Матисс в Марокко

Глава 1

тем, кто помнит мои стены

И случилась зима. И вроде-даже я случилась в этой зиме. Таким белым мотыльком у окна. Таким как снег. Порхая от одного дома к другому.

От двери с переливчатым щебетом звонка - к двери с ручкой-мордой льва.

И опять к окну - белой бабочкой медленно перебирать крыльями в такт падающему снегу.

И мужчин совсем-совсем не надо. Даже Сашеньку. С его жертвами. С его глазами-губами. Надоело быть идолом. Жертвуют то, что тебе не надо, а просят то, что ты не можешь.

Хочется быть одной. Не одинокой, а одной. То есть, "да, вы все милые, хорошие, я вас всех люблю", но ... Но, давайте бродить по лесу каждый - своей тропинкой и встречаться лишь на опушке. А потом - чур не за мной.

- Why has the nutty kid thrown the butter out of the window ? *

Не стоит, не стоит кидать масло в окно,- не увидите вы бабочку.

Не узнаете, куда летит она. А она: из лесочка да под горушку, а на горушке - церквушка. И церквушка не простая, а Всех Скорбящих Радость.

- Тук-тук.

- Кто там ?

- Это я, мышка-норушка.

- Чего надобно тебе ?

- Свечечку поставить.

- А по что свечку ?

- Да вот человека убила.

- Ну коли так, — заходи.

Свеча потрескивает. И слезы. Батюшка скорее на школьного учителя похож. Дьякон козликом скачет и козлиным же голосом запевает. Прости, Господи. Прости. Меня. Врачей-докторов. Маму мою прости. Сашеньку. Но что бы ты делала здесь, девочка моя ? Я уверена, что это была девочка.

До самой весны была уверена. А затем - мокрые лужи, мокрые ноги.

И я стою в очереди. Длинная она. Душная. За мясом. И у прилавка старичок трется. Страшный. Один глаз полуприкрыт и бьется, как неоперившийся птенчик. И лицо в нервном тике то осклабится, то сморщится в комок жеваной бумаги. И взгляд мой ловит и ловит. Поймал наконец. И как спицы мне в глаза воткнул. Тут я чувствую, — лицо то мое - забегало-заплясало в судороге, и глаз, глаз мой левый, закрывается, все больше на птенца похожим становится. А у мужичка складки-борозды разглаживаются, он последний раз ощерился - и исчез в толпе. Я в ладони свой срам спрятала. А рядом Сашенька кричит. Громко и противно. Голос высокий, как у младенца.

Ух, проснулась. В окно посмотрела: улица темная, луны нет. Книжку открыла. "Влъкадлаци луну изъедоше",- прочла. И захлопнула. В дверь стучат. А за дверью - араб. Высокий и красивый.

- Здравствуйте, — говорит, — меня Зитуни зовут. Мы знакомы.

Простите, — говорит, — у Вас чай есть ?

Чай попил. Книгу полистал. Про Гоголя говорил. Нравится. И ушел. Зитуни этакий.

А на этаже у нас марокканцы жили. "Траву" курили вовсю. Я это по глазам определить могу. На раз могу сказать. Объяснить - не объясню, но не ошибалась никогда. Как-то кончилась у меня. Подалась я к ним. Сидят, кофе пьют. А дым то,- не сигаретный. Намекала-намекала, да и ушла ни с чем. А дома соседка по комнате:

- К тебе тут загорелый, симпатичный заходил, конверт просил передать.

Зитуни, значит. Я уж и по запаху сразу определила, что в конверте том. Почти коробок целый. Отборная. Одни головки.

А в снах - все та же очередь. И лицо дергается гармошкой. И Саша кричит и кричит. Просыпаешься, — на часах три. Книжка открывается на той же странице. А из окна выглянешь, — Зитуни случайно так по улице проходит, голову поднимает и ручкой машет:

- Доброй ночи, Надя.

И нет-нет-нет-нет луны.

Влъкадлаци луну изъедоше.

Да за что же так ? За что же ?

Прямо слышу я, как они ее на куски рвут, и давятся, и рычат, и грызутся между собой. И небо еще чуть-чуть красное, а потом - все.

"Черной ночи черных глаз цвет".

В такую ночь хорошо вспоминать Сашеньку. Как будто где-то сидит компания. И все пьют. И он среди всех со своим поворотом головы и характерным жестом тонкой руки. У любого другого это получилось бы вычурно, а у него - нет. Естественно и красиво, как улыбка прохожего.

Только за это я его полюбила. Все остальное я увидела потом. А сначала: эта шея гумилевского жирафа и изогнувшийся лепесток ладони. Дальше - глубже и больнее. И совсем смешно: Сашенька, такой весь необыкновенный и чудесный, прыгает на одной ноге, пытаясь избавиться от штанов. И ругается как взрослый.

Странная вещь, но мужчины, независимо от возраста, национальности и опыта, расстегивают штаны с одним и тем же выражением лица. Здесь смешаны и боязнь, и гордость, и тоска. Только на миг. И исчезает. И он опять господин. И Сашенька господин. Господин, но вдруг вскрикнет, как раненый ежонок, и глаза закатывает, и плечи кусает. А потом засыпает. Длинные ресницы вздрагивают. Рот приоткрыт. Спит.

А я - на балкон покурить. У меня такой маленький, узенький общажный балкончик. И снег идет. Хотя какой снег в мае ? Это пух. Много пуха. Почти все перила и пол засыпал. Откуда это ? Этаж то последний. Я халатик накинула - и на крышу. А там все серебром залито. Аж дышать трудно. В углу, в самой тени Зитуни на корточках сидит. С подушкой. Руку внутрь засунет, горсточку пуха вытащит, дунет в кулак, и завьюжит-закружит метель. Прямо Дед Мороз из сказки.

Тут тучки хрум-хрум - и луну изъедоше. Зитуни встал. Ночь черная, а он еще чернее. Профилем своим небо разрезал, и луна из щелки колобком выкатилась да и зацепилась за его голову. И вдруг все застыло. Замерло. Луна - кровавым нимбом. Зитуни - в темных одеждах. Пух - неумелыми мазками цинковых белил. Страшно. Я лицо руками обхватила, — и вниз. Вниз.

- Сашенька, Сашенька ! Спаси меня ! Сон плохой приснился.

А он приподнялся на кровати и говорит. Протяжно и выразительно:

- Это Матисс в Марокко.

Это он всегда, когда удивляется. Когда что-нибудь необычное. И наплевать, что мне страшно. Страшно. А он : "Матисс в Марокко".

"Матисс в Марокко". На этой фиолетовой выставке в Пушкинском музее мы и познакомились. Он и меня так поначалу звал. Матисс-в-Марокко.

Тогда начались наши совместные прогулки-исповеди. Он тянул меня Арбат слушать джаз. Музыканты хорошо знали Сашеньку. И махали нам руками. И говорили:"привет-как-дела". И все равно оставались далекими и непонятными. Как Пако де Лусия. Оставались королями джаза. Каждый в своем королевстве. Они знали своих предков до одиннадцатого колена. Они любили безумного принца Пасториуса. Им было не до нас.

И в грузинском кафе "Мзиури" с Сашенькой все здоровалась. Он был здесь почти родным. Спрашивали о здоровье его бабушки. И старушки, и ловкий разливальщик газировки. Надо будет расспросить Сашу о ней. Мне там нравилось. Может потому что я люблю хачапури. И цветной кафель. И все эти снимания-подавания пальто в гардеробе. Ну и Сашеньку тоже, конечно, люблю. А потом я знакомила его со своей Москвой. Я провела его набережными. Это были мои друзья. Мосты, фонари, отблески на воде шептали: "Добрый вечер. Как поживаете ?" Мы были невежливы с ними. Мы целовались. И где-то в тихих декабрьских улочках нашли посольство Республики Гана. И смеялись. И чувствовала я себя спокойной и счастливой с этим долговязым Сашенькой.

Почему же так тяжело сейчас ? Почему не греет это яркое ночное небо ? Написанное то ли Цветаевой, то ли Матиссом. И не радостен стриженый мальчик, что приходит вечерами выкурить сигаретку. Почти Сашенька. Даже еще моложе. И дача с крыльцом. И мешающее заснуть близкое море. Хорошая книга.

Надо бежать. Прямо так. В одной руке - чемоданчик, в другой - магнитофон. Лучше всего бежать после дождя. Выйти на мокрую блестящую дорогу. Поймать "жигуленок". И нестись, нестись в аэропорт. Пока машину не занесет, пока не свалится она в кювет, пока не перевернется семь раз.

А в больнице, сразу же после перевязки и наложения швов, медсестра протянула мне затрепанную телеграмму:

- Уже пятый день тебя дожидается.

Читаю: "НАДЯ.ВЫЗДОРАВЛИВАЙ.БУДУ ЖДАТЬ.ЗИТУНИ."

Господи, да не бывает же так.

Зачем так?

За что?

* - Why has the nutty kid thrown the butter out of the window?

(Почему безумное дитя выкинуло масло в окно ?)

- Because he wants to see a butter fly.

(Потому что он хотел видеть бабочку.)

(Английская детская шутка)