Мчу к подруге завтракать сквозь мигрень

Лена Воробьева

Я влюбилась в него. Ещё в конце прошлого года, когда он пришёл к нам на замену и нахмурился, глядя в проверочные работы. Он заявил, что таких людей ещё свет не видывал. И тихо сам себе добавил: Where there is a will there is a way. Через пару месяцев он был нашим учителем на постоянной основе, сместив молодую англичанку. Максим Германович, гроза всех грёз.

Однажды он заявился на урок в белой пижаме с морскими котиками и в голубом колпаке, со свечой в руке и, открыв дверь в класс, спросил: “Is anybody here?” И мы, перебивая друг друга, проговорили сорок минут на одном дыхании про самые смешные штампы в американских фильмах ужасов. Хохотали до упаду, вспоминая всех этих героев в ночнушках, спускающихся в страшный и тёмный подвал к хлюпающему чудовищу. “Конечно там никого нет, чувак!”

У Максима Германовича карие красивые глаза, обрамлённые длинными ресницами. Я таких длинных ресниц у девчонок-то не видала, не то, что у парней. А ещё он носит очки, но они не делают его ботаном, наоборот очень идут ему, делая взгляд глубже, пронзительней. Под его взглядом я цепенею и не могу связать двух слов. А ещё я патологически боюсь выходить к доске.

Я учусь уже в восьмом классе. Скажешь, что в восьмом классе стыдно бояться ответа у доски? Конечно стыдно. И раньше такого не было, я бойко отвечала на любом уроке, слыла твёрдой хорошисткой по любому предмету. Под конец прошлого года меня переклинило. Это случилось как раз на английском, у нас тогда вела учительница из параллели. Именно тогда я узнала, что ручка могущественнее меча и убить написанным словом так же легко, как произнесённым.

В тот день староста раздавала наши самостоятельные работы. Мои одноклассники, получив листок, возмущались или радовались. Только получив свой я поняла чему. Каждую работу сопровождал комментарий вместо оценки. В моём листке было написано: Deadbeat. Я правда очень старалась, но выше головы не прыгнешь. Английский мне не давался. И каждый раз я так сильно боялась ошибиться, так сильно переживала, что допускала ошибки в самых простых словах.

Мой мозг отключался, когда требовалось учить, а ещё больше, когда требовалось произносить вслух слова, стихи или песенки, а бабушка считала, что я попросту отлыниваю и комментировала мои неудачи поговоркой: “Неработающий мозг — это мастерская дьявола.”

Максим Германович кроме оценок ничего не ставил в наших самостоятельных, но я всё равно боялась увидеть и от него насмешливый или грубый комментарий.

Что я могла сделать? Каждый мой ответ превращался в пытку, письменные работы чаще всего были на тройку, а при устных ответах я блеяла, мычала. Английские слова путались в голове и не желали складываться в предложения. В конце концов, я стала просто молчать у доски, а позавчера и вовсе… упала в обморок. Желудок скрутило болью. Я ещё слышала его голос и видела красивое лицо, склонившееся надо мной. А потом круженье темноты и танец света.

Максим Германович

Класс попался запущенный. У них по три-четыре раза в год менялись учителя и каждый из них пытался научить этих детей хоть чему-нибудь, но не успевал. У ребят хромало произношение, а словарный запас был настолько мал, что с ними попросту не о чем было разговаривать. Нет, были конечно заучки, которые могли тараторить назубок параграф из учебника, но в глазах-то пустота. Мало выучить английский, его ещё и понимать надо.

Я решил ребят расшевелить заставить говорить о чём-то близком, интересном, о том, что они захотят обсуждать. Тема с фильмами хорошо зашла. Я старался поправлять самые чудовищные ошибки, не обращая внимания на пустяки, но помечая в тетрадке пробелы в знаниях ребят. Работа закипела не шуточная. Через месяц я смог разговорить половину класса, через два большую часть. Оставались несколько непробиваемых учеников, с которыми никак не получалось найти общий язык.

Серёжа Чуркин, например. Хороший парень, спортсмен, душа компании. Но с учёбой у него не ладилось. Двойки-тройки ну почти по всем предметам, не считая физкультуры и трудов. По ним пятёрки.

Влад Иванов. Вроде в глазах мелькает понимание, но побороть его произношение просто невозможно. Все эти “висиз ёр нэйм” и “зэраиз” доводят меня меня до белого каления. К тому же он, по-моему, сознательно принял позицию отрицания и, зная отлично, звучание песни “Moscow calling” группы “Парк Горького” всё равно поёт при виде меня как “Маскарпонэ”. Из какого-то внутреннего сопротивления.

Лена Воробьёва. Хорошистка, светлая голова, но с английским просто беда. У доски бледнеет и падает в обморок, на самостоятельных работах и тестах крутит головой и списывает. Причём неправильно. Любой же устный ответ с места повергает её в ступор и шок. Хоть к психологу с ней иди.

Соня Панкратова. Отвлекается. Вроде бы понимает всё, но... чем только занята её голова? Она как будто витает в облаках. У доски отвечает неохотно, с ленцой.

Ну ничего, Practice makes perfect… Дополнительных занятий им поставлю. Лишь бы толк был.

Соня Панкратова

Чем больше узнаю людей, тем больше нравятся собаки… У меня не класс, а кучка дураков и дур с равнодушными взглядами. Сегодня они тебе улыбаются, а завтра бросят камень в спину, а свидетели не заступятся, отвернутся. Так уже было однажды.

Мы пришли с девчонками в столовую, в углу у окна был свободен столик с диванчиками, который любили все старшеклассники. Мы так обрадовались, что он свободен, тут же рванули к нему. Я плюхнулась на сиденье первой и почувствовала как проваливаюсь в яму. Сиденье съехало и я очутилась в диване, больно ударившись спиной о железные крепления внутри. Девчонки заржали, тыча пальцем, Воробьёва отвернулась, будто ей было стыдно за меня, а Беркович ещё и сняла на телефон как я пытаюсь вылезти оттуда… Никто не подал руку. Я вылезла, потирая спину и увидела, что неподалёку сидит Максим Иванов и смотрит прямо на меня. Нет, он не смеялся, но всё же на его губах едва-едва светилась улыбка. Я сгорала от стыда, кляла себя и свою торопливость, бесилась, но момент не вырежешь как в видосике на телефоне. Он навсегда остался в памяти тех, кто видел. Девчонки, давясь от смеха, всё прокручивали и прокручивали эту ситуацию, а мне не хотелось есть, хотелось растолкать их всех и заставить заткнуться.

Влад Иванов. Любовь всей моей маленькой жизни. Никогда не забуду его глаза. Почему он не заступился за меня? Почему не сказал этим дурам… Люди бесят меня, то ли дело животные. Они не будут смеяться над тобой и твоими слабостями, они принимают тебя таким, какой ты есть, они поддерживают и любят без остатка. Но что получают взамен? Люди топят их малышей, избивают за погрызенную мебель, отдают на потеху своим подросшим детям, а когда они наиграются, сдают в приюты или просто выбрасывают как надоевшие вещи.

Я никогда не буду такой. Это я решила ещё в десять лет, когда впервые нашла больную птицу. Маленького коричневого воробья, который не улетал с остановки. Он сидел, качая головой, квёлый, понурившийся, пытался пару раз взлететь, но ничего не вышло. Женщина, ожидающая автобуса, сказала, чтобы я выпустила его, сам оклемается, а если нет, то нечего и заниматься им, всё равно умрет. Но я не хотела оставлять его одного, покрошила хлеба, который только что купила в магазине. Воробей пытался клевать, только падал от каждого движения головой. Я оторвала лопух и положила туда птицу. Дома обустроила ему коробку, набила её травой и цветами, снова накрошила хлеба. К вечеру воробья рвало, а ночью он умер. Я похоронила его во дворе под большим камнем возле качели. Перед глазами стояло суровое лицо той женщины, которая говорила: “Не зачем тратить на него время”, но мне почему-то казалось, что я могла бы спасти его. В любом случае, он умер не в самых плохих условиях и хотя бы перед смертью, я надеюсь, почувствовал, что кому-то есть дело до его маленькой жизни. Надо было ответить той женщине что-нибудь, только тогда я не посмела.

Лена Воробьева

Я гуляла в центре города и любовалась осенним пейзажем. Нет ничего прекраснее, чем осень в любимом городе. Кострома пестрела жёлтыми и красными листьями. Особенно красиво они смотрелись на мокром асфальте, напоминая витражи. Самое любимое моё место для прогулок — Ботниковский сквер. Иногда здесь проводятся художественные выставки, но чаще всего здесь тихо и томно. Неспешно едут автомобили по дороге мимо этого маленького мирка с лавочками. Неспешно идут люди по своим делам. Я смахнула с влажной лавки листья и села, кутаясь крепче в куртку и пряча нос в шарф. Интересно, каково сейчас в Англии? Тоже дуют суровые ветра или там теплее? Максим Германович рассказывал, что ездил туда по обмену, по какой-то студенческой программе. Он жил в английской семье, а вместо него другой студент жил в русской семье. Просто жить и учиться было нельзя, нужно обязательно устроиться на подработку и он пошел трудиться в аптеку. Я представила себе маленькую английскую аптеку, в которой, о ужас, приходилось разговаривать с посетителями на настоящие повседневные темы, советовать лекарства и отсчитывать сдачу. Трудно же ему пришлось. Я поёжилась. Хорошо, что мне не нужно сейчас нигде работать, и хорошо, что никто не будет спрашивать у меня какую-нибудь чушь на незнакомом языке.

Порой мама среди рабочих будней вспоминала, что у неё есть дочь и бросалась проверять, правильно ли я решаю задачи по алгебре или сделана ли у меня биология. Но обычно её энтузиазм гас при первых признаках непонимания. Вот смотрит в мою тетрадь, а глаза — космос. Целая вселенная. Необъятная. Интересно, о чём она думает в эти моменты?

Мама сейчас на работе. Ей вообще не до меня. Встречи, созвоны, деловые переговоры: вот что составляет её обычный день. Мной же занимается бабушка, но у неё сейчас криминальные новости по телику, так что можно немного побыть наедине с собой. Она знает, что я её криминальную хронику терпеть не могу, поэтому не пристает с расспросами: где была, что делала? Не мешала смотреть и ладно. Лишь бы уроки потом сделала.

В наушниках бормотала мягким голосом запись урока, в которой я понимала отдельные слова, а общую канву объяснения уловить не могла. Затем началась работа с предложениями:

— Hello. How are you? — Привет. Как ты?

— I’m fine, thank you. — Всё хорошо, спасибо.

— Hi, my name is Sasha. — Привет, я Саша.

— Nice to meet you, Sasha. I am Ann. — Рада познакомиться, Саша. Я Энн.

— Thank you so much. I don’t know how to thank you. — Спасибо тебе большое. Не знаю, как тебя благодарить.

— Don’t worry, it’s fine. — Не переживай, все хорошо.

— Do you have a brother or a sister? — У тебя есть брат или сестра?

— No, I’m the only child in my family. — Нет, я единственный ребёнок в семье.

— I am afraid I have to go now. — Боюсь, мне пора.

— See you later. — Увидимся позже.

Я автоматически повторяла фразы, задумчиво глядя перед собой, забыв обо всём на свете. Из мира грёз меня вырвал чей-то голос. Надо мной склонился мужчина в коричневом пальто и серых брюках. Волосы его были седыми, а лицо светилось любезностью, в мелких морщинках возле уголков глаз, чувствовалось что-то не наше. Не русское. Он широко улыбнулся, стараясь расположить меня к себе. Я загляделась на его ровные, словно сделанные из фарфора, зубы. Он излучал счастье, а я подумала: Ну не бывает у нас настолько счастливых мужчин.

Он что-то спрашивал, но я не сразу сообразила, что выгляжу глуповато, пялясь на него. Вынула наушники и переспросила:

— Что?

— Do you speak English? — повторил мужчина.

— Я? Нет.

Это было так глупо, так нелепо. Я же поняла, что он спросил, почему не ответила: “No, I Don't”?

— Логика покинула эту черепную коробку, — пробормотала я под

удивленные взгляды мужчины и сорвалась с лавки, чтобы провалиться от стыда.

Дома я кое-как оттаяла, но долго еще укоряла сама себя: “Ду ю спик инглиш?”, “Дую, но мало”.

Максим Германович. Мы уже разговариваем

— А вы с Дашкой не общаетесь что ли?

— Не с Дашкой, а Дарьей Павловной. Не мы, а она.

Мы сидели в столовой с историком Юрой, доедали обед. Сегодня нам выдали серый невзрачный вермишелевый суп и котлету с пюре. Юра склонился над тарелкой, но как он ни старался выглядеть меньше, чем есть, у него ничего не получалось. Юра был обладателем высокого роста, за что его ученики в школе прозвали дядя Гора. Юра и одевался под стать прозвищу, в серый костюм тройку. Горло он повязывал зелёным шейным платком, который элегантно выставлялся из-под ворота белой рубашки.

— Дарья…

— Павловна, — добавил Юра, прихлёбывая суп. Мы договорились, что дружба дружбой, а в школе мы должны друг друга называть по имени отчеству. Иногда забываем.

— Так вот, — продолжил я, тыча вилкой в пюре, отвергнув суп как слишком подозрительный, — Дарья Павловна уже две недели не разговаривает. А всё из-за какого-то пустяка.

Юра удивлённо замер, не донеся ложку до рта, задумчиво глядя в тарелку.

— Какого?

— Я с ней на вечер исторических танцев не пошёл. Она не разговаривает, а я тоже не лезу. Остынет, помиримся.

Я подхватил пюре и съел, смакуя тёплую картофельную массу. Юра скептически глядя на меня съел всё-таки суп.

— А чего не пошел?

— К открытому уроку готовился. Конечно, кое-кому готовиться не надо, они и так всё знают. У них материал как из автомата выстреливает, а мне нужно было сосредоточиться, задания подобрать, тексты для перевода поинтереснее найти. Дашка… Павловна, раскричалась, что мне работа важнее неё, я дурак, тупица и денег мало зарабатываю, она найдёт себе кого-то лучше. Ну я тоже ляпнул, что найду кого-то лучше неё.

— И зря. Кого ты лучше Дарьи нашей найдешь? А главное где, если у тебя жизнь сводится к “дом-работа-дом”? Эх, жаль она мне не позвонила, я бы её сводил на танцы… А где это?

Я нехотя запихнул в рот новую порцию пюре и кусок котлеты. Прожевал. Надеюсь пауза не сильно затянулась. Отпил компота, прополоскал рот.

— На проспекте Мира, помнишь мы как-то туда на студенческие сборы ходили?

Юра наморщил лоб, вспоминая. Но, ничего не припомнив, продолжил жевать хлеб, скривив губы на секунду. В этот момент он был похож на задумчивого орангутана. Осталось только ещё голову почесать.

— Вот решила вспомнить молодость и сходить на бал ежегодный. Тряхнуть стариной.

Юра прыснул со смеху.

Смешно ему. Вот мне абсолютно не смешно. И что она к этому балу прицепилась? Ну сходила без меня, что случилось-то? Кто-то умер что ли? Я сразу сказал, что танцевать не умею, а она заладила: “Я тебя всему научу” и “Это просто”. Ну да. Да я лучше двадцать открытых уроков английского проведу, чем возьмусь танцевать с кем-то. Мука сплошная.

— Юр, а ведь я ей говорил, что меня легче женить, чем заставить танцевать. Теперь вот…

— Не меня обсуждаете?

Я аж котлетой подавился от неожиданности. За столик уселась Даша, тоже учительница английского между прочим. Хорошенькая темноволосая девушка хрупкого телосложения. Её вздёрнутый носик будто насмехался над всем вокруг. А полные губы едва сдерживали улыбку. Глаза у неё были нежного голубого цвета, похожие на незабудки. Самые красивые весенние цветы.

Я оглянулся по сторонам. Учеников было не очень много. Вдалеке стайка старшеклассниц, у окон целый класс несколько столов занял, уже почти всё доели, собирают вещи и уходят по одному и парами. Лишь бы разговор прошёл в мирном русле, а то дети сейчас чуть что сразу камеры на телефонах включают.

— Привет! Мы уже разговариваем? — осторожно спросил я.

Даша не глядя в мою сторону ответила:

— А я Юрия спрашиваю.

— Семёновича, — добавил историк, откусывая от котлеты. — Да нет, мы цены на нефть обсуждали. Или на газ?

— Юрий Семёнович, — Дарья невольно поправила волосы, заведя прядки за уши, — я слышала, что вы бы меня сводили на исторические танцы, так вот. На следующей неделе. В пять... А ты можешь извиниться передо мной, — сказала Даша, все-таки повернувшись в мою сторону, но всё ещё не глядя в глаза, — купив колечко или серёжки золотые. Тогда мы помиримся.

— Ого, — присвистнул Юра и дружески похлопал меня по руке. — Тогда ты и мне что-нибудь купи. “Гарри Поттера” в оригинале или там… Часы Apple Watch. Ты со мной на прошлой неделе в книжный клуб не ходил, а там обсуждали альтернативную историю Филипа Дика “Человек в высоком замке”.

Даша разозлилась так, что хрустнула пальцами. Она всегда так делала от избытка чувств.

— Даш, не драматизируй. Юрка шутил.

— Всё, не смей даже догонять меня, — Даша вскочила и быстрым шагом ринулась на выход. Оглянулась, как будто проверяя, не бросился ли я за ней бежать. Во взгляде мелькнула досада. Я сидел на месте. Представление провалилось. Сколько я ещё выдержу таких сцен? Не счесть.

— Хороша, чертовка, — сыто икнув сказал Юрий. — Только нервов на неё надо тонну. Я её мигом приручу. Вот увидишь. Даже смотреть не собираюсь. Не хватало ещё, чтоб Юрка мою девушку на свидания водил. Он, давно к ней подкатывал, ещё с универа.

Прозвенел звонок.

Соня Панкратова

Я увидела его в холле магазина. Он сидел, вжавшись в угол и жалобно пищал, оттопырив крыло, словно требовал: “Обрати на меня внимание! Я умираю! SOS!” Впервые видела, чтобы голуби пищали. На улице светило яркое солнце, погода стояла чудесная, для ноябрьского денька даже жаркая. И на этой жаре особенно сильно ощущалась та вонь, что шла от птицы. Неказистый и страшненький, с огромным, чуть кривоватым клювом, скорее всего это был птенец голубя, а не взрослая особь. Наверняка выпал из гнезда и попался кошке, собаке или вообще под машину.

Я подошла к нему, наклонилась, зажимая нос шарфом, и спросила:

— Ты чего это?

Голубь скосил глазом, отполз, волоча крыло, которое выглядело омерзительно: перья торчали жалкими остатками, мясо почернело.

— Третий день тут сидит, — сказала, проходившая мимо женщина, чуть мотнув в сторону голубя пакетом с продуктами. Женщина тоже, как и я, зажала нос шарфом. Красным как кровь. Ярким как безжалостность. Я проводила её взглядом.

— Слушай, чувак, мне в школу сейчас надо, но если ты потерпишь немного, я вернусь за тобой, — сказала я вонючке. В магазине я, наконец-то, смогла разжать нос и продышаться. Слезились глаза. Нет, такой вони я ещё не нюхала за всю свою маленькую жизнь. Купила батончик, вышла и снова посмотрела на птенца. Он выглядел совсем плохим и честно говоря, я даже подумала, что он не доживет до моего возвращения. Однако он дожил. После школы я снова заглянула в магазин. Голубь сидел в той же позе. Я, громко пикая кнопками телефона, набрала знакомый номер.

— “Четыре лапы и хвост”, — ответили в трубке. Я узнала Киру и сразу засыпала её вопросами.

— А кто может посмотреть крыло? Есть знакомый орнитолог? У меня дико вонючая птица на руках, если я её не вылечу, меня выгонят из дома.

— Стоп, стоп, крошка, не так быстро, — Кира осадила мой пыл и расспросила о птице. Киру я знаю уже полгода и это лучший человек планеты из всех, что я когда-либо встречала. Её невозможно ненавидеть, потому что у неё золотое сердце и золотые руки. В её руках самых страшные и злые псы успокаиваются, самые грустные птицы радуются улыбкам людей, самые бешеные коты мурлыкают и дают почесать за ушком. Я очень хотела, чтобы Кира, моя лучезарная Кира, смогла помочь. Она закончила сельхозакадемию и работала ветеринаром в клинике уже полтора года.

— Я не уверена, что справлюсь… судя по твоим рассказам дело плохо, птице придётся удалять крыло. Не трогай его голыми руками, вдруг это синегнойная палочка.

Я чувствовала, что ветеринар колеблется и сбросила звонок. Стоит ли мне настаивать или оставить всё как есть? Я не Господь Бог, если птице суждено умереть, он умрёт, здесь или у меня дома, или на столе в ветеринарке. Я побродила по магазину, понаблюдала за людьми. Ленивый охранник пару раз выходил покурить, брезгливо ботинком отпихивал птицу сначала на крыльцо, потом с крыльца. Прохожие морщили носы, ворчали, кляня жару, голубя и цены в отдельно взятом магазине. Я вошла в продуктовый, попросила коробку у сонного рабочего, выкатившего тележку с молоком. Оторвала два пакета в отделе с овощами, чтобы руки не пачкать. Если у птицы есть хоть один шанс, то может это он? Голубь гнил заживо на глазах у толп людей и никому не было до него дела. Я снова набрала номер ветеринарной клиники. Глубоко вдохнула, не время паниковать, Софья Алексеевна… Я заговорила быстро, чтобы она не успела перебить:

— Кира, он три дня гнил в холле магазина, мимо него ходили тётки с детьми, продавцы, рабочие, охранники, его вышвыривали на улицу, а он обратно пробирался, он очень хочет жить. Если я… если мы его не спасём, он обречён. Он кое-как держится ещё… я… я понимаю, но кроме тебя мне не к кому идти. Я не брошу его тут одного. Я попросила в магазине коробку и когда продавцы узнали зачем, не хотели мне давать. Они сказали: “Лучше бы людей спасала, чем эту летающую крысу”, но ты же так не думаешь, правда? Спасать надо всех… Я слушала её дыхание и молилась, чтобы она не отказала. Прошла вечность, прежде чем она сказала:

— Вези сюда, только после закрытия… посетителей мне распугаешь или заразишь кого-нибудь… я посмотрю, что за вонючку ты нашла. Будь осторожнее, когда станешь ловить. Любое дикое животное может переносить вирусы, хламидии, грибок. Защити органы дыхания и руки.

Лена Воробьева

Предводителем нашей компании стала Варя Ершова. Мы с ней подружились в конце седьмого класса и очень сблизились. Серёга Карпов, её парень, говорит, что если бы не он, то так бы и ходили в разных вселенных мимо друг друга, хоть и учились в одном классе. А Ника утверждает, что он здесь ни при чём, всё и так шло к нашей дружбе, само по себе.

— Ну да, ну да, само по себе, просто так, — иронизировал он. — Слыхала, Голди? Если бы меня не перевели в ваш класс, всё было бы по-другому, уж поверь мне.

Он потрепал по голове небольшую рыжую собаку, которая сидела рядом, свесив язык и наблюдала за кошкой, спящей в кустах, а никак не за словами хозяина. Голди забрали из приюта и вот уже несколько месяцев она живёт у Серёги Карпова. Мне кажется Голди уже старенькая. Она такая неторопливая, спокойная, словно ей уже совершенно плевать на этот свет. Зато проблем с ней никаких, она не тянет Карпова за поводок невесть куда, вырывая руку. Не то, что Варькин Купер. Молодой весёлый овчар, которого между прочим забрали из того же приюта из одного и того же ряда с Голди.

Купер носился по площадке, гоняя мяч вместе с Никитой, и то и дело попадал под горячую руку, точнее ногу. На улице темнело. Ветер становился всё злее.

— Купер, дурья башка, — наиграно сердился Никитка, — куда ж ты морду суёшь?

Варя наблюдала за ними пряча улыбку в воротник куртки. Она совсем недавно так сильно любила Никиту, что чуть не поссорилась навсегда с лучшей подругой Никой Донской. Но всё наладилось. Теперь они с Никитой друзья. Хорошие друзья не разлей вода. Только во взгляде Вари осталась какая-то лёгкая грусть. Как будто она смирилась, но в душе ещё тлеют угли прошлых чувств.

— Ну, — спросила я, — какие сегодня планы?

Варя сразу посерьёзнела.

— Заберём у алкашей собаку.

— This is genius!

Ребята удивленно уставились на меня, а я прикусила язык. Ну не вовремя сейчас вырвалось, лучше б меня на уроке так торкнуло.

— Мало тебе Купера что ли? — спросила Ника.

Пёс услышал, что его зовут и прибежал, тыкаясь всем в руки, облизывая всё подряд, попавшееся под нос: коленки, руки, лица, Голди.

— Ой, увидите всё сами. — Варя вскочила и махнула рукой, приглашая за собой.

По дороге обсуждали школьные нововведения. Классная руководительница разослала всем сообщения в ватсапе, что теперь нужно ходить в школу в классических костюмах, никаких толстовок и топиков, никаких коротких юбок и платьев ярких расцветок.

— Ну нам-то пофиг, мы и раньше в платьях не ходили, — серьезно заявил Карпов.

— Ха-ха, как смешно, — съязвила Варя. А потом резко остановилась, расставив руки и склонив голову на бок. Прислушиваясь к чему-то. — Стойте, слушайте.

Мы подошли к одноэтажному деревянному дому на Пятницкой. За зелёным забором было тихо. Свет горел только в одном окошке, в остальных было темно. Я поёжилась, как-то уныло и страшно выглядел этот дом за облезлым зелёным забором. Наверняка здесь жили какие-нибудь алкоголики. Стоп. Точно же, Варя об этом сразу сказала.

Поковыряла сухой кусок краски, похожий на рыбью чешую. Внизу забор уже подгнил, аж дыра образовалась, я потрогала трухлявую доску носком ботинка.

За забором кто-то зашевелился. Заёрзал. Вечернюю тишину разрезал хриплый яростный лай. Я отскочила от забора. Из дыры, брызжа слюной, заливалась лаем небольшая псина, похожая на маленького злющего бульдога. Купер заинтересовался и подбежал поближе. Негромко тявкнул, наблюдая за реакцией. Голди смотрела на них с интересом, навострив уши, но голос не подавала.

— Не бойтесь её, она не злая! Я ей лицо туда в дыру совала, она меня облизала всю.

Мы уставились на Варю как на инопланетянина, сошедшего с небес.

— Варь, ты в уме вообще? Нет? — только и смог проговорить Карпов.

Максим Германович. Дорогая

— Спасибо, Максик! — Даша крутила кольцо на пальце и улыбалась. Она всегда добивалась своего. Даже если надо вынуть все нервы и намотать их на кулак. Я обнял её и поцеловал, трогательно, нежно. Коснулся едва-едва её губ. Мягких. Пахнущих сладкой помадой. Лишь бы не думать о том, что до зарплаты не доживу. Ну не входило в мои планы золотое кольцо, только Дашку разве это волновало когда-нибудь?

— Слушай! Может сходим в “Дорогую”? — воодушевилась она, — сводишь свою девушку в ресторан? Надо же отметить наше перемирие… — Легонько коснулась моей щеки, потом потрепала по волосам, сводя с ума. Её трепетные пальчики касались кожи и каждое прикосновение будоражило чувства. Я хотел отдаться им, забыть все свои проблемы, суету, контрольные, тесты, но не мог расслабиться.

— Разве что в KFC, — сокрушенно вздохнул я.

— Издеваешься? — заулыбалась моя нежная фея и повалила меня на диван. Её руки гладили мои плечи, а мои руки путались в её волосах. Как отказать ей, так бесхитростно охмуряющей моё сердце.

Идти в “Дорогую” в моём положении было сомнительной затеей, там люди просаживали все свои деньги, чтобы гульнуть с шиком, произвести впечатление на подругу или встретиться с друзьями-мажорами. Но на то и рассчитано это заведение. С пустыми карманами в нём делать нечего.

Я обнял любимую и прижал к себе. Её волосы щекотали нос, а дыхание успокаивало. Она хихикала, пряча лицо на моей груди.

Мы встречались с университета, а потом вместе устроились на работу в одну и ту же школу, чтобы не расставаться надолго и видеться на переменах. Только у нас совершенно разошелся подход к преподаванию. Даша считала, что детям просто надо задать на дом правила и упражнения, а на следующий день или через день спросить выполненное. Сделал — молодец. Возьми с полки пирожок. Не сделал — сам дурак. Я же хотел наполнить каждый урок интересным событием, которое дети ждали бы с нетерпением, чтобы они бежали в школу вприпрыжку, зная, что сегодня английский.

Прямо как я, когда сам учился в школе. У нас была лучшая учительница, которая из каждого урока умудрялась сделать праздник. Она разговаривала с нами только на английском и никак иначе. Не понимаешь — что ж… Учи слова, практикуй произношение, старайся и всё получится.

Она была маленькой и худенькой, похожей на девочку-старшеклассницу. В первые дни работы некоторые учителя путали её с ученицей и пытались отвести на занятия, пропуская мимо ушей протесты.

— Дашуль, может не пойдем никуда? Я устал… а ещё к уроку надо подготовиться…

— Даже не думай отвертеться! — лукаво улыбнулась она. — Включишь им “Свинку Пэппу” на английском без субтитров, пусть переводят.

У Даши все решения простые: дашь им правило, пусть учат. Откроешь им текст, пусть переводят. Она и к деньгам относилась так же просто: нет денег, так иди и заработай. Или займи.

Я перевернул чертовку и она, негромко вскрикнув, мигом оказалась рядом со мной.

— Ладно, так и быть, уговорила. Собирайся.

Даша, радостно взвизгнув, бросилась в прихожую, а я медленно встал, расправил рубашку и крепко задумался, где взять деньги. Поход в “Дорогую” — это еще тысяч пять-семь, не меньше. Такими темпами, я начну занимать у друзей или, того хуже, у родителей.

Соня Панкратова

Моя храбрая Кира справилась, превозмогая подступающую рвоту… не помогало ничего… Даже духи, которыми я побрызгала медицинскую маску, не могли перебить вонь, с которой пришлось жить бедному голубю. Кира облачилась в защитный костюм и мне тоже выдала подходящую амуницию, сразу предупредив, что будет трудно и моя задача держать птицу так, чтобы она не вырывалась.

— Сначала удалим перья, вскроем и промоем рану от гноя.

— Думаешь, крыло ещё можно спасти?

Она посмотрела так, будто я сказала несусветную глупость.

— Это уже не крыло, а просто тухлый кусок мяса. Что сгнило обратно уже живым не станет.

Я поняла, что действительно сморозила глупость. Кира сосредоточилась и занялась удалением перьев. Сначала одно, потом второе, третье. Перья легко выходили из крыла, их почти ничего уже не держало. Сердце билось так гулко в груди, что я не слышала ничего кроме него, отсчитывала ритм, раз-два-три. “Только не думай, не думай ни о чём”. Мы вытащили все перья, промыли рану и перевязали мёртвый кусок крыла резинкой, чтобы туда не поступала кровь. Голубь вёл себя отлично, не дёргался и не вырывался, скорее всего он устал.

— Мёртвый остаток сам отсохнет, тогда мы сможем его безболезненно удалить, — пояснила Кира, помедлила немного и добавила. — Он никогда больше не сможет летать.

В моих глазах давно уже стояли слёзы, я смаргивала их, дышала глубоко и медленно, сдерживая сопли, стараясь не хлюпать слишком громко носом. После всех манипуляций мы посадили голубя в переноску. Он затаился, часто-часто моргая и глядя на нас недоверчиво и осторожно.

— Надо его как-то назвать. Кстати, он мальчик или девочка? — спросила я, чтобы отвлечься.

— Я не очень смыслю в идентификации пола у птиц, — ответила Кира, промывая стол салфеткой с дезинфицирующим средством. — После такого пациента надо делать генеральную уборку. Мы долго и тщательно перемывали всё вокруг, всё чего касался и даже то, чего не касался несчастный голубь. Наконец, сняв перчатки и маску, Кира устало опустилась на стул и закрыла глаза. Мы медленно и молча переоделись. Уже совсем вечер, возможно она не ела весь день, возможно дома её кто-то ждет, а она здесь, со мной.

Я вспомнила как мы познакомились. Я пришла первый раз в клинику с щенком на прививку, поставила его на стол и мой пушистый красавец тут же сделал огромную лужу. Я сжалась, ожидая порцию недовольства, критики и злобы, но Кира только посмеялась и назвала его молодцом. В этом была вся она, любую мелкую неприятность встречала с улыбкой.

Я подошла к ней и робко коснулась плеча:

— Спасибо, что помогла нам, — и обняла.

Кира прижала меня к себе, погладила по голове.

— Пусть сегодня переночует здесь, но завтра ему понадобится другой дом, иначе сюда никто уже больше никогда не придёт лечиться.

— Конечно, — сказала я. Потом мы пили чай и ели ароматную пиццу в пиццерии недалеко от клиники.

— Спасибо, что не отказала мне.

Кира пожала плечами:

— Не важно, человек ты или голубь, каждая жизнь важна, — и добавила, — назови его Арнольд, как Шварцнейгера.

Лена Воробьева

— Варя мне не нравится, — мама умела огорошить не вдаваясь в подробности. Я сонно моргала, пытаясь собрать мысли. С чего вообще мама затеяла этот разговор с утра пораньше? — Скользкая она и смеется противно. Ты уж извини, если обидела.

— Ты только при Варе не скажи. У нас есть какие-нибудь сосиски или колбаски? Или вообще что-нибудь мясное.

— Не знаю, глянь в морозилке, может там что-нибудь завалялось, — мама возилась в прихожей, собираясь на работу. Звякнули ключи. — Ладно, пока, увидимся вечером.

Завалялось. Это как вообще? Лежало-лежало и завалялось? Хотя у моей мамы не мудрено. Она вечно на работе и что там у неё в холодильнике происходит вообще не знает. Зато вот у бабушки ничего лишнего заваляться не может. Так что если в холодильнике что-то и есть, нужно его взять как можно скорее.

Мама выглядела строго и собранно. Светло-русые волосы собрала в красивую ракушку на затылке, а над ушами выпустила прядки. Глаза мама красила бежевыми тенями и коричневой подводкой, чуть оттеняя их чёрной тушью. Губы красной помадой, тщательно промакивая их салфеткой, чтобы не пачкать одежду. Серый брючный костюм выглядел на ней скучно, но она шла в офис, а там все такие, серые как будни ноября. Почему бы не разбавить их красным платьем?

Мама сухо чмокнула меня в макушку, натянула тканевую черную маску на подбородок. Примета времени. Сейчас все по улицам в масках ходят, чтобы на них не накашлял кто-нибудь в лифте или транспорте своим ковидом.

Хлопнула дверь.

Я зевнула. Варя ей не нравится. Подумаешь. Мне может тоже некоторые её подруги не нравятся. Взять хоть тётю Олю с работы. Приезжает всегда в ночи, на взводе, плачет, много курит и пьёт, а потом вообще тащит маму невесть куда, танцевать до упаду и обсуждать какие все мужики козлы. Скукотища. А уж если она меня засечёт своими радарами, то хана. Начнет читать лекцию на тему: “Никогда не выходи замуж. Будь хозяйкой своей жизни”. А я считаю, что замужество тут ни при чём. Можно ведь и при муже быть хозяйкой своей жизни. Просто не у всех получается.

Бабушка застала меня за гипнотизированием чайника.

— Если его включить, то вода закипит быстрее, — сказала она и нажала на кнопку. Включилась фиолетовая подсветка, чайник зашипел по-хозяйски, зашумел, запыхтел. Я не заметила, как бабушка вышла, я наблюдала первые пузырьки, поднимающиеся со дна. Вот они забулькали и заплескались, превратились в огромные красивые пузыри. Щёлкнул выключатель. И меня осенило.

— Бабуль!

— Что? — послышалось из её комнаты.

Я вскочила с места и ринулась к ней. Бабушка сидела за столом и собирала пазлы. Я прижалась к ней, одной рукой помогая находить нужные кусочки картины.

— Ты любишь собак?

Бабушка задумчиво кивнула, но поместив нужный пазл в то место, которое наиболее подходило по цвету и размеру, сообщила:

— Нет.

Последняя надежда погасла, едва забрезжив. Если бы бабушка любила собак у вчерашнего пса был бы хотя бы один шанс.

Максим Германович

— Максим Германович, вы как дитё малое, — Инесса Владимировна Горегляд покачала головой. Она сидела в своем кабинете за массивным письменным столом и разглядывала бумаги. Сегодня она оделась слишком вычурно: в малахитового цвета пиджак с брошью в виде белой розы, кипельно-белую блузку с глубоким вырезом и чёрную юбку-карандаш. На ногах у неё блестели шпильками яркие зелёные туфли. Она посмотрела на меня пристально, от такого взгляда ученики впадают в ступор, а учителя прячутся по классам, затем отвела взгляд и спросила, — Ну как я вам дополнительных занятий понаставлю? Для вас учебный план имеет хоть какое-то значение вообще? Его ведь утвердили еще в мае. К тому же за дополнительные занятия вы запросите дополнительную плату, которую мы не закладывали в бюджет.

Я не ожидал, что мое рвение встретит столько препятствий. Как уговорить несгибаемую Инессу Владимировну поставить хотя бы одно дополнительное занятие в неделю? На какие кнопки давить, чтобы вызвать у нее сочувствие? Завуч снова углубилась в бумаги, пока я размышлял над своими вопросами.

— А как быть с отстающими учениками?

— Да вы что! Родители взвоют, если вы кого-то оставите после уроков.

— А как им оценки исправлять?

Вопрос вызвал удивление. Инесса Владимировна поманила меня рукой. Я склонился над столом, чувствуя химический запах ее помады:

— На уроках и исправляйте. Для чего ж они вам даны? — завуч нахмурила брови и повысила голос, — Ведь и родители потом спросят: а чем же вы на уроке занимаетесь, раз вам еще после уроков надо ребят учить? Задайте им домашнего задания побольше. Или вас в университете не научили как работать с детьми?

Я выпрямился, чувствуя ее раздражение, витающее в воздухе. Пусть и напускное.

— Научили. Но у меня в классе есть дети, которые не могут отвечать у доски. К тому же, как только я уделяю больше внимания одному-двум ученикам, остальные расслабляются и отвлекаются. Их сложно потом призвать к дисциплине.

— Ну попробуйте отстающих спрашивать письменно. Вон у Дарьи Павловны поучитесь, она знает как справиться с трудным классом без вреда для психики.

“У Дарьи Павловны… Знаю я методы Дарьи, не выучил стихотворение — два, не вышел к доске — два, не рассказал диалог — два. Она строгая. Ее боятся. Я так не хочу”.

— Нужно придумать что-то другое, — вслух сказал я. — Может быть кружок?

— Про учебный план снова забыли? Можно, конечно, платный кружок поставить, но это будет выглядеть как: “Мы ничему не научили ваших детей на уроках, поэтому заплатите за кружок. Результат не гарантируем”. Включите фантазию, Максим Германович, придумайте… ну я не знаю… поощрения какие-то. Мне ли вам рассказывать. Покажите детей психологу, или сами загляните, проконсультируйтесь.

Мой взгляд задержался на ручке с надписью: “Обычно мне пофигу”. Да, за советом лучше зайти в другой кабинет.

Соня Панкратова

Арнольд (или АрнольдИна? надо научиться опознавать пол у птиц) остался жить у меня. Поначалу родители были категорически против голубя.

— Мы все умрём! — кричала мама. — Ты знаешь сколько заразы переносят эти летающие крысы?

Мама панически боялась крыс и голубей, но я знала, что все её крики не надолго. Скоро она успокоится и мы сможем всё спокойно обговорить. Так же было когда я притащила найденного на лестничной клетке хомяка.

— Мам, он не крыса, — обидно было слышать от родного человека такие сравнения.

— Убери эту гадость.

— Нет.

— Артём, твоя дочь меня не слушается.

— Она такая же моя, как и твоя, — отрезал отец.

— Не придирайся к формулировкам.

— Мам, Кира нашпиговала его лекарствами, и обещала обработать от паразитов…

Парировать было нечем.

Хорошо, что у нас огромный дом, в котором куча комнат, я уговорила оставить птицу хотя бы на период лечения, а дальше… я не загадывала.

— Лучше бы попугая купила, — сердилась мама.

— Мам, купить можно кого угодно: в зоомагазине есть и кошки, и собаки, и попугаи, и шиншиллы, но они итак в тепле, они хорошо едят… А этого товарища я спасла. От смерти, мам… Пусть он немного поживёт у нас?

Родители многозначительно переглянулись, отец сказал коротко:

— Ненадолго.

— Только не проси домработницу ухаживать за твоим ”товарищем”, этого ей ещё не хватало.

— Хорошо, мам, я сама буду убирать, кормить и чистить!

Я заказала большую и прочную клетку с домиком и лесенкой на крышу, купила серый коврик с разноцветными попугайчиками, миску для воды и другую для зерна, а ещё лекарства, которые прописала Кира. Осталось только ждать, когда крыло окончательно засохнет, чтобы удалить остаток. Голубь ещё пованивал, но уже терпимо. Если бы ему помогли раньше, крыло можно было бы сохранить, но, увы, момент был упущен.

Арнольд вёл себя по большей части хорошо, так что после школы я его выпускала в своей комнате из клетки размять лапки и оставшееся крыло, иногда только на голубя нападал приступ агрессии и он начинал клеваться. Мне казалось, что он мстил за лечение.

Кира взяла анализы и прописала к основному лечению лекарство от глистов, вот уж не знала, что у птиц они бывают. Надеюсь я не заражусь. Может пропить курс противоглистных препаратов? Почитала в интернете, советы свелись к “не кушать голубиные какашки”, “мыть руки, если потрогали голубиные какашки”, “следить, чтобы голубь не гадил вам в кашу”. Ясно, просто соблюдать правила гигиены.

Все мои мысли были заняты новым питомцем, поэтому некоторые уроки я позабросила. Например, английский. Он давался мне легко, я решила, что и без бесконечного зазубривания с ним справлюсь, только наш учитель неугомонный начал придумывать что-то новенькое. Ему мало стандартной программы, он всё время заставляет нас идти на опережение, знать чуть больше, чем требуется, уметь не просто переводить, а отвечать на вопросы, поддерживать беседу, вставлять в диалоги новые слова. Я не успевала за его интенсивным обучением. Но клянусь, пройдет немного времени я догоню.

После нескольких дней жизни под одной крышей с голубем я поняла, что он не плохой компаньон. Надо что-то придумать с какашками. Хоть подгузники на хвостатого надевай, обгадил мне всю комнату. Договорённость с мамой я соблюдала и не просила домработницу Люсю мне помогать.

Я поймала Арнольда. Это далось нелегко, он очень пугливый, шарахается от меня, несмотря на то, что это именно я его спасла. Осмотрела крыло, что ж, засох сухарик, думаю через несколько дней можно снова идти на приём. На этот раз запишусь в регистратуре и оплачу услуги, а то как-то не хорошо получилось, Кира возилась с нами на голом энтузиазизме (прикольное слово).

А насчет подгузников… видела одну рукодельницу в сети, она шьёт одежду для домашних питомцев, может получится с ней договориться на пошив трусов для голубя?

Лена Воробьева

Собаку звали Мэл. Точнее Варя назвала ее Мэл. А хозяева “Заткнись, тварь” или просто “Тварь”. Когда я увидела, кто живёт в этом доме за зелёным забором, мой желудок сказал “привет” и захотел вывернуться наизнанку. На нас смотрело чучело с синим лицом, распухшими толстыми губами и сизым пористым носом.

Мэл заливался в лае, пока его не пнули и не сказали вялое: “Заткнись”. Я сомневалась в том, что дело выгорит. Варя же наоборот была уверена в успехе. Она улыбнулась самой широкой и располагающей улыбкой из своего скромного арсенала и спросила:

— Ну что, сделка в силе? Я принесла деньги за вашу собаку.

Мы собрали немного наличных с нашей маленькой компании. Каждый сдал по пятьсот рублей из своих накоплений. Больше всех дала Варя, потому что у неё родители были в курсе зачем ей нужно. Всё-таки они святые. Моя мама и уж тем более бабушка ни за что бы не дали на такое дело.

Пропойца, морща сизый пористый нос, казалось, долго пытался понять, что от него хотят. Но я чувствовала, что он прекрасно всё понимал, просто играл с нами. Интриговал.

— Это за которую?

— За эту. — Варя едва кивнула головой в сторону пса.

— Двадцать тыщ?

Мы повернулись к Мэлу, забившемуся к грязным ветхим коврам у забора и вывалившему язык. Лохматый пёс много дней сидевший на цепи, казалось затаил дыхание, слушая нашу речь. Может он всё понимал? Сосиски, которые я принесла он съел одним глотком, настолько был голодный. Грязная голубая миска валялась неподалёку, воды в ней похоже давно не было. Как только этот пёс жив ещё? Мы не догадались принести ему воды в бутылке.

— Что? Вы же говорили пять в прошлый раз!

— Вот и покупала бы за пять… в прошлый раз.

Из немытого окна показалась взлохмаченная женщина, окинув нас недовольным взглядом она спросила:

— Чё надо?

Сожитель замахал руками и бросился к окну, крича:

— Уйди, дура! Уйди, а то убью!

Его голос был похож на могильное карканье вороны, а резкая смена настроения с наигранно-доброжелательного на агрессивное испугала меня так, что я замерла почти что не дыша. Он же ненормальный, а с ними вообще связываться нельзя. Тетка в окне может и не испугалась, но створки захлопнула. В стекле отражалось небо без единого облачка. Варя сохраняла спокойствие.

— Вы понимаете, что он у вас тут умрёт? — чуть повысив голос спросила она, глядя в спину мужика. Он замер, обернулся.

— Да он всех нас переживёт. Чё ему будет-то?

Из дома, чуть пошатываясь вышла та женщина, что кричала в окно. Под глазами у неё чернели синяки, кожа обвисла, волосы обрамляли лицо грязными сосулями. Но одежда на ней была вполне приличная: серая толстовка и новые голубые джинсы, чёрные ботинки на шнуровке.

— Борь, пойдём, а? Чё ты тут застрял с этими малолетками. А ну брысь, сикухи!

— Ты мне, дура, сделку-то не рушь, — вяло огрызнулся мужик, почесав подбородок. — Я тебя не звал, иди давай.

— Я не смогу вам найти двадцать тысяч, — сказала Варя. — Берите пять и отдайте мне собаку. Или я полицию вызову.

Алкоголики лишь на секунду растерялись. Женщина вскрикнула, и, размахивая руками, бросилась на нас, мужик же, сделав ей подножку и, заломав лежащей на земле руки за спину, сел на неё, зло и холодно сказав Варе:

— Я только недавно откинулся. Сидел за убийство. У меня вся жизнь такая: украл-сел-вышел, убил-сел-вышел. Только попробуй вызвать ментов. Думаешь мне тебя жалко будет? Неси двадцатку.

У меня похолодело в груди, я словно застыла вся внутри от ужаса, глядя как хладнокровно он держит бьющуюся под его руками женщину, вдавливая лицом в землю.

— Думаешь мне её жалко? Или его жалко? — плевался словами мужик.

— Пойдём, Варь, — сказала я, потянув подругу за руку. Она ещё буравила его вглядом, но я видела по её глазам, что теперь она тоже растеряна и напугана.

Максим Германович. Shit happens

Даша снова убежала на танцы. Я мог расслабиться и не думать ни о чём, отпустить мысли. Лучше всего не думалось ни о чём под Стинга. Звучала песня Englishman In New York и я унёсся мысленно в беззаботное время, когда душа звала в путешествия, а для поездки не требовалось ничего, кроме небольшой дорожной сумки и жажды повидать мир.

С начальной школы я понял, что нужно изучать языки, а родители всячески поддерживали моё стремление и обеспечивали словарями, языковыми курсами, поездками в разные страны.

Языки давались легко. Хотя нет. С немецким не сложилось. Я начал изучать его в пятом классе против воли. Я хотел, чтобы меня распределили в группу, изучающую английский, но классной руководительнице захотелось разделить класс пополам по алфавиту, а не по желанию учеников. Поэтому первая половина класса изучала английский, а вторая половина немецкий. Я с фамилией Храмов конечно же попал во вторую.

Преподавательница немецкого словно вся была вылита из стали. И слова из неё сыпались как монеты, звонко и жёстко. Она была нетерпима к нашим ошибкам и часто вместо того, чтобы направить, подсказать, поддержать, закатывала глаза в потолок, слыша не верное произношение или не удачно подобранное слово.

Окончательно отвернуло меня от языка замечание учительницы: “Если не можете говорить без ошибок, нечего и пытаться”. Я сдался. Во втором классе я изучал английский, мама попросила директора школы перевести меня после того, как я наотрез отказался ходить в те дни, когда по расписанию стоял немецкий.

Думаю, с Леной Воробьёвой произошло что-то подобное. Если бы я только мог всё исправить. Только как? Я вспомнил слова Инессы Владимировны о поощрениях.

Да у меня и кроме Лены полно учеников, которых нужно как-то растормошить, увлечь, очаровать. Это ли не главная задача преподавателя на уроках? Не смотреть строго с прищуром, не обвинять, не унижать, не угрожать журналом, родителями, оценками.

Чем можно поощрить детей на уроках? Дарить наклейки за каждый правильный ответ? Так они не первоклассники. Такое точно не пройдет.

Я не заметил как задремал. Во сне я тревожно перебирал вопросы и ответы на них, в конце концов это занятие настолько измучило меня, что я проснулся. Закрыл балкон, ёжась от прохлады. Побродил от кухни до туалета и обратно. Попил, глядя на кружащийся снег. В свете фонаря он выглядел волшебно. Сонно щурясь посмотрел в телефон, почти четыре утра, от Дашки ни сообщений, ни звонков. Как она там вчера? Добралась ли, проводили ли её? Жаль, мы не живем вместе, только встречаемся. Волнуйся теперь. Я ушел снова на диван, взбил подушку и надиктовал аудиосообщение в ватсап: “Как сможешь, позвони мне, очень переживаю, целую, зай”. Через пять минут проверил, две синие галочки. Увидела. Полчаса ждал что позвонит и не заметил как снова провалился в сон.

Я стоял у плохо вымытой доски с белыми меловыми разводами и не мог произнести ни слова. Горло сковало спазмом. Я чувствовал себя маленьким-маленьким, почти ничтожным, муравьём, которого вот-вот раздавят. Надо мной склонилась огромная незнакомая учительница со строгими глазами и сухо спрашивала:

— Why didn't you prepare for the lesson?

Я зажмурился. Холодная рука коснулась подбородка. Мое лицо горело в её холодных руках.

— Why didn't you prepare for the lesson? — гремело в ушах. Чувство тревоги разрасталось, поглощало всего меня, заставляя плакать сквозь сон и шептать:

— Shit happens.

Соня Панкратова

В школе всё как всегда. Уроки, перемены, дуры-одноклассницы, которые обзываются “ненормальной”, “неадекватной”, “токсиком”, “невсебяшкой”. Я специально их не разубеждаю, чтобы не подкрадывались к моей душе. Мне подруги не нужны, тем более такие, как мои одноклассницы. Да и в школу таскаюсь только из-за него одного, жадно ловлю его взгляды, вздыхаю, глядя ему вслед, только подойти боюсь. Он всегда в компании парней.

Влад Иванов. У него светлые волосы, но тёмные брови, а глаза голубые-голубые, прозрачные, чистые, как у хаски. А ещё у него ямочка на подбородке, так хочется её потрогать.

Сегодня у меня было много времени, чтобы собраться в школу, я рано встала. Приняла душ, надела чистую одежду, аккуратно накрасилась, даже ни разу не ткнула себе кисточкой в глаз. Добрый знак.

Арнольд негодовал и дулся, потому что я на него надела красные трусы в белый горох, присланные рукодельницей из интернета. Трусы на нём сидели идеально. Правда я с трудом сообразила как их на него надеть в первый раз. Голубя следовало перевернуть на спину и застегнуть трусы на липучку. Теперь он не обгадит мне всю комнату. На пробу я заказала пару штук, если всё пройдёт отлично, можно будет заказать ещё. До школы мне нравилось ехать на автобусе. Всего одну остановку. Я расположилась на задней платформе, наблюдая как под креслами катается бутылка из-под пива. Ну что за неряха её тут бросил? Люди меня подбешивают своим разгильдяйством. Неподалёку дремала старушка, чуть дальше мамаша отчитывала второклассника за несделанные уроки, второклассник глазел в окно и кивал, оправдываясь, что забыл, никто из них не обращал внимания на катающуюся по полу бутылку, никому не было до неё дела. Ругаясь сквозь зубы, я подошла к креслам, присела на корточки, наклонилась, морщась от вида грязного пола и подняла бутылку, брезгливо, двумя пальцами.

Надо было надеть перчатки, но что уж теперь-то? Только держа бутылку в руках я увидела в начале автобуса Беркович. Лишь бы она меня не заметила, мне конец если это произойдёт. Беркович хоть и смотрела заворожённо в телефон, но в любой момент могла оторвать взгляд и увидеть меня. Я юркнула на сиденье спиной к однокласснице и тоже уткнулась в телефон, делая вид, что сильно занята. Жаль капюшона на куртке нет.

— Не рано тебе, дочка, с пивом-то с утра? — я подняла глаза на старушку, сидящую напротив, — куда только родители смотрят.

Мою борьбу за чистоту старушка проспала. Вступать в дискуссию значило привлекать к себе ещё большее внимание, поэтому я молча встала и прошла к дверям автобуса, вжимая шею в плечи. Тридцатисекундная остановка на светофоре длилась вечность. Старушка бормотала новые и новые поучения. Бутылка жгла руку. Зачем я её подняла вообще? Теперь проблем не оберёшься. Борец за чистоту, блин. Не знаю почему, но меня сильно раздражали летающие по улицам пакеты, лежащие в клумбе бутылки из-под лимонада или пива, брошеные салфетки в лифте. Я не могу пройти мимо. Да, я не сделаю весь мир чище, но хоть какую-то его часть точно.

Автобус зашипел открывающимися дверями, Беркович вышла первая и медленно двинулась в сторону школы, набирая на телефоне сообщение. Кажется не заметила. Я вздохнула спокойно и выскочила из автобуса в последний момент, чуть не попав под закрывающиеся двери. Выбросила бутылку в урну возле остановки и облегчённо отряхнула руки.

В телефоне звонко пикнуло входящее сообщение. Чат класса оживился. И поводом для оживления стала фотка, на которой я тянусь к пивной бутылке в автобусе.

Под фоткой красовалась подпись: Панкратова бутылки собирает, чтобы накопить на новые шмотки.

Чат забурлил новыми и новыми шутками. Среди них Влад Иванов прислал хохочущий смайлик с капельками слёз у глаз. А мне идти в школу дико расхотелось.

Лена Воробьева

Максим Германович задание дал рассказать о себе на английском. Ну что я могу рассказать? У меня тёмные волосы, достающие до лопаток, обычный нос, не большой, но и не кнопкой. Обычные глаза. Голубые. Хотя если бы про меня кому-то вздумалось писать роман, то мои глаза назвали бы цвета неба или моря, сравнили с цветами или ягодами. Но никому не приспичит писать про меня роман. Я самая обычная, ничего примечательного. И не удивительно, что я никому не нравлюсь. Карпову нравится Варя, Никитка Тулин давно уже встречается с Никой, все парни нашего класса кому-то симпатизируют. Это заметно, хоть некоторые и думают, что искусно скрывают.

Миша Лобанов давно уже сохнет по Беркович. Стихи ей пишет, цветы дарит, а она нос задирает, Лобанова держит на расстоянии. А то перегорит. Он что лампочка что ли?

За Настей Лапшиновой аж двое увиваются: Макс и Саня. Провожают до дома, уроки делать помогают. Один в математике силен, а второй в русском. Вот и стараются. Когда мы с Настей дружили, мне очень Саня нравился, но потом наши дороги разошлись, а потом появился Максим Германович и сердце моё совсем пропало. Об одном учителе только и беспокоится.

Но разве такое расскажешь на уроке? О чём я только думаю. Если я такое выдам, меня засмеют.

Ладно. Попробую сочинить что-нибудь нейтральное.

“My name is Lena. I am fifteen years old. I like to watch the show "Confectioner" in the evenings.”

Не густо. Но как говорит бабушка: “Не густо, но и не пусто”. Главное, на уроке не растеряться, а может меня не спросят? Надежда была слабой. Я заглянула в дневник. Оценки по-английскому оставляли желать лучшего. Да что уж там. Они просто кричали уже: “SOS!” С двойки на тройку. Если мама увидит, мне конец.

Я открыла учебник, закладкой в нём была фотография Максима Германовича, которую я отклеила от школьной газеты. В Максима Германовича были влюблены многие девчонки из старших классов и несколько молодых преподавательниц. На фотке он стоял на линейке, его лицо было спокойным и умиротворенным. Рядом с ним стояла Дарья Палковна, училка из параллели. Хорошо, что она нам не досталась. На её уроках была железная дисциплина и постоянные тесты, срезовые, контрольные, самостоятельные. Я бы с ней точно не смогла.

Воображение закрутилось: а что если всех, кто плохо учится у Максима Германовича однажды отдадут к этой Палковне? На перевоспитание. По спине прошелся холодок.

Так, решено! Нужно обязательно исправить оценки. Я с остервенением принялась заучивать английские фразы, думая, не отрезать ли от фотки заодно Дарью Палковну? В комнату заглянула мама.

— Как дела?

— Nice. And you?

— И у меня. Что делаешь?

— English.

— Понятно, скоро вообще забудешь руссиш и будешь на одном только инглиш говорить. Что у вас там, совсем с ума все посходили столько по-английскому задавать?

Я пожала плечами, но недоумение мамы поняла, в последнее время она меня только с английским и видела.

— Не забуду, мам, — поспешила я ее успокоить.

— Ну, может телик вместе посмотрим? Там как раз новая серия “Кондитера” вышла.

— Yes of course. Как скажешь, мамочка. Как скажешь. Я же хорошая послушная девочка. Только фотографию учителя надо подальше спрятать, надёжно, далеко, чтоб никто никогда не нашёл.

Максим Германович

Я зашёл в кабинет к психологу впервые за два года преподавания в школе и обнаружил, что это совершенно райское местечко. Посередине кабинета стоял прямоугольный аквариум, в котором плавал аквариумный сом и несколько мелких полосатых оранжевых и синих рыбёшек. Дно аквариума блестело и переливалось камушками, у задней стенки притулился потонувший корабль, из которого высыпалось золото. Рыбёшки как будто играли в догонялки, снуя между искусственными кораллами. Одна спряталась в разбитый горшок.

Всюду: на полу, на окнах, на столах стояли цветы и всяческие растения, а в дальнем углу в клетке сидел огромный пушистый кролик и мило шевелил носиком, пожёвывая сено. Вот бы тут хоть один раз урок провести! Это же великолепный материал, всё наглядно, все можно увидеть, потрогать, назвать.

Хозяйка кабинета, миловидная женщина чуть за тридцать, сидела за столом и писала что-то в журнал. Она ещё не заметила меня и тихонько напевала под нос весёлую песенку и улыбалась. Светлая чёлка падала ей на глаза и поэтому её приходилось часто поправлять. Волосы она забрала в высокий пучок, а пару прядок над ушами выправила. В ушах сверкали красными камушками серёжки. Я стушевался, так как забыл отчество. Нам не часто приходилось пересекаться. Мария это точно, а вот дальше?

— Добрый день, — я беспомощно улыбнулся и поднял раскрытую ладонь вверх.

— О, Максим Германович, как здорово, что вы зашли, — Мария вскочила из-за стола и подойдя ко мне протянула руку. Я пожал тёплую ладонь и на душе стало спокойно. — Что-то случилось или просто так заглянули?

— Нет-нет, ничего такого из-за чего стоило бы волноваться, — я не знал с чего начать то ли про урок заикнуться, то ли о проблемных учениках, как и планировал, поэтому замер, соображая. Пауза затянулась. Мария уселась на диван и, постучав по сиденью рядом, пригласила и меня тоже. Я сел уже готовый начать, но она заговорила первой:

— Ой я как раз хотела сама сегодня к вам зайти, в общем, я не умею заходить издалека и придумывать какие-то подводки, поэтому сразу с главного, вы хотели бы летом поехать в лагерь вожатым?

Меня гипнотизировали её голубые глаза. Вопрос оказался настолько неожиданным, что я какое-то время соображал, прежде чем хоть что-нибудь ответить.

— Я, э-э-э, вообще пока не знаю даже, не думал об этом, — рука непроизвольно потянулась к затылку, но усилием воли я её вернул обратно на колени.

— Так отлично, это проговорили, подумайте, ладно? Скажите, а вы на Хэллоуин у себя в классе планируете мероприятие?

— Да конечно, я хотел переодеться в графа Дракулу и...

— Отлично добавим вам и остальные восьмые классы из параллели, по дисциплине помогу вам и Дарью Павловну подключим, — Мария подскочила и, в пару секунд оказавшись у стола, записала что-то в журнал. — С вами приятно работать.

— Да, с вами тоже, я вот что хотел спросить, у меня есть несколько не очень успешных учеников, им нужна помощь, но все мои придумки не работают, — я снова забыл сформулированный вопрос, поэтому замер, подбирая нужные слова.

— Давайте так, на своём уроке приводите их ко мне, мы чуть-чуть поиграем с ними и придумаем как помочь каждому в зависимости от их проблем? Только вы про лагерь подумайте, ладно? Мне очень импонирует ваш стиль работы, вы будете самым классным вожатым. Кстати. Если всё-таки надумаете сможете взять одного самого лучшего своего ученика.

— Я подумаю.

Я понял, что пора прощаться, снова пожал Марии руку, вспомнив внезапно её отчество. Мария Андреевна же! Уже почти закрыл дверь за собой, но всё-таки решился снова заглянуть:

— Мария Андреевна, а можно у вас в кабинете пару уроков провести?

— Ой не знаю, не знаю, — усмехнулась она, — если ваш ответ про лагерь будет положительный, то, конечно, можно.

Соня Панкратова

То, что я не общаюсь с одноклассниками не значит, что я о них ничего не знаю. Я знаю их как облупленных, вижу все их страсти и пороки, наблюдая за ними издалека. По большей части это дерьмовые людишки. Крикливые, завистливые, жадные, пытающиеся подмять под свой авторитет всё и вся. Они не заслуживают ни капли сочувствия и сопереживания.

Лобанов ворует мелочь по чужим карманам в раздевалке, не брезгует отобрать бутерброды, выданные одноклассникам заботливыми родителями на завтрак. Беркович за всеми подслушивает и подглядывает, распространяет сплетни и слухи. Варька Ершова списывает у Ники домашку по литературе, а иногда и по истории, но сама никому и никогда списывать не даёт. Карпов болтает без умолку, не заткнёшь. Лапшинова пранки снимает про одноклассников, только зазеваешься и ты уже героиня очередного тупого ролика на ютубе. Чуркин дерётся по поводу и без, а ещё докапывается до Влада шуточками: “Владик, выпей ядик”, “Владик, скушай шоколадик”. Воробьёва мямля бесхребетная, дружит со всеми и ни с кем одновременно, себе на уме. Ненавижу таких. А ещё она влюбилась в нашего Англичанина и без конца тайно смотрит на его фотографию, спрятанную в учебнике. Дурочка, на что она надеется?

Англичанином мы зовём Максима Германовича, учителя английского. Он не обижается, даже иногда посмеивается над нами, рассказывая анекдоты.

— Бэрримор. Кто это там воет на болотах?

— Это восьмиклассники, пытаются освоить английское произношение.

Максим Германович прикольный, один из немногих, кто ходит в школу, чтобы обучать чему-то новому учеников, а не самоутверждаться за их счет и не отбывать день, будто в тюрьме. Все наши девчонки в него влюблены по уши, а ещё за ним таскается алгебраичка, изошница и тайно вздыхает психологиня. Но он уже занят англичанкой Дарьей Павловной, кстати та ещё стерва. И что он в ней нашёл? Ему нужна более подходящая пара.

Англичанин попросил на уроке рассказать о себе, не очень хочется открываться перед моими дураками-одноклассниками, но задание есть задание, надо выполнять.

Я не боюсь отвечать у доски, в этот момент я представляю, что в домике, меня никто и ничто не достанет, ни тупые шутки одноклассников, ни каверзные вопросы преподавателей. Мой домик кирпичный, как у Наф-Нафа из сказки про трёх поросят. У меня там голубые занавески в цветочек, белый диван посреди комнаты, стенка напротив и телевизор с Animal Planet. Лишь бы Беркович ничего не ляпнула, от этой девочки у моего домика крышу сносит. И я сейчас не в хорошем смысле слова говорю.

“I am a volunteer and want to dedicate my life to saving animals”— уже заканчивала я свою речь.

Беркович подняла руку и, когда Англичанин кивнул, спросила:

— То есть ты деньги в интернете собираешь?

Я удивилась, но вида не подала.

— Иногда приходится собирать на передержку животных, срочную операцию или дорогие лекарства, но чаще всего я стараюсь обойтись без этого.

— А ты можешь собрать деньги как будто бы на лечение животного, а истратить на новый айфон?

Что за глупые вопросы? Я бы никогда не стала обманывать людей.

— Ask your question in English. — Вмешался Англичанин.

— No, — поспешно ответила я и отвела глаза, будто в чём-то провинилась, мерзкое чувство. Такое же бывает, когда выходишь из магазина, а тебя провожает глазами охранник будто бы ты что-то украла.

— I don't believe you, — хищно улыбаясь проговорила Беркович.

И в этом была вся Даша. Не удивлюсь, если она снова распустит слухи обо мне. Злость закипала всё больше и больше во мне! Надавать бы этой Беркович по наглой ухмыляющейся роже. Однажды я это сделаю.

— And I don't believe! Scammer! Побирушка! Иди бутылки собирай! — Послышалось с других парт. Одноклассники всё громче и громче произносили свои обвинения. Крыша в моём придуманном домике обвалилась, стены пошли трещинами, голубые занавески полетели, помахивая белыми рюшами, а я словно не Наф-Наф, а его бестолковые братья, пыталась понять, что пошло не так? Почему мой домик разлетелся на куски от дыхания волка?

Лена Воробьева

Географичка любит нас пересаживать, делая странные комбинации соседей по парте. Мотивирует это тем, что все мы должны сдружиться-передружиться, а не зацикливаться на друзьях-подруженьках.

Она так и говорит, почему-то двойными словами: сядьте-пересядьте, девчонки-мальчишки, звонок-позвонок. Как в детском садике.

— Даша Беркович, садись-пересаживайся к Никите, Лена Воробьёва к Соне.

Если бы она знала, как мне не хотелось плестись за третью парту среднего ряда. Я собирала географические карты и атласы настолько медленно, насколько могла вообще в этой ситуации. Рюкзак сопротивлялся. У него заело молнию. Как сказала бы географичка, будь она школьницей: “Я не хочу сидеть с Панкратовой-психопатовой”. Даже с Беркович сидеть было не так взрывоопасно, как с Соней, а уж тем более после вчерашнего урока английского. Что Соня выкинет сегодня, затаив обиду на всех, кто вчера кричал против неё обвинения? Видела ли она, что я молчала?

Я доплелась до нужной парты, нелепо плюхнулась на краешек стула, стукнувшись копчиком. Соня даже не подняла голову, чтобы посмотреть на того, кто разбавил её одиночество. Она рассматривала руки, точнее ладони. Растрёпанная прическа одноклассницы свидетельствовала о том, что она не причесывалась сегодня, и вообще собиралась в школу впопыхах, поэтому надела не сочетающуюся между собой одежду и завязала кое-как хвост на макушке.

Я выложила тетрадь и атлас, и замерла глядя на доску.

Соня училась с нами с пятого класса. Поначалу она так понравилась многим девчонкам, что все хотели с ней дружить, но со временем её тяжелый характер распугал всех потенциальных подруг.

А однажды Соня пришла в куртке, от которой пахло кошачьей мочой. Девчонки долго морщили нос в раздевалке, хихикая и перешептываясь, пока Беркович не выступила от лица коллектива:

— Ну ты и вонючка, Панкратова. Лучше бы дома сидела в ореоле кошачьих ссак.

Девчонки уже не сдерживали смех и хохотали напропалую, не забывая зажимать носы, чтобы не задохнуться от вони.

Запах так щекотал нос, что я замерла, зажав его ладонью, стараясь не чихнуть. Со стороны это наверняка выглядело комично и можно было решить, что я тоже смеюсь вместе со всеми. Вероятно Соня так и подумала и со всей силы ударила меня ладонью по рукам, вернув в реальность. Аж чихать расхотелось. Я стояла ближе всех к ней, вот и попала под удар, а может просто меньше всех ожидала такого развития событий.

Я испугалась, увидев лицо Сони, и отошла на безопасное расстояние, пытаясь скорее разуться и уйти в класс. Руки горели от удара.

Девчонки стушевались и присмирели, глядя на рассвирепевшую однокласницу. Она побледнела, сжала губы в тонкую нить, окинула всех убийственным взглядом и резко крикнула, толкнув ближайшую к ней девчонку:

— Вы все дуры!

Выбежала, схватив куртку и больше мы её не видели. В тот день Соня даже на уроки не пошла. А я ещё долго не могла забыть эту историю. Мерзкие чувства, что меня несправедливо обидели, жгли душу.

Через пару дней Панкратова заперла Дашку в школьной подсобке. Как она её туда заманила? Всего на пару часов, но уборщица, пришедшая протереть пыль и помыть полы, выпустила оттуда потом бешеную фурию. Дашка со своими подружками развернула целую войну против Сони, а та в свою очередь не стеснялась давать отпор. Я старалась держаться в стороне от их разборок, но сегодня рисковала просто попасться под горячую руку, ведь все, кто оказывался рядом с той или иной стороной конфликта, под неё попадали.

Я сжалась и пыталась сосредоточиться на уроке, а не на своих внутренних переживаниях. Краем глаза следила за соседкой по парте. Когда её вызвали к доске, я выдохнула. Хоть немного посидеть спокойно.

Соня рассказывала параграф учебника бойко и уверенно, показывала на карте границы стран, даже не смотря на то, что вчера все одноклассники назвали её мошенницей и побирушкой. Такой гвалт стоял в классе, аж завучиха прибежала на разборки. Максим Германович еле всех успокоил. Отчитал Беркович, только ей по барабану вообще, Соню дружески потрепал по плечу и поставил пятёрку с коэффициентом три. Мне бы вот так же легко отвечать у доски как она, тогда бы Максим Германович меня похвалил и может даже тоже похлопал бы по плечу. Я представила его прикосновение и улыбнулась своим мыслям.

— Выглядишь нелепо, — сказала Соня, садясь за парту. — У тебя что, челюсть заклинило?

Улыбка медленно сползла с лица, улиткой скользнув за пазуху. Ну вот что за привычка у Панкратовой испортить всё, к чему бы она ни прикоснулась, до чего бы не дотянулась, куда бы ни глянула?