Медовый месяц моей бабушки

Глава 1

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ МОЕЙ БАБУШКИ

(жизняшка)

Август две тысячи ноль лохматого года. Живем с бабушкой, дышим воздухом, никого не трогаем, Ксюху гладим.

Трогают нас. Прилетают вот эти ваши… днем вжжжж, ночью пиууу… И трогают хоботками, лапками топчутся по коже.

Первый месяц невыносимо. Но к середине лета организм начинает понимать, что если вот так вот не спать днем во время сиесты из-за всякой ерунды, то и жизнь пройдет. Эка невидаль, муха топчется по груди! Вон, ночью Ксюха на грудь ложится, в святой уверенности, что она все еще крошечный котенок, пушинка. Эта пушинка, однако, усатым своим носом тебе уютно сопит прямо под соплюшник, а хвост где-то в районе твоих колен. Спишь и думаешь, ну неужели в этом огромном доме больше некуда было кувалду положить? Да хоть вон рядом с диваном… Сейчас я ее свалю с себя. Переворачиваешься набок, а тяжеленькое проявляет упорство, и переползает на новую верхнюю точку горы по имени Сережа.

Ладно, не эта трехшёрстная Кисения Сергеевна у нас главная, что бы она себе ни думала.

Главное-то то что? На днях бабушке исполнилось 77. Тиха, приветлива, мила - чем не девушка на выданье? Вяжет вон к тому же не останавливаясь, пол-села зимой в её носках гоняют. Куда девает её носки вторая половина села, решительно не понимаю, возможно, они в стирке. Возможно, прогорают насквозь на дрифтах по углам переулков, и утренних / вечерних драг-рейсингах на работу и тем паче обратно.

А в том конце села, которое уж полтора века как именуют по тамошней речушке изумляющим словом Калантырь - в Калантыре, если кратко - живет некто дядя Осип. Дяде Осипу уже 80, мужчина в самом расцвете и в соку. Вокруг него всегда пчёлы и жёны.

Пчёлы у него живее всех живых, жужжат в Калантыре, опыляют яблони и мёд дают. Чего не скажешь о жёнах. Жёны дяде Осипу попадаются какие-то не мужестойкие, а может, просто не выдерживают столько счастья внезапно. Была одна, своя, лет этак двадцать назад - увы, снесли вдоль села на этот конец, на подъёмчик над оврагом, на косогор, туда, где у ворот старинное деревянное распятие, и скорбно с него смотрит на входящих и вносимых раскрашенный Христос. Входящие до поры уйдут, а те, кого внесли - остаются тут. Естественный порядок.

Так сюда принесли первую жену Осипа. Не рискну утверждать, но прожив лет сорок с ним, она, похоже, с большим облегчением отправилась в сторону Божьего суда.

А в Калантыре ещё оставались вдовушки. Спустя некоторое время одна из них примерила на себя роль хозяйки у дяди Осипа. Накативший на нее вал счастья, жизнелюбия, мужской витальности и деловой активности был столь велик, что хрупкая бабулечья нить жизни долго в таких условиях не протянула. И вновь по нашей по улице Мира тихонько прошуршали десятки неторопливых подошв, и прокатилось сдержанное бурчание газона-53, везущего на себе дяди Осипа молодуху в последнюю экскурсию.

А пчёлам и прочим цыплятам вдовушкина усадебка, легальным путем завещаний присоединенная к Осиповым владениям, послужила мощным подспорьем - есть где пожужжать полосатым, да поцвикать курьему детсаду.

В общем, через считанные годы вдовушки в Калантыре стали заканчиваться.

И в один солнечный августовский вечерок, когда лимонно-золотые лучи, пробравшись через качающиеся кружева берестов, ложатся на бетон двора, куда днем их не пускает густой виноград… в общем, в дивный, хоть и малость жаркий вечер, у наших ворот, под лай миляги и шалопая Жозефа возникает дядька Осип.

Раньше бабушка сильным гостеприимством не отличалась, и вопросы чаще всего решались у калитки. Однако недельные одиночества, когда её бестолковый внучек, в поисках зачётиков для коллекционирования в зачетке, топчет коридоры филфака и прочие лестницы Главного корпуса универа, - сделали бабушку куда общительнее, а калитку научили открываться широко и надолго.

В общем, крыльцо. То есть квадратный порог два на два. На нём в своем удобном для вязания сиденьице, как всегда, бабушка. У бабушки в подоле клубки. Клубки мешают лежать Ксюхе, и Ксюшка потихоньку выкидывает клубки из подола лапой. Подол становится значительно удобнее, и полосатый хвост блаженно и умиротворенно расслабляется, свисая вниз с самым сибаритским видом. Бабушка, поймав клубок кончиком длинной спицы на самом краю порога, подтягивает его к себе и вполголоса вычитывает Ксюхе. Та делает вид, что не понимает, о чём ей говорят, и ещё крепче зажмуривает глаза.

А справа сидит длинный, тощий и чуть деформированный дядя Осип, и рисует бабушке красивые, как радуга после дождя, перспективы.

- Лида, - говорит он глуховатым бухающим голосом, словно стуча обухом по дну деревянной поросячьей кормушки, - ты обижена не будешь. Сколько тебе тут осталось - будешь со мной, сытая, довольная, и в деньгах. Я вон мужик хоть куда, все знают. Перепишешь на меня дом, перейдешь ко мне туда, и будем себе жить.

Бабушка, невозмутимо вязавшая до сих пор, поднимает удивленно глаза над кривоватыми, на резиночке, очками.

- А Сергея моего куда?! Он тут родился, живёт со мной, ухаживает, учится вон.

- Хм… Сколько Сергею лет? Двадцать восемь скоро? Ну вот, считай взрослый мужик. Мир-то большой, пусть идет себе, ищет свое счастье… А мы с тобой будем век доживать.

- Осип-Осип, и охота ж тебе время тратить… - улыбается бабушка, и, шепча, считает снова и снова ряды, не пора ли уже закрывать пятку у носка. - Нет, еще пару рядочков надо провязать… - бормочет она.

- У меня вон и мёд есть, - дядя Осип этакой настойчивой мухой пытается взять штурмом это оконное стекло, отделяющее его от солнечного завтра. - Имеешь банку пустую на три литра? Дай мне, я тебе завтра мёду принесу!

- Серёжик, иди принеси банку пустую! - обращается бабушка в открытую дверь веранды, где за самодельным компьютерным столом я сражаюсь с минотавриками из “Will Rock”. Минотаврики и прочие кусачие ужастики только портят великолепные пейзажи солнечно-небесной Древней Греции, и я, коснувшись “эскейпа”, встаю искать и ополаскивать от летней пыли банку. Судя по всему, бабушка решила пожертвовать малым из святого, чтоб сохранить себе жизнь и свободу, а потому следует ей в этом максимально посодействовать. Ещё бы, всё мое будущее повисло в воздухе, как тощий котявка с кургузым хвостиком, в цепких зубах дяди Осипа. До минотавриков ли?

Наконец, с громким клямканьем закрывается калитка, бабушка неспешно возвращается к своему порогу, по пути любуясь раздольными зелёными взрывами лилий за заборчиком палисадника. Из-под лилий на всякий случай вылезает Жозеф, тычется бабушке в ноги и умильно виляет лохматым хвостиком, поднимая пыль на гладком бетоне двора.

- Идём, Жозя, перекусим что-то, пока нас с тобой замуж не выдали, - бабушка подходит к порогу, словно едва неся в себе и уже расплёскивая, огромный аквариум со смехом. Смотрит на меня, я её обнимаю за плечи, и мы принимаемся хохотать.

ЭПИЛОГ

Прошло несколько недель. Осип, крепко обиженный отказом, быстрым шагом проходит каждый день мимо наших ворот в начале села. На воротах я давным-давно смеху ради табличку с номером "восемь" привязал в лежачем положении. Очень удобно: из десятков односельчан лишь один маленький второклассник сказал: “О, пацаны, смотрите, номер дома - бесконечность!”. Остальные пеняют мне, что у меня восьмерка свалилась набок. А я сразу понимаю уровень просвещения собеседника.

Мальчику я дал большую шоколадную конфету. Им, таким, надо, у них мощный мозг потребляет много глюкозы.

Однажды вечером сидит бабушка и смотрит на Ксюху, которая лапой запуталась в красных и белых нитках, и ужасно нервничает в подоле. Распутав рыже-белую с чёрным нахалку, бабушка грустно замечает:

- А мёда-то всё нет и нет… Эх, не так я представляла себе свой медовый месяц!