А где старое там кости, там миф, там кто-то что-то давно спрятал и теперь делает вид, что забыл. Ну а я, человек незлопамятный, напомню, если надо.

— У нас тихо. Всё давно закопано.

— Закопано — не значит забыто. Земля, знаете ли, штука непростая. Всё помнит. Особенно, если по ней кто-то с когтями прошёлся и солнце утащил. А потом обратно притащил.

Он хмыкает. Смотрит с сомнением.

— Так вы что ищете?

— След. Желательно медвежий. Или хотя бы человеческий, на крайний случай. А там уж, как пойдёт. У вас тут, говорят, и медведи не простые, и девушки куда-то исчезают.

— Алексей Тимофеевич, у нас никто не исчезает, — сказал барин сухо, чуть прищурившись.

Обычно так и говорят, особенно в таких местах, где тишина не значит, что всё в порядке, а просто все давно молчат.

— Вы удивитесь, сколько раз мне это говорили, прежде чем мы кого-нибудь откапывали. Иногда и не всего, а по частям.

Барин поморщился. Или показалось.

— Ладно, — сказал он, не скрывая усталости. — Только прошу: будьте аккуратным. И постарайтесь не задерживаться. В Медвежьем Углу не любят чужаков.

Я кивнул. Уже собирался уходить, поскольку получил одобрение на исследование, как задержался взглядом на чучеле медведя. Ну, медведь и медведь, вроде бы. Только не тот. Что-то в нём было... не так.

Во-первых, он чересчур крупный. Нет, в Белолесье медведей , как тараканов: есть, встречаются, но не впечатляют. Этот другой. Спина здоровая как обеденный стол у нас в академии, лапа с мою голову. Местные говорят «шапкой накроет», и вот этот вполне мог бы. Да и чучело странное: сшит без халтуры, но не коллекционная работа. Больше похоже, что делали не для красоты, а чтобы не забывать. Или чтобы не дай бог вспомнить. Кому и о чём — вопрос.

— Алексей Тимофеевич.

Я обернулся.

— Можно ваш дневник?

Я, конечно, ничего особенно предосудительного туда не записываю. В основном заметки, схемы, редкие ругательства. Но давать в руки дневник постороннему не хотелось. Даже князю я его не показываю. Только выжимку, аккуратно переписанную и слегка цензурированную. А тут барин. Он не князь. По головке не погладит за то, что я его деревню глухоманью назвал, и в положение моё не войдёт. Ему не объяснишь, что мох на черепе научная находка, а не знак от Матери.

— Про «глухомань» — это вы, значит, от себя написали? Или по науке так положено?

Не хватало только, чтобы мне руки отрубили за написанное.

— А это с какой стороны взглянуть…

Он улыбнулся. Не дружелюбно и не враждебно. Но, по правде говоря, холодок по спине пробежал.

— Слыхал я, вы с князем в хороших отношениях, Алексей Тимофеевич. Редкая удача. Это, знаете ли, даёт вам право на некоторую… Свободу суждений. Особенно в делах научных.

И снова эта вежливая пауза. Барин ведь не князь, но и не деревенский дурачок. Умеет словами в ребро ткнуть. Он пролистал пару страниц, а у меня зачесались руки. Не могу я смотреть на то, как кто-то копается в моих вещах. Даже в таких. Мне хватило, когда всю комнату перерыли всё от чернильницы до белья. С тех пор я стараюсь не хранить ничего такого в доступном месте.

Барин остановился где-то на зарисовке. Я-то помнил, что там. Череп, найденный за мельницей, у которого верхняя часть распилена, как у котелка. Ни имени, ни даты. Только пометка: «Вряд ли случайно. Проверить ритуальную составляющую».

— Это что?

— Голова, — сказал я. — В смысле, череп. Очень старый. Возможно, с жертвенника. Или из кладбищенского котлована. Там, кстати, всё перемешано: кости, уголь, куски железа. Красота.

Он кивнул. Медленно. Видимо, ожидая, что я что-то добавлю. Я не добавлял. Потому что что тут добавлять? Глазницы и так всё объясняют. Он перевернул ещё пару страниц.

— А это?

— Следы на камнях. Пальцевые. Там, где вроде как нечему оставаться. Я не настаиваю, но форма подозрительно напоминает ладонь. Ну, если это не людская, то у нас серьёзные проблемы. Очень серьёзные.

— Ох, Алексей Тимофеевич. Вам бы отдохнуть, а лучше Матери помолиться. Или вон, Ошу. Они помогут понять, что некоторые вещи невозможно объяснить вашей наукой.

Барин вернул дневник, аккуратно. Я перелистал. Всё на месте, кроме одного клочка, который кто-то загнул, как закладку. Там была запись про «каменную яму», где вроде как слышали дыхание. Я отметил на полях: «Слуховая галлюцинация, либо звериное логово. Проверить при свете». До сих пор не проверил. Вылетело из головы.

На выходе из кабинета меня поджидала та же девушка.

— Хотите мёду с молоком?

Ну, строго говоря, не хотел. Но отказывать как-то неловко. Особенно когда ты в доме барина, а не в экспедиционном шалаше, где все пьют, что сами притащили.

Прошли на кухню. Я сразу отметил: печь топится по-чёрному, воздух густой, в нём дым, пар, сушёная трава и что-то сладкое, липкое, вроде топлёного воска. У стола, возилась женщина. Рядом деревянная трость. Посмотрела на меня без особого интереса, скорее с лёгкой досадой: ещё один, мол, городской, припёрся с умными глазами.

— А вы правда-правда из самой столицы?

Села рядом. Причём так села, что между нами расстояния почти нет. Тыльные стороны ладоней почти касаются. А это, кстати говоря, не принято. Особенно в таких домах. Но смотрит честно, с интересом.

— Правда.

Я отпил немного. Молоко с мёдом вкуснее, чем отвары из трав, что мы пьём в Палатах. Надо расспросить, как они готовят. Девушка тем временем рассматривала обложку дневника. Но женщина шикнула на неё, ставя на стол остатки курника. Я не особо привередлив к еде. Тем более, у них завтра праздник. Угощают, чем могут.

— А что вы пишете в своём дневнике? — И тут же, будто спохватилась: — Простите, я не должна была спрашивать.

— Заметки. Вряд ли вам понравится.

— А вдруг? — не отставала она. — Я люблю слушать. Особенно, если написано про меня.

И снова этот взгляд, живой и пытливый, но в нём было что-то ещё. Не просто любопытство. Внимание, вперемешку с осторожностью.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но не успел. Женщина у печи, — повариха, кухарка или кто она там у них, — сухо сказала, не оборачиваясь:

— Барышня, вы разве не слышали, что у барина с гостем был разговор важный? Долго ли ещё держать-то? Человек устал поди.

— Мне правда интересно.

— Ну хорошо, — говорю, — вот история. Не то чтобы горжусь, но... показательная.

Экспедиция на Сиверский курган. Лето, жара, комары и студенты, как водится, с горящими глазами. Раскопали они часть насыпи, нашли остатки кости девушки. Я, как обычно, радуюсь, пишу описание, студенты рисуют. Утром один подходит. Весь бледный, как лунь, глаза как у щенка. Говорит:

— Алексей Тимофеевич, она ко мне приходила.

— Кто? — спрашиваю, уже зная, что лучше бы не спрашивал.

— Та, из кургана. В белом. Сначала рядом стояла, потом звала. А потом, простите, как бы это... прикоснулась.

Я чуть не поперхнулся кашей. Думаю: надышались болотным воздухом. И правда. Через день второй приходит с тем же. Признался, что ночью услышал «пение», испугался, накрылся кафтаном и молился всем богам. Потому что, говорит, дух был не один. Они, дескать, там, у насыпи, парами ходят.

— И что вы сделали?

— Ну как что. Череп забрал, студентов отправил обратно с запиской: «На приём к лекарю. Надышались болотом». А сам остался. Расписывать, откуда они взяли, что дух зовёт к себе.

Девушка рассмеялась как ребёнок. У неё аж плечи затряслись. А я, что уж там, — смягчился. Совсем чуть-чуть.

— Такое девушкам не рассказывают. Не к добру это. Особенно к вечеру.

— Так это ж научное, — развёл я руками. — Что ж. Спасибо за угощение. Однако вынужден вас покинуть. Прошу простить.

— Мы же увидимся с вами утром?

— Если барин позволит, — ответил я уклончиво. — Да и если дела не подгонят. Хотя, если честно, у меня уже ощущение, что здесь с делами всё только начинается.

Почти выходя, услышал за спиной сухой голос кухарки:

— Не трожь его. Он тебе не пара.

Стоило бы задуматься над этими словами, но я валился с ног.

Из личной переписки А.К. Лестока и князя Миколя:

10 день ацамков, 99-й год от Великого Жара

С корабля «Нярдан»

Ваша Светлость, поручение получил. За честь благодарю, хотя кто, кроме меня, взялся бы таскаться с Громышевским, да ещё в Медвежий Угол. Место, прямо скажем, не самое приветливое, а спутник у меня тот ещё… Не бросать же в одиночку, все-таки товарищ мой. Он с духами-то общий язык найдёт быстрее, чем с нормальными людьми. Но раз уж я в деле, надо будет на это как-то смотреть — зрелище то еще, поверьте. А если ещё раз пошлёте меня в экспедицию с ним, выцарапаю себе отдых. Серьёзно.

За сохранность Алексея Тимофеевича не ручаюсь ни словом, ни шкурой. Я, конечно, стараюсь, уговариваю не лезть во всё, что шевелится или не шевелится уже пару десятков лет. Но, Ваша Светлость, вы же Громышевского знаете. Нашему «светилу» только скажи «в луже кость нашли» и он уже без сапог и, чего доброго, без штанов туда полезет. Особенно если от грязи несёт древностью, как от бабкиной сундуковины, а запах такой, что коровы дохнут. Тогда всё, пропал Алексей Тимофеевич, считай.

И ученики у него… Давайте скажем так: хорошие дети. Просто верят каждому чиху. Я как-то плюнул через борт — табак на редкость гадкий оказался. Язык свело. Попадись мне опять этот купец… — так они следом плевать начали. Потом смотрели с умным видом. Я предполагал, что у них ума, как у селёдки, но решил убедиться. Мало ли, может мои таки будут поумнее.

— Вы что просто так это делаете?

Один смотрит на меня, глазёнки округлил:

— А вы, Ваше Благородие, нет?

— Конечно! Это ж так духов задабривают. Вы что, в Академии своей не проходили? — говорю, стараясь сохранить всю серьёзность, хотя готов был помереть со смеху. — Тут каждый куст чья-то прабабка.

И что думаете? Закивали, записали себе в дневники, а Громышевский, сволочь, ещё и подначивает. Да-да, мол, в древности так и было, духам через слюну послания передавали. Врал, как дышал, у нас так точно не делали. В Трясиннике ещё возможно, они там все со странностями. А те слушают, чуть не плачут от благоговения.

Так вот, Ваша Светлость, у нас, как видите, полевой практикум. Я плюю — они изучают. Зато мне развлечение (единственное в этой экспедиции). Потом мне ещё рыбу рядом положили, то ли чтобы я сожрал, то ли ещё для чего. В суть лезть не хочу и не буду. Больно мне, нормальному человеку, нужно знать эту мистику. Но я сказал, что раз мы сделали своеобразное подношение, то будет попутный ветер и, самое главное, оказался прав. Не из-за рыбы, просто работа такова: наблюдать за обстановкой.

Ну, а что? Плыть ещё о-го-го, а мне скучно. Они себе портки замарали, когда Алексей Тимофеевич опять про барышню эту заговорил. Я под его бормотание уснул, проснулся, а он всё рассказывает. Эту историю уже раз десять слышал и слышал бы ещё столько, если б не заткнулся наконец. Подумаешь, зовёт тебя кто-то там ночью. Что страшного в этом?

— Алексей Тимофеевич, — стоим на палубе. Курю. — я, между прочим, видел, как утопленник из Йары вылез, рубаху поправил и пошёл домой своими ногами. Вот это страшно. Мы потом всем институтом портки отстирывали. А твоя девка, хрен знает сколько лет назад помершая, это так… Брехня для детишек.

Сказал, как есть. Вроде бы не обиделся.

21 день ацамков, 99-й год от Великого Жара

Светлобу́хтинский Научный Округ при Княжеской Академии Наук

— Я договорился, чтобы учеников определили в местную академию на практику. Бегать за ними, по правде говоря, желания у меня нет.

Это Громышевский сказал, когда мы ступили на причал. Я только за. Рад избавиться от них, хотя бы на время пребывания в Медвежьем Углу. Эти трое успели достать своим галдежом ещё на корабле. Дольше я просто не выдержу. На месте Алексея Тимофеевича я бы всех их поубивал за глупые вопросы. Но он, мать его, терпит. Почему? Загадка.

Памятник на площади оказался не абы какой: три мужика, двое с веслами, третий с копьём, глядят в сторону залива; под ногами у них змееподобная тварь, свернувшаяся в кольцо и изрыгнувшая какие-то камни; щит в водорослях, копьё в животине. Грозность, подвиг, благодарность потомков — всё как полагается. Ученики Громышевского, понятно, табуном туда рванули: зарисовывали, шушукались, спорили. Один уверял, что море подчинили жертвой, другой задвинул про помощь князя, третий предположил, что просто молились. Мол, молитва сильнее шторма, если очень верить. Я стоял с Алекеем Тимофеевичем чуть поодаль, скрестив руки, разглядывал табличку, а потом выдохнул.

— А вы знаете, лягушата, как они эту морскую тварь прогоняли?

Они замерли, как перепёлки под ястребом. Даже карандаши зависли в воздухе.

— Всё просто, — продолжил я, прищурясь, — скотина морская страху тут наводила. Пасть с пол берега была, хвост как мачта. Вышли, значит, как есть: кто в штанах, кто с голой задницей.

— Александр Кириллович, — Громышевский чуть прикрикнул, — не при даме.

Не при даме. Тьфу. Да у нас в Институте дамы такие байки травят, что я потом целую ночь в потолок пялился, пока страх в кишках не улёгся. На деле же, мне оставалось только кивнуть в знак извинений.

— Вёсла в руки и давай по морю лупить. Шуму как от пьяной драки на постоялом дворе. Били, кричали, срались от страха. Кто молитвы, кто проклятья, кто мать вспомнил. Животина, может, охренела, может, грохот не вытерпела. А может, просто уссалась от такого напора. Ушла или просто утка это была. А теперь статуи, надписи, вон, табличка. «Покорители». Ага, как же. Студенты, клянусь, в это поверили. Один уже в дневник заносит, другой переспрашивает, была ли у зверюги вторая голова, третий можно ли сравнивать с традициями болотных народов (Вы меня простите, Ваша Светлость, за подробности. Это такая умора! Вы бы видели, как они корчили умные гримасы, мол, знают больше меня).

— А вёсла были ритуальные?

Я выдержал паузу, поглядел на него с укором.

— Конечно! Каждую сам старейшина метил. Узоры, символика волн, пена на древках.

Он уже зарисовывал. Второй тихо шепнул: «Это явно не аллегория», третья пыталась не смотреть мне в глаза. Нет, вот, Ваша Светлость, как слушать Алексея Тимофеевича и его рассказы, довольно откровенные я вам скажу, так, пожалуйста. А как я сказал «задница», так сразу глазки в пол — возмутительно, я считаю. Громышевский, кстати, всё это время стоял рядом молча. Слегка нахмурился, пальцами потирал лоб.

— Про животину, должен признать, слушать было интересно, — сказал он, когда мы отправились к местной Академии. — Хоть и не без художественного вымысла. Для экспедиционного дневника вполне подойдёт. Особенно если цель описать местный фольклор в состоянии горячечного восторга.

— А вы чего хотели? Они бы и в байку про говорящую волну поверили, если б я с серьёзным лицом сказал.

— Это делает ситуацию куда тревожнее, Александр Кириллович.

Я хотел что-то вставить, но он уже шагал вперёд, к Академии, обгоняя студентов, которые делали пометки прямо на ходу. Я шёл рядом, закуривая. На уме было совсем другое: лишь бы они, не дай Матерь, ни во что не влезли, не услышали, не увидели. Мы вошли во двор местной академии. Кругом грусть, тоска. Два дерева, пусть и подаренные какими-то важными людьми, одиноко ютились где-то в углу. Остальное укрыто снегом. Даже интересно есть ли здесь дорожки, как в столице? Кажется, что нет. Потому что Академия больше походила на сарай, а к сараю дорожки не прокладывают.

Пока лягушата плелись где-то сзади, мы с Алексеем Тимофеевичем успели отметить, что ни студентов, ни преподавателей не было. А мы знаем, что в это время года принимают экзамены и все они должны крутиться здесь. Потому что замучаешься копать ледяную землю. Это у сыска работа и практика не заканчиваются. А эти… Иногда даже завидно.

— Сидите тихо, я сейчас.

Дверь закрылась, Громышевский оставил меня один на один со своими лягушатами. Что ж, оставалось только терпеть. Скоро это закончится. Благо, они послушали. Рассматривали всякие схемы, рисунки. Я отметил, что списки студентов не менялись уже достаточно долго. С девяносто пятого года и мне это не понравилось. Ни за что не поверю, что Академия не набирает себе учеников. У нас вон столица ломится от них, а здесь тишина гробовая. Это я к тому, что мы обязательно должны приехать с проверкой. Чую, мне кажется, откуда ветер дует.

В кабинете какая-то возня, бурчание. Мне и это не нравилось. Мне вообще мало что тут понравилось, но по пунктам в отчете напишу.

Вырванный фрагмент письма

«Сейчас» растянулось надолго, учитывая, что мы причалили ещё утром. Студенты захотели жрать. Ну, естественно, платить буду я, пока Алексей Тимофеевич не устроит их. И, Ваша Светлость, прошу это включить в выплату. Мне потом своих блох кормить нужно, а у Громышевского, как обычно, кроме черепушек ничего и не будет. Ну, зато могу отметить, что кухмистерские столы здесь, как в Палатах. На первый взгляд не отличишь. Сразу видно, что пожрать они любят в роскоши. А вот предложить могут мало: похлёбка, хлеб, курник, черинянь. Зато гребут, как… (неразборчиво)Алексей Тимофеевич выдернул меня из-за стола и отвёл в сторону. А я не доел черинянь. Зараза, вкусный был как дома. Сказал, что придётся брать студентов с собой. И он, и я знаем, что практика утверждается заранее. Никто не может просто взять и отказать в ней. Тем более завтрашним академикам. Как-то это всё было подозрительно. Теперь настала моя очередь попросить подождать.

Преподаватели замолчали, стоило только войти. Я взял стул, кинул на стол документы отданные Громышевским, сел ближе к ректору. Он поднял на меня взгляд. Я вытащил кисет, стал медленно крутить самокрутку. Не спеша, как дед мой делал, когда готовился сказать что-то важное и неприятное.

— Ректор, значит?

— Да, а кто…

— Отлично. Теперь слушайте, ректор, и давайте без академических щей. У меня нет ни времени, ни желания играть в вашу дурацкую бюрократию. Зато есть трое студентов, один профессор и пару пуль.

Ректор промолчал, указав преподавателям взглядом на дверь.

— Это запрос и временное предписание. — Я открыл дорожный бювар. — К вам определяются трое учеников профессора Громышевского. Научная практика, наблюдения, дневники, вся эта... муть. Вам не мешают, живут тихо, но числятся.

— А взамен?

— Взамен никто из проверяющих не получит странную наводку. Ни про отсутствующих студентов, ни про преподавателей, ни про не меняющиеся списки учеников.

Я закурил, и он поморщился. Ректор смотрел то на бювар, то на меня, взял документы, нервно их перелистал. Стряхивая пепел в пепельницу прямо около него, я краем глаза заметил, как у ректора трясутся руки. Манжет весь в пятнах, пуговица одна висит, вторая вообще отвалилась, но его это не особо волновало. Ректора заботило не то что нужно что-то сделать, а то, чтобы как-то притвориться, что всё в порядке. Он сидел, как зажатая крыса, и пережёвывал всё, что могло бы его отправить на казнь.

— Смотрите сюда, ректор, — я придвинулся ближе, постучал по бумаге, — тут у вас преподаватель значится, которого я видел пару лет назад с биркой на ноге. Объясните?

Он замер: губы дрожат, не в силах выдать ни звука. Только глаза эти, полные ненависти и страха, не могли скрыть того, что с ним происходит. Я видел, как лицо ректора побледнело, а потом покраснело, как у студента, пойманного на списывании, и это не было связано с чувством стыда. Скрыть испуг не получилось. Ему не хватало воздуха, поэтому он постоянно поправлял ворот рубахи. На лбу выступил пот, дыхание сбилось, хотя ректор старался не подавать виду. Наблюдать за этим было даже забавно.

— А если я откажу вам?

— Тогда я напишу рапорт. Что в Научном Округе не соблюдаются предписания, что помещения используются не по назначению, что инвентарь скрыт, учёт преподавателей чепуха полнейшая, а библиотека заперта на ключ. Да и я… человек злопамятный. А Громышевский, хоть и странный, но с ним считаются, не забывайте. От него до князя, считай, рукопожатие одно.

— Это всё… клевета!

— Да ну? — я сделал удивленный вид, хотя тут и удивляться нечему было. — Если не хотите проверки то, подпишите бумагу и сделайте вид, что Громышевский тут у нас научный светоч, а его ученики цвет нации.

— Мы… могли бы принять студентов. Разумеется, в порядке исключения.

— Разумеется, — пожал я плечами и затушил сигарету.

Окурок кинул в его кружку, там что-то плеснулось. Чай, может, чернила, может, слюни его академические. В любом случае не жалко, пусть запомнит. Ректор всплеснул пальцами, хотел что-то сказать и передумал. Я встал. Медленно, без суеты, последний раз окинул его взглядом и вышел. Только тогда заметил, как, оказывается, светло. До сих пор понять не могу у него то ли шторы на окнах были, то ли просто сторона не солнечная.

Алексей Тимофеевич и его шушера в тулупах на два размера больше сидели, как на похоронах. Я цыкнул:

— Поздравляю. Теперь вы официально балласт. Но не волнуйтесь, хороший балласт и на дно тащит красиво.

— Ой, Ваше Благородие, — девчонка кинулась обнимать меня, — спасибо! Вы и правда такой, как пишут в газете.

— Ага, только я ещё хуже. В газете об этом не пишут.

Пишу позже. Солнце к вечеру клонилось — ни хрена не изменилось. Они всё не могли распрощаться с Громышевским. Спрашивали будет ли он их навещать, а приедет ли на раскопки, а будут лекции, а если выпустятся, то могут просто приходить в Академию? Я половину вопросов пропустил, разглядывая трещины на стене. Хоть как-то же нужно отвлечься. Алексей Тимофеевич что-то им ответил и, схватив меня под локоть, потащил к выходу.

Конец вырванного фрагмента письма

— Проще сдохнуть, чем этих засранцев уговорить.

Мы, как обычно, в пути. Сани хорошие. Я успел вздремнуть. Без кваканья лягушат, без перешёптываний. Даже скрип пера Алексея Тимофеевича не сильно напрягал, что, согласитесь, большая удача, учитывая, с кем я еду. Открыл глаза, когда сани остановились. Встали не просто так. Резко, с заносом и хрустом. Лошади не идут дальше. Стоят, как вкопанные. Извозчик не шевелится. Громышевский, конечно, делает вид, что ничего не замечает. Ему бы и в пасть Ошу заглянуть, и сказать: «М-да, вот типичный обитатель леса: глупый, пугливый и агрессивный. Почти как студенты в первый день полевой практики». А у меня, простите, мурашки по хребту.

Извозчик сказал, что дороги нет. В таких потёмках и я бы не нашёл её. Громышевский, естественно, потянулся к дверце. Куда же мы без этого, правда? Дневник наготове, фонарь тоже. Я его за шиворот поймал. Я, простите, мужик взрослый, сыщик, привык видеть кишки на чердаке и мозги в колодце.

— Сиди.

— Александр Кириллович, но…

— Я сказал сидеть, мать вашу.

Он на меня вылупился, как будто я не в себе. Признаться, и сам так подумал. Но рука не отпустила. Пальцы сами вцепились в воротник как клещи. Всё внутри сжалось не от страха, нет. Ощущал то же самое в детстве, когда меня выставляли на ночь на улицу, за непослушание. Не обессудьте, Ваша Светлость. У нас так всех воспитывали. Мы привыкшие. Но, как известно, не стоит вглядываться в ночной лес. Ибо он обязательно начнёт вглядываться в тебя.

Вот со мной это произошло. Я видел, как… А, впрочем, я расскажу, если вы, Ваша Светлость, попросите. Не вижу смысла марать бумагу своими детскими страхами. В конце концов они оказались не так страшны, как ожившие мертвецы из Йары или прямо на кладбище. Но тогда, у печи, пока соседи пели молитвы в три глотки, я стоял и видел: в окне отражалось не моё лицо, а чьё-то другое. Более худое. Более старое. И глаза у него были жёлтые, как у животного.

— Ты слышишь, как тихо?

— Да. Ну и что? Это обычная…

— Вот именно, что не обычная.

Я не собирался это говорить. Вообще. Я больше не один из этих деревенских суеверных. Мне насрать их байки. Мне по должности положено не верить во всякую мистическую херню. Только вот мурашки по ногам идут, как будто кто-то ползёт снизу. Медленно. Через снег. Как в ту самую ночь, когда я спрятался в хлеву и лежал на соломе, прикидываясь дохлым. А кто-то ходил рядом. Не стучал, не звал, просто... дышал. Так тяжело, что у меня сердце стучало в темени.

— Ты посиди. Я сам посмотрю.

— Но…

— Академиков, Алексей Тимофеевич, хоронить дорого.

Он уселся. То ли обиделся, то ли всерьёз подумал, что я пошутил. Хотя я не шутил. Отсюда, снаружи, из этой бездонной, безликой, всепоглощающей задницы мира — я вас, Ваша Светлость, уверяю — уже кое-кого не возвращали.

Снег был рыхлый, но будто теплел под ногами. Мерзко. Как если бы по кишке шёл. Под фонарём ничего, кроме вьюги и тени. Но вот в этой тени стоял кто-то. Не шевелился. Не дышал. Но стоял. И смотрел. Я даже не глядел прямо. Только краем глаза. Этого хватило.

Я выдохнул, достал нож, пошёл ветки рубить. Сосна хрустнула, будто хребет. Открыл дорогу, как умел. Вернувшись к саням, я оставил в снегу сигарету. Эта привычка меня никак не оставит. Ничего другого в качестве подношения у меня не оказалось.

Оказавшись у ворот Медвежьего Угла, Громышевский сказал, мол, всё ясно, типичное место поклонения богам. А смотрю и думаю: Алексей Тимофеевич, дай Матерь вам мозги сохранить, потому что если сейчас начнёте объяснять что да как я вас здесь и закопаю. Чтобы не мучился.

Мы прошли до корчмы. Пожрали нормально, наконец. Хоть что-то меня в этой поездке радует, помимо избавления от лягушат. Интересно, как быстро я начну скучать по тому, что они прыгают вокруг Алексея Тимофеевича и спрашивают очередную ерунду.

После вышли во двор. Он тут же увидел какой-то пень. Вокруг которого разложены кости. Ровным кругом. Без следов. Без помарок. Белые, сухие. Кто-то очень давно всё это разложил. Или совсем недавно.

— Ну что, — говорю, — может, ты хочешь это записать, Алексей Тимофеевич?

Мне не нравится эта вся деревенская ерунда. И ничего я от неё не жду. Просто честно признаюсь, если бы не ваш приказ, и моя искренняя симпатия к Громышевскому, я бы послал всё к Йыну и вернулся домой.

— На всякий случай. Взять и ещё косточку, изучить.

— Не трогай. Это для риутала. И не спрашивай откуда я эту хрень знаю.

Я вернулся корчму. Засел за дальний стол, чтобы не привлекать внимание и незаметно уйти, если понадобится. Хозяйка принесла сур. Сказала, что только-только бочку открыли. Ну, ещё бы. Накануне праздника-то и сур не открыть.

Алексей Тимофеевич ушёл к барину. А я, как вы просили, остаюсь в тени. Отдал мальчишке кольцо, — всё равно оно не моё и даже не фамильное, — чтобы сообщал мне, где наш светоч и что он делает. При необходимости я, естественно вмешаюсь. Обо мне, кстати, тоже доложили. Но не барину, не переживайте.

— Что ты здесь делаешь?

Этого человека невозможно спутать с кем-то ещё. Как огромный

— Решил проверить не помер ли ещё кто. Как-то скучно без мёртвых.

— А если серьезно?

— В столице тоска. Вот и решил развеяться, так сказать. Давно знакомых лиц не видел. Да и тебя тоже хотел проверить.

Вырванный фрагмент письма

Опять. Опять выдёргиваю куски из письма. Терпеть не могу марать бумагу без толку. Но всё пошло через зад. Не хочу и не могу подставлять Громышевского. Пусть ради этого придётся соврать, вылететь к кереметовой матери со службы и потерять всю свою вшивую карьеру. Да и хрен бы с ней, с этой службой. Каким бы чудным ни был, Алексей Тимофеевич всё ещё мой друг. Один из немногих, кто не скурвился в болоте, где всё живое медленно дохнет, а мёртвое шевелится.

Как только в корчму вбежал мальчишка, весь запыхавшийся, будто за ним гнались, я понял, что произошло. Если бы мне платили каждый раз, когда Громышевский лезет куда не надо, то я бы не просто сестру князя перещеголял, я б уже в его кресле сиживал. Но, увы. Мальчишка остановился, сгибаясь пополам, хватая ртом воздух. Глаза как блюдца. Ищет взглядом кого-то. Потом поворачивается к хозяйке корчмы, кивает, будто спрашивает молча: «Где?»

Она не отвечает, расставляя по местам чашки, но легонько поднимает на меня взгляд. Мальчишка небрежно стряхнул, налипший к штанине, снег и приосанился. Поправил ворот, видимо собираясь с мыслями. Затем, набрав побольше воздуха, выпалил:

— Ваше Благородие, там этот… Ну, ваш…

Сука. Клянусь, однажды я его задушу. Просто из глубокой нечеловеческой симпатии. Почему нельзя без приключений? Сказано же было: не копать, не шевелиться и даже воздух не вдыхать без моего ведома. Даже из любопытства. Даже если очередная древность лежит без присмотра и сама в руки просится. Но нет. Хрен. Какой там Александр Кириллович. Что он понимает? Он же только по гнилушкам шарится, убийц ищет и людей в мешках вытаскивает.

Вова лишь сощурился. Что-то там у него в голове щёлкало, крутилось, перемалывало. Это выражение. Так мы, сыщики, и живём. Всё нам мерещится, всё кажется подозрительным. Не можешь просто выпить. Обязательно проверишь, не отрава ли. Не можешь просто пройти. Обязательно заметишь, что дверь приоткрыта не так. Он чувствует. Так же, как я. Что-то тут не то. Очень не то. Чуть что сразу цепляемся за детали, выискиваем тайные смыслы, разбираем всё по косточкам. Я видел, что и Вова это чувствует: что-то здесь не так. Очень не так.

— Кто? — спросил он вполголоса, боясь привлечь ненужное внимание. Хотя, помимо нас четверых, в корчме никого не было. — Он сказал: «ваш». А ты сорвался, как ошпаренный. Кто он тебе?

Я молчал. Такой корявый ответ, что если вывалю, придётся сопли подтирать всем скопом. Не сейчас. Хотя бы потому что все, кого я называл «другом», давно в земле. Да не то чтобы жалею. Некоторые с моей подачи. Привык. Да, тяжело терять того с кем вчера ты пил из одной ендовы́, но от этого никуда не убежишь. Такова наша работа. Вова не видел то, что видел я. Ему в этой дырище очень даже спокойно. Признаюсь, мне даже завидно. Ни тебе душегубов поганых, ни обрядовых кругов, ни переворотов. Только скотину местную, что в деревню сунется, нужно отпугивать. Или убивать. Тут уж как повернется. Надо поговорить с князем, чтобы сюда меня отправил. Отдыхать или служить. Столицей я сыт по горло.

— Знакомый.

— Из института?

— Почти.

Вова спросил нужна ли помощь. Оглядели мальчишку и поняли что нужна. Стоит так, будто под ним не пол, а раскалённая решётка. Переступал с ноги на ногу, оглядывался. Всякий звук доходил до него с опозданием. И, опять же, глаза. Как у зверюги в капкане, что не знает, с какой стороны её сожрут.

— Фонарь хоть нести можешь?

— Могу.

— Тогда бери. И без лишних слов.

Вова поднялся, опираясь руками о стол. Накинул тулуп, похлопал ладонями по карману, проверяя то ли пистоль, то ли табак. Я тоже встал. Медленно. По-стариковски. Хотя мне до старости, как до столицы на четвереньках. Проверил ножны, на всякий случай. Мы оба знали: сегодня в Медвежьем Углу снова закрутилась какая-то дерьмовая история, которая обязательно перевернёт всё с ног на голову. И лучше быть к ней готовым, чем потом вонять под кустом с торчащими из брюха кишками.

Мы шли не переглядываясь и не разговаривая. Мальчишкино дыхание резкое, рваное. Свет от фонаря раскачивается из стороны в сторону. Будь здесь лягушата Громышевского, поприткнулись бы сразу. Их бы от такого вывернуло наизнанку. Я даже начинаю скучать по их вечному кваканью. Они хоть орали как живые. А сейчас тишина гробовая. Аж не по себе.

Казалось, что Вова стал отставать, но нет. Это я чуть ли не бежал, завидев Алексея Тимофеевича. Живот скрутило, по ощущениям, стянуло узлом. Картина была такая себе: Алексей Тимофеевич неподвижный, глаза уставились в пустоту будто дышать забыл совсем. Вокруг него чёрная лужа, хотя я до сих пор не уверен, что она была именно такого цвета. Холод щипал мне нос. Растёр ладонью. Запахло гнилью, хвоей и… Обычно так пахнет кровь. Я лучше любой псины сыщинской это знаю. Хотел было броситься к Громышевскому, но побоялся вспугнуть. И всё же, мысль, что он может быть ранен, не на шутку встревожила.

— Фонарь.

Мальчишка протягивает и я вижу, что дрожит. Веду свет и резко останавливаюсь. Следы размашистые, беспорядочные. Одни, ведут из темноты, Алексея Тимофеевича. Вторые мальчишкины. Остальные не наши. Линия хода рваная. Снег местами вспучен. Будто вылезали из-под него. Следы больше человеческих. Подхожу медленно. Холод внутри не от ветра. Стараюсь дышать ровно. Громышевский — мой. Не вещь, нет. Просто есть люди, за которых я пасть порву. Землю разверну, если понадобится.

— Алексей Тимофеевич, что с тобой?

Оглох или делает вид? Влажный пот на висках. Не от бега. Это страх. Я присел на корточки рядом. Впервые видел его в таком состоянии.

— Что было?

Как язык проглотил. Не хватало мне ещё объясняться почему это наш светоч вдруг перестал разговаривать. Зачерпнул рыхлый снег и постарался его умыть.

— Умоемся, а? Давай. Легче?

Громышевский только дёрнул головой.

— Смотри на меня, профессор. Глаза сюда. Тут мы. Живые. Пока. Ну?

Он куда-то указал пальцем.

— Вы чего… — мальчишка сделал шаг от нас. — Не надо пальцем. Луна забрать может. Видите, вон она, за деревьями прячется.

— Заткнись.

— Но…

— Пасть закрой, пока не поздно.

Я не должен был кричать, всё-таки мальчуган не виноват. Он, как и все мы, знает быличку про то, как луна утащила девку, но пугать и без того полуживого Громышевского мне не очень-то хотелось.

Завыли собаки, только этого и не хватало. Собаки, водится, привлекают злых духов, ибо чуют страх. Кто-то мне об этом говорил, когда я сидел в хлеву и трясся от, собственно, этого самого страха… В общем, дурной это знак. Я подхватил Громышевского так, что тот чуть ли не подлетел. Вова тут же оказался рядом, перекинул его руку себе через шею. Алексей Тимофеевич еле перебирал ногами и со стороны казалось, что мы его просто волочили. В принципе, так даже будет вернее. Дотащив Громышевского до корчмы, я ещё раз обернулся и решил, что нужно вернуться и всё самому осмотреть. Хоть мы с одной с Вовой чашки ели, хрена с два я ему что-то доверю.

— Будь здесь, дальше я сам.

Вова вернулся за стол.

— Давай, профессор, за перила держись. Вот так.

Пришлось открыть дверь ногой, потому что Громышевский никак не мог устоять, не опираясь на меня. Усадив его на лавку, открыл дверь, огляделся. Убедившись, что нас никто не подслушивает и закрыв её на засов, вернулся. Достал лист бумаги, чернильницу с пером и уголь для зарисовки.

— Ты мне описать это можешь? На, вот.

Он отрицательно замотал головой.

— Что «нет», профессор? Пиши, говорю.

Мне нужно знать с чем мы столкнулись. Пока Громышевский выводил букву за буквой, я читал про себя, стараясь не издавать лишних звуков. И чем дальше убегал текст, чем сильнее расплывался и путался, тем больше я видел, как дрожат руки Алексея Тимофеевича, видел, что он совсем не хотел писать. Видел и понимал. Мне ужасно не хотелось устраивать ему допрос, но пришлось.

— Давай посмотрим, что у здесь тебя. Мгм, — сделал вид, что читаю.

На самом деле, просто пробежался по тексту выцепляя то, что мне может пригодиться. С самого своего детства знал, что что-то происходит в этом богами забытом месте, но доказательств у меня не было. Вернее, мне никто не верил. Думали, что такие зверства остались в далеком прошлом, где-то на заре первого Межцарствия. Но нет, чем севернее жил народ, тем лучше у него сохранялись традиции и меньше на него влияла южная культура. Повезло всё-таки с профессором, он, хоть и не догадывался, очень мне помог.

— Ты, Алексей Тимофеевич, пишешь как курица лапой, честное слово. Вот я как должен понять это? — ткнул пальцем на закорючку и она размазалась, вместе с остальной частью слова. — Если говорить не можешь, то пиши хотя бы разборчиво.

Стоило спуститься на строку ниже, как по спине пробежал холод. Неприятный, колючий, заставляющий дергаться и сжиматься. Перед глазами всплыла картина: я, совсем мальчишка, измазанный в золе, смотрю на девчонку. Глаза ее, желтые, как у зверя и ревет она в три ручья. Она размазывает по лицу саду и пытается сбежать из круга. Люди, вокруг нас, плотнее встают друг к другу. Но я как-то вытолкнул ее из круга, а сам остался…

— Ты видел раньше что-то подобное или с тобой это происходило?

Громышевский покачал головой. В последний раз, когда мы виделись, он был полон сил и весел. Сейчас он походил на дряхлого старичка, что вечно трется около корчмы в Палатах. Сев напротив него, я уловил знакомый запах. Где-то я его уже слышал, но где…

— Ты что-то пил или ел у барина дома? А вещи свои давал?

Он кивнул. Конечно, этим академикам хоть из лужи дай попить, так они с радостью согласятся. А Александру Кирилловичу потом разбирайся, что и где они пили.

— Кто предложил?

«Дочка барина»

— Какая из?

«Я только одну видел. Со светлыми волосами»

— Что она тебе наливала?

«Мед с молоком и травами»

Точно. Вот оно! В детстве меня поили этим регулярно и ничего необычного в этом нет. На севере так выхаживают больных детей. А, по словам матери, я был слишком хилым и постоянно болел. Сладость меда и горечь трав смешивались и меня начинало мутить. В такие моменты мать говорила, что мне нужно пить через силу. Мне нужно просто привыкнуть…

— Ты не такой, как другие дети, — мать прижала меня к груди, — ты особенный. Нужно потерпеть, Сашенька.

Я ей верил. У меня не было оснований не верить матери. Она единственная всегда была рядом со мной: провожала и встречала меня с молений; держала меня подальше от других мужчин; сидела у моей лавки всю ночь не смыкая глаз. Она была для меня центром мира и именно мать решала когда и кому нужно пить мед с молоком. Всегда это были либо я, либо отец.

Со временем мир начал меняться. Я стал замечать что тени, прячущиеся по углам избы, шевелятся слишком неестественно. Видел, как в окна, выходящие на священную рощу, смотрели наши собственные отражения. Их бледные руки тянулись ко мне и я мог только смотреть на них. Сдвинуться с места или закричать у меня не получалось.

Еще я много раз видел, как мужчины нашей деревни уводят в лес девушек. Оно никогда не возвращались.

— Нормально видеть что-то, чего не замечал раньше. Главное не пугаться, а научиться принимать это. Ты же мужчина.

В день когда меня вели к танцевальную избу, наряженного и чумазого, я понял, что отец был прав: нужно не бояться происходящего с тобой, а принимать его. И я принял, спасая девочку. Она, упавшая на зад, смотрела на меня своими огромными желтыми глазами. Впопыхах, расталкивая образовавшийся вокруг меня круг, я схватил ее локоть и бежал в лес. Мне не хотелось чтобы ее тоже увели, чтобы убили. Я слышал до этого дня, как женщины приходили к нам и плакали на коленях моей матери, говоря, что их дочь не вернулась. Мать никогда не поднимала их головы с колен, лишь гладила по голове приговаривая:

— Ты ведь знаешь, что твоя дочь не такая, как остальные. Я видела это когда она еще ходить не умела.

Здесь, обычно, женщины всхлипывали и крутили головой, а мать кивала соглашаясь:

— Тяжело, да. Помнишь, я говорила, то ей не суждено долго жить? Думаешь, я не понимаю, каково это?

Теперь все встало на свои места. Мать, так сильно ограждающая от всех дел отца, сейчас вела меня на верную смерть. Я не был даже юнцом, а просто мальчишкой. Девчонка плакала, закрывая рот рукой, но нас все равно было слышно. Огни мелькали за деревьями, то приближались, то удалялись. Голос матери доносился эхом со всех сторон, будто она была одновременно рядом и где-то далеко. Я мотал головой, чтобы отвести наваждение. Но ничего не получалось, она просила вернуться, говорила, что все будет хорошо. Все еще держа девчонку за руку, я бросился куда глаза глядят. Деревья расступались перед нами и удалось выбежать на опушку. Девчонка заорала и обернулся.

— Ты специально орешь, чтобы нас точно нашли?

Она свободной рукой указала куда-то под ноги. Стало ясно, что именно сюда отец отводил девушек. Тряпье, запекшаяся на пне кровь, лохмотья зацепившиеся за кору, кости и…

— Давай уйдем, пожалуйста.

Она обхватила мою руку, желтые ее глаза смотрели прямо в мои. Девчонка всхлипывала и сама тянула меня вперед.

— Я не хочу чтобы он проснулся. У меня его глаза… Пожалуйста, Саша.

Собственное имя всегда казалось мне чужеродным. Но когда меня просили о чем-то и произносили меня, то что-то во мне менялось. После такого я не мог отступить назад.

— Пожалуйста, я не хочу… Его глаза…

Огни, что были так далеко, оказались слишком близко. Я увидел лица родителей, выглядывающие из-за деревьев, и свое собственное.

— Саша…

Я медлил. Мне не хотелось верить в то, что мои родители убивали девушек. Не хотелось верить, что они были готовы убить меня.

— Прошу…

Девчонка дерула меня и я отшатнулся, она стащила с себя шкуру и утянула меня за ближайшие деревья. Сняв шкуру и с меня, она схватила снег вытерла лицо. Я сделал самое.

— Давай уйдем, Саш…

Оказавшись у самого края леса, у дороги ведущей в Светлую Бухту, мы встали как вкопанные. Люди с факелами в руках и их (или не их) тени мелькали то тут, то там. Небывшие никогда за пределами деревни и пары опушек, боялись ступить дальше. Будто там, за этой призрачной границей, не было жизни, лишь кереметовы владения. Нам говорили, что за пределами деревни никто не выживает, их съедают голодные духи или утаскивают дикие звери. А другой жизни, кроме нашей, нет. Нет никаких других людей. Теперь не было только пути назад. Девчонка попросила меня увести ее и я это сделал. Я должен был сделать это. И вот, спустя много лет, я снова оказался здесь. В месте, где потаенные страхи и желания шевелятся, подобно змее, в самых темных уголках души. Не хочу рассказывать Алексею Тимофеевичу, что, на самом деле, боюсь этого места больше, чем он сам. Хотя бы один из нас должен оставаться в здравом уме.

— Сиди, профессор, и никуда не уходи. Понял меня?

Громышевский кивнул. Я был полнейшим идиотом, когда отпустил его одного. С другой стороны, я сделал так, как просил князь. Меня, кроме Вовы, никто здесь не узнал и никто барину не доложил. Но Громышевский не виноват, что здесь творится какая-то хрень и он не должен был в это попасть. Засов с грохотом упал на пол, а дверь, распахнувшись, ударилась о стену. Сбежав по лестнице и схватив Вову за лацкан, вместе с ним, вылетел из корчмы.

— Что происходит?

— А это ты, Володя, сейчас мне объяснишь.

Мы остановились за корчмой, у ели. Здесь я, по крайней мере, буду видеть, что за нами кто-то следит.

— Как это так получается, что у вас здесь на людей нападают? А, Володя? С Громышевского, хоть он и дурак академический, князь соринки сдувает, а вы его угробить захотели. Зря.

— Что ты несешь?

Меня потихоньку начинало раздражать, что он притворяется идиотом. Я знаю Вову. Он умеет изворачиваться когда это нужно. Он выбрал не самое лучше время для этого.

— Помнишь, я тебе еще в институте говорил, что здесь, вдали от княжеских глаз и рук, происходит что-то странное? Так вот теперь я в этом убедился.

— Саш, я тебя не очень понимаю.

— Я тебе тут для чего распинался?

— У нас никто по деревне ночью не ходит, если ты подумал на местных. Так заведено…

— Заведено или нет, Володя, это я выясню сам. Лучше скажи, ты хоть раз пытался выяснить, что это?

Он опустил голову.

— Я тебя понял.

Внимание привлекла фигура то ли выходящая из леса, то ли идущая туда. Меня снова бросило в дрожь и воспоминания нахлынули с новой силой. Я тряхнул головой и указал на фигуру, обращаясь к Вове:

— Никто не выходит, говоришь?