Маяк

Глава 1

Он сидел за широким лакированным столом, забросив одну ногу под стул. Писал. За камневидным кулаком едва поспевал след жидких чернил. Голова краснела, горела, пылала, полыхала. Залить было нечем.

Влажной ладонью протер лицо, оглянулся на серые, пыльные, тканевые шторы. Бледное, как луна, как её любовь, мерцало сквозь слабые нитки и еще пыталось напоминать, что там есть нечто большее, чем эта комнатенка. Он вернулся. Склонился над книжкой, и рука бешено повела в сторону.

Жгло. В груди жгло неимоверно. Это маленькое сердечко обливалось тремя тоннами распаленной крови, не желая утихать. Плавясь, черствея, грубея, оно плакало. Жесткими пальцами он содрал верхнюю пуговицу рубашки. Жалобный стук ударил по ушам.

Большой, он поднялся, заламывая ручища за голову. Рывком, словно вспомнив нужное, возвратился к стулу и, прижав плечи к ушам, записал. Чернила корябались на дне. Не было времени, не было желания идти за новыми. Пробежал хмуренными глазами строчки, разверз уста и хотел было закричать, но сдержался.

Силища чего-то постороннего, неземного подхватывала его и понесла к туманным шторам. Бездумно он пялился на них, не замечая мигания бледного, заходящего за облака. За облезлою дверью шуршали соседи, смеялись барышни-проститутки, халкали свое пойло поэты-бухгалтеры. Тоненькая деревяшка отделяла его от всего, что он не хотел видеть. Но видеть приходилось. И приходилось писать об этом. Иначе никак. Он взял штору, всполошив белую пыль. Ручища не желала отодвигать её, висела безжизненным обрубком, никчемным рудиментом. Муча сильнее, больнее, голова крутила по своему безобразно бесконечному полю её слова. Слова, будто палящие на смерть пистолеты, выстреливали и крошечными горошинами вылетали насквозь. Черные дыры зияли, и нечем было прикрыть.

Тяжелый вздох сотряс его громадную фигуру. После локтей задрожало. Он отпустил бедную, ни в чем не повинную штору. Медленно прошелся до стола, погрязшего в листках, обрывках, клочках. Тянуло. Тянуло к ней. Снова сесть на поезд и поехать, поехать, поехать скорее. Увидеть её и ничего не говорить, а просто держать за руку. Она всё поймет, она обязательно передумает, и всё будет хорошо, даже лучше, чем было.

Он упал на стул, закрывшись ладонью. Разрывалось крошечное сердечко монументального человечища, в черной крови захлебывалось, замирая и скача вперед на триста километров. Много ли просил он в их последнюю встречу, много ли требовал, много ли умолял – какая кому разница теперь? Выворачивает наизнанку, перекореживает всего. Не уняться, не высказаться, не изрыдаться, не отстрадаться невозможно. Руки, руки потянулись вышвырнуть треклятый стол, покрытый блестящим лаком. Оскалившись в агонии, он вскочил и почти отбежал к стене.

Не за чем. Не за чем всё это делать. Никому не нужны ни эти чувства, ни эти минуты, проведенные вместе, ни эти взгляды, ни эти непонятные, формально брошенные слова, ни эти испещренные чернилами листы, ни это бледное, трусливое, сбежавшее за тридевять земель. Упершись могучим лбом в ледяное зеркало, он увидел скосившуюся горем губу и однажды и навсегда пролегшую ямину. Квадратное, жесткое с виду лицо таило за собой круглую, пухлую душу, изрытую вековыми работами сердца. Он смотрел и видел позади себя тонкий силуэт, так жадно нужный ему сейчас и всегда. Он смотрел и слышал, как в ушах кричало её имя, принесенное четырьмя еврейскими книгами. Не слышать, не слышать, не видеть. Он закрыл глаза, он зажал уши ладонями. Он ступил в глубь комнаты.

Пустой, извороченный навыверт, он схватил плащ и выстрелил за дверь, к хихикающим дамочкам в ярких юбках, к трубящим дымом джентельменишкам с полными карманами денег, к беспощадным руководителям, к жилистому рабочему и пышной работнице. По-весеннему уничтожающее мрак солнце висело над деревьями и будто прямо целило в него, отгрызая остатки души. Он шагал, шагал, широко переставлял ногами, огибая разорванные дороги. Они, бедняги, тоже, как он, пострадали от слишком сильной любви, от слишком страстного огня безумства. Никто не залечит эти ужасные раны, никто не посочувствует этим отвратительно противным чувствишкам. Черная густая река боли неслась за ним, выплескиваясь с каждой мыслью из груди.

Он дышал, глубоко дышал и чувствовал конец. Перебегая по мостовой, он запахивал непослушный плащ, он теребил надоедливый воротник, брошенный пуговицей. Запыхавшийся, опустошенный, с перекошенным ртом, с тяжелым взглядом, он толкнул дверь. Сверху, порхая на двух мягких ангельских крыльях, спустилась прекрасная девушка. Она вскинула ресницы и приветливо улыбнулась, едва коснувшись его раскаменевшего кулака. Загоревшаяся кожа по клеточке, по клеточке зажгла всё тело, как огонь на божественной горе. Он дотронулся до её маленькой ручки, и только что испещренная взрывами, ранами, трещинами душа засверкала исцеленная, израдостная.

Он обязательно, обязательно прочитает ей эти строки, прочитает и посвятит ей. Пусть услышит, пусть запомнит, пусть полюбит.