Мастер Белого Ангела

ЕСТЬ БОГ НА НЕБЕ

***

Всем известно, что Ангелы не отдыхают, что, не зная дня и ночи, в поте ликов своих ангельских трудятся они на благо своих подопечных. Но, тем не менее, когда предоставляется такая возможность, они с удовольствием совмещают приятное с необходимым, тем более, когда все к тому располагает.

Тот светлый июльский день источал ленивое самодовольство и самодостаточность, полнился звоном мух, комаров и других летательных аппаратов, убаюкивал шелестом камыша и журчанием ручья, распластывался магическим зеркалом озера, навевавшим гипнотический сон на всю округу. И, пожалуй, вся округа поддалась его чарам, по крайней мере, не было заметно никакого движения, а стадо коров в обнимку с пастухами обездвижило на лугу.

Не хотелось.

Никому не хотелось пошевелиться.

Ни ветерка. Ни облачка.

Только чаша неба над головой с подглазурным золотом солнца. Все жило, все скрывалось в голубизне и в золоте, в зелени и в синеве, в тепле, в прохладе, в одуряющих ароматах, в переплетениях тонких запахов и тонких воспоминаний, в наплывах желаний и в грусти от неумения их идентификации, в задержке дыхания, в замирании сердца, в невозможности молвить слово... Жизнь была наполнена до краев и переливалась через край... Всем было вдосталь всего. Но не всем было этого достаточно.

Два рыбачка сидели на берегу озера, там , где выползавший змеей из травы ручей пробивал в камышах канал, по которому, медленно кружась, вплывали в озеро три липовых листа, притащенных потоком от дерева, видневшегося в отдалении, и фантик от леденца, который причмокивая сосал один из рыбаков. Второй курил что-то едкое и сплевывал в воду. Туда ,в пробитый ручьем фарватер, и забросили свои снасти рыбаки. За спинами у них, шагах в трех, торчал из земли большой розовый валун, оставленный там кем-то склонным к ландшафтному дизайну. Но, как и все на этой планете, наши рыбаки не были одиноки, хотя, конечно, и не подозревали об этом.

Высоко в небе над ними, а может быть и не высоко, а может быть и не в небе вовсе, но над ними, парили два ангела - по одному на брата.

- Порыбачим? - спросил один. Второй со всем своим благорасположением согласился. Почему бы и нет? Ведь это их прямая обязанность - приглядывать за своими подопечными, поскольку они - ангелы-хранители. Есть такая почетная должность в ангельской иерархии.

Они тут же подогнали зазевавшееся облачко к месту грядущих событий. А, может быть, то облако они себе придумали, ведь - ангелы же.

Надо сказать, что ангелы - существа ни разу не земные, видимые земным существам лишь духовным зрением - у кого оно есть. По этой причине большинство жителей планеты сомневается в их существовании. Остальные верят, хотя и тоже сомневаются. Поэтому сказать определенно, как ангелы выглядят, мы не можем. Но то, что они могут принимать любую понравившуюся им форму- это совершенно точно. Не вызывает сомнения так же то, что очень любят они принимать антропоморфную, или человекообразную видимость, поскольку как ни крути, а человек - венец творения. Вот в виде венца и являются они немногочисленным счастливчикам.

Ангелы быстро окучили оказавшееся в их расположении облачко, придав ему удобную для сидения и возлежания форму, и расположились на нем. Причем, как было заявлено, один уселся, а второй возлег. Первый, упершись локтем в коленку и возложив на розовую ладошку пухлую свою щечку, взирал вниз между круглых окатышей коленок. Второй возлежал на облаке, свесив левую руку и голову через край, правую руку закинув за шею, перебирая длинными пальцами шелковистые рыжие пряди. Кто бы заметил их там? Мало кто рассматривает облака, задравши голову, и уж это точно не наши рыбачки.

Устроившись поудобней, ангелы заболели. То есть принялись болеть каждый за своего подопечного.

И тотчас начался клев. До того сонно крутившиеся в вялых струях поплавки замерли - и пустились в пляс.

Словно свежий ветер пронесся над рыбаками и сорвал с них сонную одурь. Мужики подобрались, напружинились, и пошла потеха лова, задергались, залетали удилища, засверкала леска, засеребрилась рыбка.

Клевала, однако, мелочь, большая, крупная рыба не шла.

- Ух ты! - восхищался рыжий, конопатый, причмокивающий леденцом мужичонка, снимая с крючка очередного карасика и ласково отпуская его в наполненный водой похожий на аквариум полиэтиленовый пакет. Рыбкам в нем было просторно, они с интересом осматривались в новом для себя водоеме, не понимая, что он для них последний перед кастрюлей для ухи.

- Тьфу, пропасть! - возмущался второй чернявый рыбак с плоской челкой в лоб и вислыми черными усами под крючковатым носом. Был он грузен не в пример первому, и словно все время выглядывал из-за забора, эдакий хуторок в степи. Ведро перед ним было заполнено рыбой далеко не так, как пакет рябого, он по каким-то видимым только ему признакам сортировал рыбу, отбирая из мелкой крупную. Остальную он, сняв с крючка, не глядя швырял через плечо, ыхая и напутствуя каждую: "Ы-ых! Пошла..." Рыбки серебряными молниями чертили воздух, ударялись о валун и сползали по нему на землю, без трепыхания и перспективы.

Первый смотрел на это расточительство неодобрительно.

- Что ты продукт переводишь? – наконец, не выдержал он.

- А нехай! - ответил чернявый и сплюнул в воду. - Да их тут туча! - вскинул он руки к глубинам. - Они крупную рыбу к крючку не подпускают. Зачем я по-твоему сачок, садок припер? Вот, вопрос...

- Отпускай, вырастет еще...

- Отпускай! Так она же сразу к крючку! Не-а, эта уже не вырастет. Куда же ее девать?

- Пожарь, уху свари... Я вот люблю такую жарить. Не надо чистить, помыл - и на сковородку. В масле офритюривается – семечки! песня! - ни чешуи, ни костей, ни кишок, ни какашок, только хруст и наслаждение!

- Да вот еще, возиться! - не согласился черноусый. - Рыба должна быть на рыбу похожа, в руки взял - и зауважал. Я такую с костями ем, у меня – вон, - блеснул он золотой пастью, - все зубы железные.

- Коту отдай? - уныло предложил вариант рыжий.

- Не люблю кошек, - отбился хуторянин и цыкнул зубом.

Из-за валуна, шествующий своей кошачьей тропой, вывернул серый кот, обозрел кругозор дурным глазом, запустил в никуда свое "мяу!", подошел переплетая лапы к лежащей вповалку в траве рыбешке, обнюхал ее подозрительно и принялся есть, тщательно пережевывая, наклоняя голову то влево, то вправо в соответствии с используемым жевательным рядом зубов.

- Вот тебе и кот, - сказал чернявый. - Легок на помине. И звать не надо. Не люблю. Брысь!

В ответ на "брысь" кот смерил мужика презрительным взглядом и завалился на бок. Потом перевернулся на спину, подставляя светлый шарик брюшка солнцу. Из пасти его торчал рыбий хвост, который он мерно пожевывал, посасывая.

Чернявый залез рукой в воду и, извлекши оттуда плоский окатыш, запустил им в кота. Камень пошел высоко и угодил в валун, разлетевшись шрапнелью осколков. Кот подскочил на месте, с перепугу едва не подавившись рыбкой, и занял полупозицию для низкого старта. Уставился на мужика изумленно, мол, чего еще ждать от придурка?

Ангелы на небе пошли фиолетовым, хотя, говорят, что эмоции им неведомы. Дескать, эмоции - удел и бремя низшего мира. Но, как известно, кого поохраняешь...

Конопатый рыбачек глянул на небо, поежился и, проглотив леденец, поднял кверху палец и предрек: "Гроза грядет!"

Как в воду смотрел!

У черноусого вдруг клюнуло, так клюнуло, что дыхание у него перехватило, а во рту пересохло от вмиг испарившейся слюны вожделения. Такую поклевку он не то, что весь день - всю жизнь ждал!

Поплавок подскочил и упал набок, а затем стремительно ушел под воду, потянув за собой леску, а за ней и удилище, к которому едва успел присоединиться наш рыбак. Удилище тут же выгнулось дугой и, показалось ему, затрещало, поэтому, как бывалый и опытный мастер ловли на удильную снасть, он сразу ослабил нажим.

И началась битва с уловом и за него!

Следующие полчаса, а то и все сорок минут, не меньше, прошли в упорной борьбе рыбака и рыбки. Черноволосый, с прилипшим к губе потухшим окурком, весь мир для которого сузился до удочки в руках, лески и рыбки на ее конце, подводил ее к берегу разными хитроумными траекториями и зигзагами, то отпуская, то снова подтягивая к себе, стараясь измотать и обессилить противника. И все твердил про себя: только бы не сорвалась, только бы не... И все прикидывал величину трофея: "Пять... десять!.. да нет же, в ем целый пуд! Сом, не иначе.." А когда показалось, что рыба ослабила сопротивление, он осторожно поднял подсак и войдя по колени в воду подвел его под добычу... И резко извлек на свет Божий!

Вода ушла сквозь ячеи сетки, и изумленные глаза счастливого обладателя трофея увидели в ней небольшого, а точней даже маленького окунька, продолжавшего яростно отстаивать свое право на жизнь, извиваясь, борясь и боксируя всеми своими плавниками.

Рыжий, забывший на время поединка, за которым следил с открытым ртом, обо всех своих снастях, повалился на спину с диким хохотом:

- Вот это добыча! - орал он сквозь смех. - Акула! Кит!

Чернявый медленно налился пунцовой злобой. Перво-наперво, серьезным взглядом через плечо он заткнул фонтан излияний рыжего. Затем, бросив удочку, он перехватил лесу у крючка и вынул улов из подсака. Окунек подбоченился и, изогнувшись, исхитрился свысока посмотреть на обидчика. Мог бы говорить - сказал бы, наверное, много чего ему... Если бы успел. Громадная, привыкшая к тяжелым поноскам рука обняла и сдавила его, смяла насовсем и окончательно. Рыбак молча сопел со сжатым кулаком наперевес, ситуация требовала разрядки. Оглянувшись, он уперся взглядом в розовый валун, от подножия которого неизвестным ветром давно уже сдуло отобедавшего кота. "Чтоб тебя," - сквозь клапан рта с шипением начало стравливаться бушевавшее внутри давление, он размахнулся, собираясь впечатать останки рыбы в камень, но...

Но белый ангел на небе шевельнул пальцем...

Но поехала опорная нога у рыбака, он взмахнул руками, потерял равновесие и… рухнул на берег, головой в аккурат на камень, на котором стоял до того, как связался с окунем.

От тупого удара камень оросился кровью из камнем разбитой головы, сознание мужика свернулось в точку в межбровном пространстве, а сам он затих в ненарочной медитации. Окуньку не повезло больше: несмотря на то, что из раскрывшейся ладони он выпал прямо в воду, это не привело его в чувство. Перевернувшись мутно-белым брюшком с отметинами стискивавших его пальцев к небу, он и показывал, и взывал. И, надо думать, был увиден и услышан.

- Ах, ты ж Господи! Ах, ты ж Боже мой! - запричитал рябой. - Боже! Боже! Боже! Господи! Господи! Господи! Да что же это такое? Да как же это? Господи! Боже!

Он так долго и искренне взывал к Господу, что Господь, в конце концов, услышал его и, перегнувшись через облако, глянул вниз со своего Седьмого неба. Увидев ниже под собой двух своих сотрудников ангельского чина, понял, что ситуация под контролем и не требует его непосредственного вмешательства, но из интереса, чем закончится дело, остался понаблюдать.

- Врача! - стал звать рыжий рыбак. - Врача! Но, сообразив, что врач далеко и не услышит, а телефона у него нет, правда, нет, и никого поблизости тоже нет, бросился, как был, за врачом бежать. Далеко отбежать не успел, шагов на пять, не больше, когда был остановлен осенившей его простой мыслью. "Да как же это можно? - удивился он собственному легкомыслию. - Это никак нельзя!"

Вернувшись назад, он смотал удочки, собрал пожитки в рюкзачок и забросил его за спину. Пакет с рыбой удобно взял в свободную руку. Торопливо тронувшись с места, возле распростертого коллеги он остановился, просветленный еще одной интересной мыслью. Крякнул, и со словами "тебе сейчас не до того..." и "...не пропадать же добру..."перелил улов бедолаги из ведра в свой садок. Подняв пакет на уровень лица, посмотрел рыбу на свет и удовлетворенно улыбнулся: добыча стала больше, следовательно, он все сделал правильно.

На облаке качнул своей головкой рыжий ангел, Ангел Златые Власы, и шевельнул пальцем.

Рябой мужичонка бросился спасать товарища, но как-то неловко бросился. Камень, казавшийся таким надежным, выскользнул из-под ноги его, нога поехала по глиняному откосу, и он всем своим весом сел на нее. Кость хрустнула, как ржаной сухарь, и в голову ударило шипящим помрачением... А следом рубанула боль. Сознание свернулось вокруг боли, оставив за рамками восприятия собственный крик, которого по этой причине возможно и не было.

Налетевший ветерок опрокинул упущенный из рук новоиспеченного страдальца пакет с рыбой в воду. Рыба, вспенив прибрежную муть, окунулась в свободу.

Празднуй, рыба, праздник жизни!

Ангелы, рыжий и белый, посмотрели друг на друга. И тогда в приемном покое отделения скорой помощи раздался анонимный звонок, сообщивший о происшествии на рыбалке.

Помощь подоспела вовремя.

Ангелы вновь посмотрели друг на друга, прыснули радужными фонтанчиками, что в видимом людям спектре проявилось призрачным золотым свечением. Золото на белом и голубом - оно недаром так любимо.

Потом ангелы тихонько подняли очи горе: видел ли Сам?

А Господь Батюшка уже распустил бороду, укрываясь, и в бороду ту ухмыляясь.

"Есть, есть Бог на Небе!" - думал он про Себя.

ДАНЯ ИДЕТ В ШКОЛУ

***

Некоторые люди... Некоторые взрослые люди полагают, что дети или те, кого они считают таковыми, ничего не смыслят в этой жизни. Они ошибаются. Фокус в том, что у детей свой взгляд на вещи. Взгляд не замутненный, не замыленный, взгляд чистый и ясный - как тот кристалл, что пульсирует в их груди и зовется сердцем.

Каждое летнее утро начинается задолго до того, как Солнце одаривает эту часть мира своим присутствием. Новый день зарождается под покровом темноты как результат бесконечного процесса в обстановке тишины и благоговения. Что-то невидимое происходит там, под обрывом вселенной ,в пропасти бесконечности. По ощущениям-что-то громадное назревает, вспучивается, встает на дыбы..

Солнце тщательно готовит свой разбег по дорожке зари, а потом, когда природа уже обессиливает от ожидания и замирает, оно, пробив алой макушкой мешанину из ветвей, листьев и облаков на далеком горизонте, подпрыгивает и стремительно взбирается вверх по небосклону. И в какой-то момент свет его, добравшегося до требуемой высоты, косым потоком переливается через крышу одной из пятиэтажек, выстроившихся в каре вокруг части пространства, называемого двором, наполняя его до краев, словно аквариум свежей водой. В этих искрящихся объемах света вперемешку купаются стрижи залетные и ангелы небесные, видимые всем, но не всеми видимые.

Шестилеток Данька, каждое утро выгуливающий во дворе своего йоркширского терьера, видел и тех, и других. Он был умным пацаном и давно сообразил, что кроме него ангелов не видит никто, поэтому про них помалкивал, предпочитая выбирать для разговоров общедоступные темы. Темы же эти были неисчерпаемы, как и мир вокруг. Но из всего многообразия интересного больше всего в последнее время его занимала одна история, в которой он очень хотел разобраться.

Ее звали Лика - Анжелика. Когда ей говорили: Слышишь, Анжела! - она не слышала. На «Лику» откликалась всегда и с улыбкой. От этой улыбки можно было бы сойти с ума, если бы не брала оторопь от неизбывной тоски, выдавливающей жизнь из ее голубых глаз. Поговаривали, что сглазила ее старая цыганка, которой она легкомысленно отказалась позолотить ручку. Странная весьма история. «Не видать тебе счастья!» - со зла сказала цыганка, тут же опомнилась, пожалела о сказанном, но было поздно, вырвавшихся слов не вернуть.

Счастье ушло из жизни Лики неотвратимо, неторопливо, глоток за глотком, как уходит вода из проржавевшего ведра. Ушли смех и веселье, рассеялись друзья, заболела мама, пропал куда-то лучший друг, само будущее представлялось туманным и страшным ,и потому не хотелось в него заглядывать. И все - за какой-то месяц, так бывает, особенно в молодости.

Но старая цыганка была добра. Она пожалела легкомысленную девчонку, оставив ей надежду, указав путь к спасению. «Счастье вернется. - сказала она. - Когда ангел тебя поцелует».

А ангелы живут на солнце, Лика знала, потому что слышала это от своей бабушки. Давно слышала, в детстве, а теперь и сама бабушка уже который год жила на солнце, или на Небе точно, где же еще ей быть?

Жизнь, еще месяц назад такая яркая, бурная и многообещающая вдруг превратилась в глухой тупик, из которого выхода она не видела. Хотелось кричать от отчаяния, но на это почему-то не было сил. И тогда сквозь ломку депрессии вспомнилось ей пророчество цыганки, про ангела и поцелуй. «Если первое сбылось, должно сбыться и второе», - решила она. Почему бы нет? И однажды утром, когда солнце залило жидким своим золотом весь двор под завязку, она вышла из дому и, сев на скамейку перед детской площадкой, подставила лицо этому волшебному потоку. Она по-детски доверчиво потянулась к светилу в ожидании немедленных ответных действий, в ожидании спасения, но его, конечно же, не последовало. Просидев до тех пор, когда солнце, отклонившись к западу, скрылось за стеной дома, и не получив, как водится, ничего, ибо потерять легко, найти порой невозможно, она молча поднялась и ушла домой. Но на следующее утро она снова была на своем месте. И на следующее - тоже. И в дальнейшем немой разговор со светилом стал ее обычным утренним времяпрепровождением, ритуалом, ее религией жизни. Но она отдавала прямой медитации на чудо всего лишь час времени ежедневно, все остальное время посвящая повседневным своим заботам.

За спиной у нее - когда она сидела на своей скамейке - лежала тропинка, по которой жители окрестных домов спеша на работу пробегали к автобусной остановке. Она не замечала никого, но ее видели все. И уже в короткий срок ее простая история стала самой обсуждаемой темой на окрестных кухнях. Чокнутая! - вынесли свой вердикт люди. Неудачница! И нарекли Невестой ангела. Что было сродни пожизненной дисквалификации, свидетельству о прокаженности и исключению из списка живых, потому что кто же захочет общаться с такой? Кому она такая нужна?

Пообщаться с ней очень хотелось Даньке. У него были к ней вопросы.

Кружа по двору следом за своим терьером по кличке Оззи на тонком, самосматывающемся шнурке, Данька постепенно вывел его на замкнутую траекторию движения, центром которой была скамейка с сидящей на ней Ликой. Еще небольшое усилие и движение сделалось спиралеобразным, и через какое-то время Оззи, виляя хвостом, уже обнюхивал ноги девушки.

- Здравствуй! - провозгласил он здравицу ясным, не допускающим сомнений в адресованности обращения голосом. Даня был воспитанным пацаном и взрослым всегда говорил «Вы», в то же время он четко знал ту границу, в рамках которой царило детство, где все были на одном уровне и говорили друг другу «ты». Сидящая на скамейке девушка находилась на самой границе, и даже одной ногой уже шагнула за нее, правда, нога ее повисла в пространстве… Словом, Данька испытывал некоторый внутренний дискомфорт и неуверенность, обратившись к ней на «ты», но сомнения его рассеялись и он понял, что поступил правильно, когда Лика открыла глаза и, взглянув на него, улыбнулась. Собственно, она улыбалась и до того, но тогда ее улыбка принадлежала солнцу, а теперь - ему. А Данькина душа была отзывчивой на улыбку и доброе слово.

- Привет! - сказала она.

- Я - Даня. Мы тебе не мешаем?

- Привет, Даня. Вы мне нисколько не мешаете… Гуляйте, где хотите.

Данька помолчал, собираясь с духом, и тогда уже спросил напрямую :

- А почему ты Невеста ангела?

- Прости… - Лика широко раскрыла глаза. - Кто? Какая невеста, чья невеста?

- Невеста ангела, - так тебя называют.

- Вот значит как, невеста… ангела, - повторила она за мальчишкой в растяжку, примеряя на себя новое имя, словно новое платье. Трудно сказать, была ли она довольна результатами примерки, во всяком случае, она с ними согласилась. - Что ж, - сказала, - пусть будет так…

- Но почему?! - не унимался Данька.

- Наверное, так меня называют злые люди.

- Моя мама совсем не злая, а она тоже говорит, что ты - невеста ангела. Я хочу у тебя узнать, почему так, и что это означает?

- Твоя мама, конечно, не злая, и многие другие люди, говорящие так, тоже не злые. Просто им все равно, они - в стороне… Наверное поэтому так легко они подхватывают и повторяют оброненные кем-то злые слова. А злые слова - что сорная трава, прорастают в любой почве. Так моя бабушка говорила.

Они помолчали, отдав дань уважения бабушке.

- А если по существу? - продолжал докапываться Данька.

- По существу не знаю, что и сказать. Странно как-то звучит… Словно меня уже похоронили, и на камне сверху написали: Невеста ангела. Невеста…

- Говорят еще, что ангел должен тебя поцеловать?

- Должен? Разве может ангел быть кому-то должен? Нет, миленький, это мы, люди, бываем должны.

- Я должен только с Озькой гулять, - возразил Данька. - А так больше никому ничего не должен. Оззи, услышав свое имя, подпрыгнул и завилял хвостом.

- Ну, ты еще маленький, ты еще не успел никому задолжать. А те, кто постарше, взрослые дяди и тети, те иногда совершают поступки, за которые приходиться отвечать. Заслужить прощение бывает очень сложно. Вот тебя, когда ты провинишься, мама сразу прощает?

- По-разному бывает, зависит от провины, - согласился Данька.

- Вот видишь, а у взрослых еще сложней.

Они вновь помолчали.

- Значит, - продолжил добиваться ясности Данька, - если ангел простит, он прилетит и поцелует тебя?

Лика пожала плечами.

- Не знаю. Может быть. Так было сказано...

- Значит, - вздохнул Данька, - надо спросить у ангела, почему он не торопится тебе помочь.

- Да, спросить… Покажи мне хоть одного. Где они? Ты их видел?

Данька промолчал. О том, что он видит иногда то, чего не видят другие, он предпочитал помалкивать.

Лика подняла лицо к солнцу, которое уже приближалось к вертикали стены, чтобы скрыться за ней. Время, через видимое всем движение светила, напоминало о своей реальности и неумолимости.

- Мы уходим,- сказал Данька.

- Цыганка обещала мне, что я обязательно буду счастлива, - рассказывала Лика Дане несколькими днями позже. - Надо только добиться, дождаться - не знаю, что - чтобы ангел меня поцеловал. Но как, как устроить, чтобы он это сделал? Как рассказать ему о моей беде? Где с ним встретиться? И, конечно же, очевидно, что ангелы не целуют всех подряд, хотя, как по мне, могли бы. Тогда все были бы счастливы. А это и правильно , и здорово. Потому что человек рождается для счастья, не для горя, я знаю точно. Без счастья любой человек засыхает, как цветок без почвы и полива. А мы, девушки, самые нежные и прекрасные цветы, которые должны быть счастливы изначально, без всяких условий. Когда вырастешь, и у тебя появится девушка - пусть она будет счастливой!

- Как же мне жить, - продолжала она, - если я не счастлива? Я не ощущаю себя счастливой, столько всего случилось, произошло…Счастье - это что-то такое, это - чудо, это - "Ах"! Это воздух, которым дышишь, без которого не прожить…

- Надо ждать, - говорила она, - что еще остается. Ангелы живут на солнце, поэтому когда мы смотрим на него , они оттуда смотрят на нас . Они смотрят на меня, они видят меня, они знают, что со мной происходит и что мне нужно… И неужели же ни один из них не сделает это, не поцелует меня? Я в это не верю.

- Недаром дядя Леша называет тебя чокнутой Ассолью, - отреагировал, наконец, на ее стенания Данька.

- А кто у нас дядя Леша? - полюбопытствовала Лика.

- А вот, - кивком головы указал Данька на мужичка у третьего подъезда. Тот был весь в бороде и в потертой коже, или же, наоборот, весь в коже и в бороде, как-то так, собственно - равнозначно. Был он убежденным мотоциклистом, сиречь, байкером, имел много и других убеждений, и как раз настраивал на утренний рывок свой R1200RT. Ощущалось, что в данный момент был он далек и индифферентен ко всему, находящемуся за кругом "я и мой мотоцикл", в том числе и к двум общающимся подросткам, что выражалось в несмотрении и даже в недышании в их сторону.

- Понятно... - протянула Лика. Дядю Лешу она знала визуально, как и многих других жителей двора, но, в отличие от тех других, его она уважала, заочно, даже со своего далека. - Почему же я для него Ассоль?

- Потому что сидишь и ждешь у моря погоды.

- Почему чокнутая?

- Потому, что не Ассоль. Он говорит, что одна Ассоль уже была, и другой не будет, как ни старайся. Он говорит, что и одной слишком много.

- Все правильно говорит твой дядя Леша. Только я не всегда сижу у моря... Вот только утром немного, остальное время я занимаюсь тем же, чем и всегда занималась. Обычная жизнь... Просто в последнее время, как-то все наперекосяк, не выходит ничего путного, не получается. И сил уже нет справляться... Вот я и оставила окошко для чуда открытым. Ведь если уж ждать его, то в него надо, по крайней мере, хотя бы верить.

- А ты веришь? - зарядил в нее вопросом прямо на взлете воодушевления Данька. Но не сшиб.

- Верю! - не шарахнулась она в сторону. - Мне и деваться-то некуда.

- И я верю, - подписался мальчишка. Странное чувство возникло у него, будто только что он встал в очередь за чудом, которое теперь неотвратимо и неизбежного сбудется. Душа его затрепетала от предчувствия и предвкушения. Но стало и боязно слегка, что проявилось в осторожном похлопывании по его спине чуть ниже лопаток чужой прохладной ладони. Он даже поежился, а Оззи при этом почему-то зарычал.

- Интересно, - подумала вслух Лика, - а твой дядя Леша верит в чудо? Хотя бы как в возможный принцип?

Во дворе взревел мотоцикл. Точней, не взревел, а подал голос, окрашенный бархатом едва сдерживаемой мощи благородный свой баритон. Дядя Леша нахлобучил шлем и вскочил в седло. Выжал сцепление, поддал газу, плавно отпуская тормоз. Послушный хозяину механизм понесся так, как его и учили: с места в карьер. Но в ту же секунду заскрипели, зазвенели высоко тормоза. Из-за ограничивающего движение вдоль линии подъездов валуна прямо под колеса мотоцикла вывалился черный кот и остановился, выгибая спину, словно готовясь к неким магическим действиям. Дядя Леша, не останавливаясь, резко вывернул руль влево. Выкинув ногу и опершись на нее, он словно циркулем задним колесом начертил круг на асфальте и, развернув железного своего коня, бросил его в обратную сторону.

Но не тут то было. Наперерез ему со святой улыбочкой на губах и с пустым ведром наперевес, вся в свежезафиксированных кудряшках, в халатике, накинутом на что-то там под ним, и в растоптанных шлепках поверх розовых носочков, выскочила Нюша Игоревна, разведенка из соседнего дома. Дядя Леша оказался в западне. Но он не сдался на милость, он никогда не сдавался. Выполнив еще один пируэт, он унесся прочь по пешеходной тропинке, причем из-под шлема слышались отдельные слова похожие на части некоего заклинания.

- Не знаю, как в чудо, - отследив всю череду событий, вернулся к рассматриваемому вопросу Данька, - но в черную кошку и в бабу с пустым ведром - верит.

- Пусть эта чокнутая выбросит дурь из головы и не мается ею, - высказалась прямо Данькина мама, когда он потребовал у нее объяснений. - И нечего слушать всяких ненормальных цыганок. Мало ли кто что скажет? Дураков, знаешь ли, хватает. Легче всего обвинить в своей лени, в своей глупости и в своих неудачах кого-то другого. Но за свое счастье человек отвечает сам, только сам, лично! И за счастье свое нужно бороться, жизнь по большому счету в этом и состоит. Понимаешь, сынок, за счастье нужно биться, а не сидеть сиднем целыми днями задравши голову к небу. Если бы я сидела, как она - не то что ангел, а и папа твой меня не поцеловал бы. Но, слава Богу, папа твой меня поцеловал, родился ты, и вот, я счастлива! А ангелы… Не знаю, может кто-то их встречал, я не видела ни одного, поэтому уверена, что наша жизнь в наших руках, а ангелы здесь ни при чем.

- Значит, - деловито подытожил Даня, - я родился потому, что папа тебя поцеловал?

- Ну… да… - подтвердила мама, впрочем, не слишком уверенно.

- А кто родится, когда ангел поцелует Анжелику?

- Не болтай чепухи! - рассердилась мама. - Не знаю я, кто родится. Никто не родится!

Данька недоверчиво прищурился. Маму он любил и верил ей всегда, но здесь, он почувствовал, скрываются какие-то взрослые штучки, о которых, считается, ему еще рано знать, поэтому-то мама и не договаривает все до конца, скрытничает. Он едва удержался от того, чтобы не открыть маме страшную тайну: ангелов он действительно видит, по - крайней мере, одного из них точно. И, похоже, ангела и оставалось спросить, больше вариантов Данька не видел.

Ангел был там же, где и всегда - стоял в простенке между окном и зеркалом. Белокурый, с лицом, лишенным следов земных переживаний, в белых одеждах и с намеком на крылья в виде серебристого свечения за спиной. Поначалу - давно, давно когда-то - Данька испугался, увидев в комнате незнакомца. Но вреда от него не было никакого, ангел стоял в углу, тихо светился и делал вид, что на самом деле его нет. И постепенно Данька перестал его бояться, а временами и переставал замечать, как не замечают стоящий в углу стул, пока не возникнет в нем прямой необходимости. Так и ангел, стоило о нем вспомнить - и вот он, тут как тут. Словом, рядом он был всегда. К тому же, странно, но кроме Даньки белобрысого незнакомца не видел никто, поэтому он решил о видении помалкивать. Ну, видится, ну, молчит… И что? Не интересно. А когда понял, что незнакомец в комнате - ангел, интерес к нему вспыхнул вновь, и мальчишка, не подавая виду, стал за ним наблюдать.

Теперь настало время открыться.

- Дядя ангел! - окликнул его Данька. Ангел пошел рябью, попытался стать невидимым и слиться со стеной, но, поскольку быть более невидимым, чем он уже был на самом деле, невозможно, то из поля зрения Даньки он не исчез.

- Але-е! - снова позвал его Данька и для пущей убедительности улыбнулся и помахал ему ручкой.

- Ты меня видишь? - все еще не верил ангел. - Я что, для тебя - видим?

- Ну да, - отвечал Данька. - А что тут такого? И вы меня видите, значит, мы видим друг друга.

- Это совсем другое, - ответствовал ангел. - Однако, странно… Надо разобраться, что-то здесь не так. Ты не должен, не можешь меня ни видеть, ни слышать.

- А вы можете?

- Конечно, я могу.

- Наверное, вы все можете. Скажите, дядя ангел, - сразу о главном заговорил Данька, - почему тогда вы не поможете моей знакомой Лике?

- Кто такая Лика?

- Анжелика. Очень нужно, чтобы кто-нибудь из вас, ангелов, ее поцеловал.

- А-а, - сообразил ангел, - то странное создание во дворе…

- Она - человек! - запротестовал Данька.

- Да-да, конечно, - легко согласился ангел, - она человек… Чем же мы можем ей помочь?

- Я думаю, - насупился Данька, - что вы должны ей помочь. Она хорошая!

- Вот как, должны? - продолжал делать вид, что ничегошеньки не понимает, ангел. - И как же? Каким образом?

- Все просто, очень просто: кто-то из вас, думаю, что все равно кто, ее поцелует, она снова станет счастлива, а мы все вместе этому порадуемся. Она же ждет этого, каждый день ждет…

- Глупости, - возразил ангел. - Во-первых, мы не умеем, да и не можем целоваться. Потому, что мы невидимы, нематериальны, потому что нас попросту нет. Для вас нас - нет.

- Как так нет, - не понял Данька и протянул ладошку в сторону ангела. - А это что?

Ангел отделился от стены и большим солнечным зайчиком приблизился к Даньке. И, не колеблясь, прошел сквозь него. Мальчик ощутил тепло, легкое потрескивание и пощипывание

- Вот видишь, - сказал ангел, остановившись у него за спиной. - Ты ничего и не почувствовал.

- Почувствовал, все я почувствовал, - не согласился Данька.

- Странно, - озадачился ангел. - Ладно, разберемся… Но ты пойми все же, что, это во-вторых, ее счастье, как и счастье любого человека, зависит только от нее самой.

- Но она сказала, что снова будет счастлива, когда ангел ее поцелует. Значит - ее счастье зависит от вас. Почему вы не поможете ей? По-моему, ангелы для того и существуют, чтобы делать людей счастливыми. Разве нет?

- Глупости это, - во второй раз произнес это слово ангел. - Смысл нашего существования гораздо выше твоего понимания… И открою тебе секрет: ангелы не живут на солнце. Там живут совсем другие.

« Откуда он знает про солнце, - подумал Данька. - Я ему про это не говорил. А-а-а, - сообразил тут же, - он все подслушивал!»

На этом их беседа закончилась и больше в тот день они не разговаривали.

Летние дни, однако, шли своим чередом. Каждое утро Даня выгуливал во дворе йоркширского терьера Оззи и издали наблюдал за неизменно пребывавшей на своем месте Ликой. Иногда он подходил к ней и спрашивал, не счастлива ли она уже. Девушка грустно, но светло улыбалась в ответ и отрицательно качала головой. А однажды она сообщила ему, что если «это» не произойдет до начала осени, она сама отправится к ангелам, просить их о снисхождении. Данька понял, что такое «это», но не понял остального, поэтому спросил:

- Куда ты собралась уходить?

- К ангелам, - ответила Лика, - на солнце.

- Но ангелы там не живут! - воскликнул Данька.

- Откуда ты знаешь?- удивилась она. - А, не важно. Я их все равно найду, где бы они ни жили. Другого выхода нет.

У Даньки перехватило дыхание. Он все меньше понимал, что происходит и совсем запутался в ситуации, которая закручивалась кольцами вокруг его чистого и прозрачного мира, в котором все ясно и понятно, честно и правильно. Словно гигантская змея обвилась вокруг и, дрожа и перетекая, стала сужать принадлежащее ему пространство. Он в полной мере ощутил тревогу, ему даже стало страшно. Не столько за себя, сколько за эту странную и вроде бы чужую ему девчонку. По правде говоря, Оззи был ему ближе, он любил его больше всего на свете - сразу после мамы, и только следующим в списке стоял его строгий и всегда озабоченный папа. Тем не менее, Лике он хотел помочь и собирался сделать все, что в его силах.

- Знаешь, - наконец решился он посвятить во все маму. - Анжелика сказала, что если до конца лета ангел не поцелует ее, она сама пойдет их разыскивать и просить, чтобы кто-то из них сделал это. Она мне сама сказала.

Ему нужно было облегчить свою душу, но мама его отчего-то вдруг сильно побледнела, и тогда он в свою очередь испугался еще сильней.

- Она так сказала? - переспросила мама резким неузнаваемым голосом.

- Да-а, - пролепетал Данька.

- Значит так, - загрохотала мама ледышками слов.- Я запрещаю тебе общаться с этой девочкой. Разговаривать, подходить к ней - запрещаю.

- Но, мамочка… - пробовал протестовать Данька.

- Запрещаю! Ты хорошо меня слышишь? Если не хочешь провести остаток лета под замком. Понятно тебе?

- Понятно, - одними губами прошептал мальчик. Что-то произошло, уже произошло, но и еще многое могло произойти. Он совсем растерялся. Хотелось зареветь, хоть папа и запрещает, но он все равно заревел бы, если бы знал, что это поможет. Не поможет. Но он все равно будет стараться что-то сделать...

- Ей, Анжелике, нужна помощь. - выдохнул он, бросаясь с головой в холодную бирюзу маминых глаз. - Она - женщина, она сама не справится.

- Мы что-нибудь придумаем. - пообещала мама. - Не волнуйся, все будет хорошо.

Данька вздохнул и в сопровождении Оззи побрел в свою комнату. Хотелось бы ему думать, что мама знает, что говорит, и успокоиться, и забыть обо всем, но на сердце его пребывала тревога.

Незаметно - незаметно, следуя логике мироустройства, лето наполнилось красками августа, сквозь которые то здесь, то там просвечивали пока еще едва различимые, пока только на уровне ощущений сигналы осени. Кисть в руках Мастера времени держалась крепко, Мастер знал свое дело, никогда не уставал и не отвлекался, и с каждым последующим мазком, с каждым новым движением кисти перелистывалась страница бытия, и на смену ставшему вчерашним дню приходил день завтрашний. Сегодня ощущалось легким завихрением воздуха между двумя соседними взмахами кисти. Вереница дней, срывавшихся в пропасть прошлого, неизвестность, наплывающая из будущего, и, словно краткий вдох, жизнь между ними. Так было всегда. Жизнь каждого существа измеряется количеством сделанных вдохов. Слукавить и, затаив дыхание, продлить ее не удастся.

Все идет своим чередом.

Уже солнце встает попозже и запрыгивает на небо не так высоко. Вот в комнате у Даньки появился на плечиках новый костюмчик, в котором он скоро впервые пойдет в школу, а на стуле у двери застыл в ожидании славного дня упакованный и готовый к новым испытаниям рюкзачок.

Данька, как и обещал маме, больше не разговаривал с Ликой и даже не подходил к ней, хотя и очень ему хотелось сделать это. Он наблюдал за девушкой издали и невольно замечал, как краски молодости и жизни бледнеют на ее лице, разбавляясь нотками грусти и неизбежности. Улыбка не покидала ее губ, однако, она становилась все призрачней. И совершенно не ощущалось, чтобы кто-то как-то пытался ей помочь.

- Спасите ее! - вновь просил он ангела. - Ведь вы все можете!

- К сожалению, это преувеличение, этого мы сделать не можем, - вновь укрылся тот за серебром своих слов. - Мы ничего не можем для нее сделать. Есть порядок, который нам не позволено нарушать

- Она сама придет к вам, она так сказала. Вот тогда и объясните ей, что и почему вы не можете!

- Не следует ей этого делать, - голубел глазами ангел.- Мы не встретимся с ней, быть может, еще очень долго мы не увидимся… Ее встретят совсем другие, передай ей… Скажи, что счастлива она должна быть здесь, только здесь и нигде больше. Стать счастливой на Земле - вот ее задача, ее предназначение.

- Так помогите ей, - просил Данька. - Вы должны…

- Мы не можем, -слышал в ответ.-Инструкции… Таков порядок… Все в свое время…

- Эх вы, ангелы, - вздохнул напоследок Данька. - ни разу вы не человеки… И столько сожаления было в его голосе, что ангел счел за благо ретироваться.

И тут на волне захлестнувшего Даньку ощущения неблагополучия поднялась и заполнила собой все его сознание одна идея...

Очень скоро наступил долгожданный и особенный день по имени "1 сентября", а вместе с ним материализовались и все приметы осени. Лето оказалось в ловушке воспоминаний, но они были еще так свежи, что подменяли собой реальность. Пытались подменить, потому что реальность - штука упрямая, никому не позволяющая подминать себя на слишком уж длительное время. Так что день этот оказался переполненным воспоминаниями о лете, но с устойчивым ароматом и ощущением осени.

Данька, конечно, ни о чем таком не думал. Умытый, причесанный, в неудобном, как чужая кожа, новом костюмчике и во взрослых, блестящих черным лаком туфлях, едва отмучив завтрак и крикнув маме, что ждет ее во дворе, он выскользнул за дверь.

Лика находилась на своем привычном месте, подняв голову и обратив лицо с закрытыми глазами к солнцу, она была готова последовать за ним, уже тронувшим золотом своей короны восточный излом дома. Ее лицо растворялось в лучах светила, улыбка истончалась и таяла, словно отражение на тронутом рябью зеркале родника. Невеста ангела не хотела расставаться со своим женихом…

Данька почувствовал, ему показалось, что нечто непоправимое вот-вот произойдет… И тогда он решился. Скинув новые гремящие туфли, в одних носках быстро и бесшумно он пересек двор, так же быстро взобрался на скамейку и, затаив дыхание, наложил печать поцелуя на холодные губы девушки. И, испуганным воробышком, упорхнул, не мешкая, унося с собой лилейный запах ее чистоты. Так пахли лилии, с букетом которых как раз выходила из подъезда мама.

- Ну, - сказала она, беря Даньку за руку. -Ты готов?

- Да, - отвечал тот, превозмогая озноб от только что им содеянного.

- Не боишься?

- Нет.

- И правильно. Нечего бояться.

Проходя по дорожке мимо Лики, Данька видел, как сияние снизошло на ее лицо.

- Глянь, как цветет, - заметила мама. - И не скажешь по ней, что несчастна. А ты почему краснеешь?

Данька пожал плечами. Мама запустила пятерню в его волосы и ласково потрепала, потом притянула его голову к своему мягкому, пахнущему изначальным и абсолютным счастьем боку. Чмокнула в макушку.

- Ах ты, мой герой ! - прошептала она ласково. - Я видела, что ты сделал, и я просто горжусь тобой за твой поступок. Настоящий поступок настоящего человека, мужчины. Да, Данилка, ты у меня уже настоящий мужчина, защитник. Молодец! И, знаешь, я уверена, что теперь у этой девоньки все будет хорошо. Помолчав, добавила: - Тем более, что вчера я с ней сама поговорила на эту тему. Ничего, вроде, вполне вменяемая, пообещала мне, что возьмется за ум, и вообще никаких глупостей больше говорить и делать не будет. Мы с ней договорились, что уже завтра, когда возвратится из командировки твой папа, - словно не мог постараться быть здесь сегодня! - он что-нибудь обязательно для нее придумает, пристроит ее в своей фирме. Словом, не переживай больше, все будет хорошо, и у нее, и у тебя.

Так, разговаривая, они шли к остановке автобуса. Вдруг, откуда ни возьмись, словно просочившись сквозь сито молекул из параллельной реальности, предстала пред ними цыганка. В своих невероятных юбках, блузках, кофтах и платках, которые ни на ком другом представить невозможно, а на ней смотрелись органично, поскольку сама она всего лишь осенний акварельный каприз природы, словом, со всем этим она вывернула им навстречу и, протянув лишенную четких очертаний руку, проговорила вкрадчиво-слащавым голосом:

- А позолоти руку, драгоценная! Всю правду скажу-угадаю.

Мама судорожно прижала Даньку к себе и потянула его в сторону, прикрывая собой от цыганки. Но вдруг, оставив его, вернулась на шаг назад и, порывшись в кошельке, сунула во все еще выжидающую ладонь красную хрустящую бумажку.

- Лучше счастья пожелай, цыганка, - сказала.

Цепкие пальцы смяли купюру и неуловимым движением переправили в одну из многочисленных складок ее одеяния.

- Твое счастье с тобой, золотая! - пропела рома, блеснув в улыбке столь уместным осенью золотом коронок.

- Вот ему и пожелай, - попросила мама.

- Обоим вам желаю, - благословила их цыганка.

Лишь отойдя на десяток шагов, мама с облегчением выдохнула.

- Уф! - сказала она, - Кто ее знает, может та самая, что Анжелике напророчила... Лучше не связываться.

Автобус запаздывал, и потому на остановке собралась изрядная толпа детей и сопровождающих их взрослых. По случаю 1 сентября все были в нарядных одеждах и отягощены большими букетами осенних цветов. Можно было увидеть розы, астры, флоксы, лилии и многое другое, поддающееся определению только со справочником в руках. Справочника не было, поэтому Данька просто изумлялся грудам цветочных драгоценностей. Отныне и навсегда этот день для него будет ассоциироваться с буйством красок и тягучим горьким ароматом осеннего разноцветья.

Мимо остановки тревожа пространство низкими нотами рвущихся из выхлопной трубы газов, подобный приземленной комете промчался на своем мотоцикле дядя Леша. На ходу, разглядев у обочины Даньку и его маму, он что-то прокричал им из-под шлема, и даже, сняв левую руку с руля, попытался ею указать на что-то у себя за спиной. Это было его ошибкой. Потому что на дорогу навстречу ему с той же своей улыбочкой святой нимфоманки, мельтеша розовыми носочками и гремя ведром, выскочила Нюша Игоревна, разведенка из соседнего дома. На лице ее лежала печать злорадства, да оно просто превратилось в эталонную маску этой страсти: мол, теперь-то я уж точно успею перебежать, голубчик мой!

Не успела. И дядя Леша не успел. Отвлекшись сначала, он поздно среагировал на появление препятствия на дороге, которое к тому же неслось на него как самонаводящаяся торпеда. Дядя Леша попытался уклониться влево, но Нюшу заклинило в последний момент, и она остановилась посреди дороги. А после, как обычно поступают в таких ситуациях женщины, она сделала шаг назад, двумя руками подняв ведро к подбородку. Не помогло и это. Заднее колесо мотоцикла пошло юзом по покрывавшему асфальт песку вперемешку с мелкой галькой, дядя Леша завалился на левый бок и, взбивая по ходу тучу пыли, сшиб с ног местную оригиналку, словно кеглю. Облако пыли накрыло их, будто театральный занавес, поглотив все видимые факты происшествия, а так же скрежет металла по асфальту и громыхание пустого ведра.

Все произошло так быстро, что народ на остановке оторопел, оцепенел, онемел и перестал дышать. Люди с широко раскрытыми глазами замерли, впитывая информацию и не предпринимая никаких попыток к действию. Повисшая тишина отдавала звоном в ушах и тихим шипением проникающего куда-то воздуха.

А когда пылевой занавес приподнялся, втягиваясь восходящим потоком в небо, из-под него вышел, пошатываясь, дядя Леша. Он казался целым и невредимым, только из кожаных штанов на колене был выдран клок. Закинув розовые носочки на бензобак лежащего на боку мотоцикла, с ведром на голове, на спине раскинулась Нюша Игоревна. Из-под ведра доносилось повизгивание и подвывание, видимо, таким способом пострадавшая пыталась привлечь к себе немедленное и всеобщее внимание. Вот это ей удалось. До того, как она привела себя в порядок, весь глазеющий люд успел заметить, что под задравшимся халатиком женщина носила красные сигнальные стринги. И ведь имела-таки право.

Дядя Леша снял, наконец, свой шлем и, рыкнув, прочищая горло от пыли, тыча рукой в небо, крикнул:

- Алые паруса! Алые паруса!

Данька с мамой, впрочем, как и все остальное временное население автобусной остановки, завороженно повернулись.

Их взорам открылось волшебное, сказочное зрелище.

По небу, воспроизведенный до мельчайших подробностей облачными формированиями, плыл трехмачтовый бриг. Наполненные эфирными ветрами паруса его были ярко алого цвета, наверное, из-за особого угла падения на них солнечных лучей. Команды на палубе не было. Точней - почти не было.

На палубе призрачного корабля стоял знакомый Даньке Белый Ангел. Встретившись с мальчиком глазами, он улыбнулся и, подняв руку, подал ему знак.

В то же мгновение видение потеряло четкость, зарябило, а через минуту налетевшие ветра полностью деструктурировали его. Появившееся на месте крушения брига облако выглядело вполне обычным и ничем не отличалось от многих других, бороздивших небесное море поблизости, только цвет его еще некоторое время оставался необычно алым. Но вскоре и цвет пришел в норму.

Подошедший автобус подобрал с остановки всех пожелавших и повез их к более важным событиям реальности.

Нюша Игоревна, выбравшись из-под ведра, убежала домой, на ходу источая ругательства и обещания разобраться.

Дядя Леша поднял мотоцикл, осмотрел его и, не найдя серьезных повреждений, завел. Механизм без проблем перешел в рабочий режим, дядя Леша оседлал его и умчался куда-то, унося с собой под затемненным шлемом в буйной голове тайну своих переживаний, чувств и мыслей.

Данька в автобусе прятал улыбку среди белых лилий. Аромат их кружил голову, автобус нес его в неизведанный край, но мальчик не волновался. Он был уверен, что все теперь будет хорошо.

Жизнь продолжалась, никто ее не отменял.

Перемены, произошедшие с Ликой, были стремительны.

Уже на следующий день, 2 сентября, как и было обещано, с ней встретился вернувшийся из командировки Данькин папа. Он был бизнесменом, поэтому за дело взялся сразу и по-деловому. Бросив на девушку быстрый оценивающий взгляд, спросил:

- Только школу закончила? Что умеешь?

Лика поняла, что, быть может, впервые за последние месяцы ее жизнь в ее же руках. Поэтому голову не опустила, взгляда не отвела, не сбиваясь на шепот ответила:

- Умею, конечно, мало что… Но могу все!

- Так-так, - покивал головой бизнесмен. Его цепкий взгляд был почти осязаем. Увиденным он остался скорее доволен, потому что, в конце-концов, сказал: - Хорошо. Есть у меня один ангел на примете, которому нужна невеста. Все будет зависеть от тебя. Ты как?

Ликины щечки подсветились румянцем прихлынувшей крови.

- Я готова. Если точно - ангел, - сказала твердо.

Дежурным ангелом в фирме Данькиного папы был его компаньон. Причем, ангелом он был настоящим, поскольку спасением юных дев занимался на регулярной основе. Но в случае с Ликой ему так и не довелось проявить свои лучшие качества. Пока Данькин папа раздумывал и сомневался, стоит ли, нужно ли отвлекать друга от важных дел и просить обратить внимание на Лику, свое внимание, и самое деятельное, обратил на нее дядя Леша.

Уже следующим утром, 3 сентября, он повез ее кататься на своем мотоцикле, а когда к вечеру они вернулись обратно, оказалось, что теперь Лика дяди Лешина жена.

Все соседи сначала были в шоке, некоторые даже чем-то громко возмущались, но потом все равно обрадовались, потому что поняли, что теперь с Ликой все будет хорошо.

- Так даже лучше, - честно признался Данькин папа Данькиной маме. – Поверь мне.

Лика выглядела вполне счастливой. Она рассказала Даньке, что давно заприметила, какой дядя Леша замечательный, просто стеснялась ему об этом сказать.

А Данька был счастлив едва ли не больше, чем она сама. Он понимал свою причастность к произошедшим событиям, но пока не мог выразить все словами. И это обстоятельство очень его печалило, как такое, которое обязательно следует исправить.

Еще теперь Данька твердо знал, что в жизни важно только захотеть что-нибудь как следует, и ничего не бояться. И тогда все сбудется.

Однажды давно не появлявшийся белокурый ангел окликнул Даньку.

- Нам не положено, но… Скажи… кто же ты есть на самом деле?

- Я есть Человек, - отвечал ему Данька серьезно.

Ангел внимательно вгляделся в его лицо, долго и неотрывно, вдруг озарился розовым и, склоняясь, растворился в шепоте:

- Прости, я не узнал тебя…

Май 2013

ВНИЗ СМОТРЯЩИЙ

***

Сила, призвавшая его к жизни, сделала его Смотрящим вниз.

Он сидел на сотворенном им эфирном уплотнении и смотрел именно вниз. А мог бы и не сидеть, мог бы просто дрейфовать в пространстве, как поступает подавляющее большинство ему подобных. Но он решил для себя, что так будет лучше, что для выполнения порученной ему работы привязка к определенной точке пространства просто необходима. А еще лучше иметь несколько таких точек. Но наш ангел был совсем молоденьким, новой воплощенной сущностью, поэтому успел обустроить пока лишь одно место для наблюдения. И этого на первых порах ему вполне должно было хватить. Ведь сидит он высоко-высоко, глядит далеко-далеко... От безумной высоты своего положения у него немного захватывало дух - фигурально говоря, поскольку дух в смысле дыхания ангелам не свойственен. Но что-то такое, некое волнение и трепет вперемешку с избыточной концентрацией водяных паров он все же испытывал.

Ангел со своего насеста смотрел вниз на расстилавшуюся глубоко под ним от края до края серо-зелено-коричневую клубящуюся мысленную субстанцию, созданную совместными потугами человечества Земли. Кто-то из тех, что знают больше других, определяет энергетическое поле, материализованное мыслями, чувствами и молитвами бесчисленных поколений людей, как Эгрегор, живущий уже по своим законам и по своему разумению, и обратным вектором воздействующий на создавшее его человечество. Да, он существует, с этим не поспоришь, отсюда, с высоты он был отлично виден.

Безрадостное зрелище. Унылое и удручающее. Ангельское существование по природе своей и без того ровное, в меру приятное и лишенное эмоциональных всплесков, а длительное созерцание сумеречного пространства значительно понижает жизненный тонус. Конечно, такому наблюдателю, Смотрящему вниз, хорошо бы иметь покрепче закалку и посерьезней подготовку, но вот, доверили ему, очевидно, имея в виду какие-то его качества, и он - будь что - не подведет.

Его задачей было заметить, не пропустить яркую вспышку чьей-то гениальности, озарения или прозрения. Вообще любую неординарность, что угодно из ряда вон выходящее. Так было сказано. Он немного сомневался, может ли быть вспышка неяркой, и всякая ли вспышка является достаточно яркой и заслуживающей внимания. Немного поразмыслив, он решил: чтобы не пропустить достойную - реагировать на любую, а там видно будет. Главное - не пропустить, найти источник и доставить по назначению. Пока за все время своей бессрочной вахты ничего подобного он не еще замечал. Клубы однородной темной массы лишь изредка подсвечивались изнутри какими-то блуждающими огоньками, но все эти всполохи были в пределах статистической погрешности, и на них можно было не обращать внимания. Настоящий же светоч редок, как белая ворона в стае ворон черных, поэтому награда ожидала того, то сумеет его заметить и сберечь. Какая награда - это тайна и сюрприз, и вообще, не в этом дело. Главное, чтобы было что замечать, и - заметить. Наш ангел подозревал, что не он один в настоящий момент находился на наблюдательном посту, поэтому, чтобы не опростоволоситься и не дать себя обойти, смотрел в оба с неослабным вниманием.

Вообще, он был молодым ангелом, если допустимо применение подобной характеристики к существу практически бессмертному, у него накопилось мало воспоминаний и еще меньше случилось заслуг. Он не бывал в других мирах, на других планах бытия, в других образах и других воплощениях. Он был реализован как сущность впервые в соответствии с планом реализации, и теперь сам творил свою судьбу и сам заполнял свою память. Конечно, кое-что в его память было заложено при воплощении, необходимый и достаточный минимум, но бытие было сложней, разнообразней и интересней, чем каноническое о нем представление, поэтому многое предстояло узнать и познать впервые. И в этом заключалась его, бытия, сладость.

Ему было известно изначально, как данность, что человечество в массе своей не оправдало, не оправдывало и вряд ли оправдает возложенных на него надежд и ожиданий. Что-то шло не так в его развитии, вернее, оно шло вразрез с Первоначальным Замыслом. Это не было преувеличением. Достаточно беглого взгляда вниз, чтобы убедиться, что так оно и есть. Эгрегор демонстрировал средний уровень человечества. Этот тяжелый, как глина слой, покрывал и впитывал все, что ниже него, и в то же время гасил, не пропуская к Небесам возвышенное и неземное. Воспарить духом, чувством или фантазией, пробить полог обыденности и достичь чистого Неба, мало кому удавалось. Наш ангел не встречал еще ни одного в этом подвиге преуспевшего. Иными словами, вместо того, чтобы стать пьедесталом и трамплином для прорыва все большего числа душ в горние сферы, человечество само организовалось так, что гасило в себе, иногда с предельной жестокостью, все неординарное и передовое, возникающее вопреки всеобщей привычке. Таков был тренд. Таков он был из века в век.

И Творец был опечален этим обстоятельством. Нет, милость и терпение Его по-прежнему были безграничны, но Он решил, что настало время разобраться в том, что же происходит в реальности и внести коррективы в план. С этой целью и были созданы ангелы-наблюдатели, вечно бодрствующие, дежурные по Земле, Смотрящие вниз, чтобы вовремя обнаруживать носителей высшего духа, просвещенных мудрецов, прозревших пророков - всех, сумевших пробиться сквозь душный туман Эгрегора, и оперативно доставлять их куда следует. Следовало же препровождать их в Приемное отделение Райской канцелярии, ибо предполагалось, что там им и место. И место то было свято, подготовлено надлежащим образом и ожидало заполнения.

Важно было не проморгать, ибо далеко не все обладали достаточными силами, чтобы светить долго, и миг вспышки часто бывал слишком кратким и больше не повторялся. Задача Смотрящего - заметить, подхватить, уберечь и доставить по назначению, а дальше уже дело Высших сущностей и самого Творца.

Аллилуйя!

Гигантский Эгрегор бурлил рыхлой массой своей словно вселенское торфяное болото. Отдельные участки его вздымались и опадали, перемещались, менялись местами друг с другом, вздувались и лопались громадными пузырями, как бы механически повторяя и демонстрируя умственные и душевные потуги человечества. «Зачем богам это озеро ненависти и страха?» - подумалось Смотрящему вниз. Он вздрогнул и опасливо оглянулся, убоявшись собственной крамольной мысли, словно кто-то мог ее подслушать. И правда, ведь мог. Для Единого мысли каждого доступны, словно картинки на экране, а он почему-то подумал "Боги», во множественном числе, и он не знал, почему так подумал, но вдруг за этим что-то скрывается, чего он не знает? Поэтому лучше не думать вообще. И он постарался пресечь свою мысленную активность и сосредоточиться исключительно на наблюдении. И вовремя, потому как клубящуюся массу внизу под ним пронзил в тот же миг тонкий, но нестерпимо яркий луч. Он вспорол бурую плоть Эгрегора изящным стилетом и вонзился в зенит, в самое Небо над ним, вызвав тем в нем свечение. И показалось Смотрящему вниз, что жгучая энергия луча коснулась и его, и стали ему на тот же миг видны и понятны наполнявшие луч удивительные образы. Яркие, нарядные, жизнеутверждающие и жизнелюбивые, граничащие, а то и перехлестывающие в область реальных прозрений видения были настоящим откровением даже для него, для ангела. Жизнь вдруг открылась ему и осветилась с неожиданной стороны, о наличии которой он даже не подозревал, жизнь практически за чертой жизни...

Однако, времени осмысливать мгновенно пережитое, не было.

Небо в точке соприкосновения с лучом еще играло, переливаясь всеми оттенками золотого, а он сам уже пропал, внезапно, как и появился, словно и не бывало.

Гениальная краткость, роковая недосказанность.

Смотрящий вниз сорвался с места и со скоростью мысли устремился туда, куда смотрел. Плоть Эгрегора, вспоротая лучом, ещё не успела затянуться, как ангел проник сквозь прореху, пронзил его, как сокол тучу, и вынырнул ниже, держа направление. У него было мгновение, чтобы восхититься видом ночной Земли, и он им воспользовался.

Прямо под ним, окружённое россыпями ночных огней, лежало длинное серпообразно изогнутое озеро, бывший морской залив, отделенный от моря узкой укрытой камышами полоской земли. Это чудо природы по большей части пребывало в запустении, по берегам его между человеческими жилищами там и сям были разбросаны пустыри, поросшие колючками и жестким, словно жестяным бурьяном. Точка, из которой ударил луч, находилась на одном из пустырей.

При ближайшем рассмотрении точка оказалась человеческим телом, тем, что от него осталось: кучей тряпья с разбросанными в разные стороны башмаками, вывернутыми подошвами вверх. Выброшенная вперед правая рука сжимала в одеревеневшем кулаке воткнутый в планету пустой шприц, синевший между пальцами сигнальной кнопкой поршня. Все это лежало так, словно человек ушел пешком под землю, бросив, оставив позади себя все то, что мешало ему совершать переход. Из этой безобразной кучи голубым дымком исторгалась душа. Она ничего не помнила о былом, и ничего не понимала о настоящем, и потому испуганно озиралась по сторонам. Казалось, достаточно выстрела внезапной искры, чтобы от страха она рассыпалась на ионы. Или фотоны. Словом - в пыль. Спасая и сохраняя, ангел окутал бесприютную душу специальной шалью из тончайшего эфира, принял ее в объятья и увлек за собой.

Уже начав подъем, краем глаза он заметил резкое темное движение от земли в своем направлении и уловил мысленный посыл, состоящий из, на первый взгляд, не связанных между собой, разрозненных фраз: «Положи чужое... Не тронь, гад..." и "Ты куда, щучий сын?" И сразу почувствовал чужую сковывающую силу, препятствующую его полету. Пришлось напрячься, превозмогая ее, и это ему удалось. Подумалось, что, двумя мгновеньями позже, и еще не известно, как все закончилось бы, потому что сила, ему противодействующая, была как минимум равна его силе. Значит тот, кто ею обладал, был как минимум равен ему. Странно, ни о чем таком его не предупреждали…

Эгрегор пришлось проникать по - живому. Тот заворчал и нехотя расступился, пропуская. Ангел был обременен ношей, но тяжести не ощущал. Энергия разливалась в пространстве, собственно, пространство из энергии состояло, и он умело ею пользовался. Тот темный сгусток поля, что преследовал его, тоже черпал энергию полной мерой, но догнать его не мог, хотя и не отставал ни на йоту. Смотрящего вниз очень занимал вопрос о преследователе, о том, кто бы это мог быть, но задуматься над ним он не успел, полет быстро закончился, и все разрешилось само собой.

Врата приемной Райской канцелярии обладали секретом. Они были анизотропными, то есть доступными к проникновению только в одном направлении. Вполне закономерно, что направление это было - на выход. Уйти из рая мог любой пожелавший того, войти же можно было лишь по конкретному приглашению или спецпропуску. Вовсе не казалось странным, что желающих покинуть рай по доброй воле не было вообще, никогда, ни разу, зато под воротами с внешней стороны всегда ошивалось несколько невнятных сущностей, жаждущих найти лазейку и проскользнуть вовнутрь незаметно. Даже и без всякого на то права. Таких случаев за все время существования рая тоже не было ни одного, однако желающих пройти без билета в заповедную область от этого не убавлялось. К слову сказать, врата чистилища были устроены подобным же образом, с той только разницей, что обладали свойством всех впускать, никого при этом не выпуская.

Вот и в этот раз, при приближении ангела какие-то тени расступились, пропуская его, и сразу устремились к воротам за ним в надежде воспользоваться чужим попутным движением. Он не разглядел, кто они были такие, попросту не обратил внимания. Он прошел сквозь матрицу двери, как сквозь тонкий фильтр, все его существо было дезинтегрировано, каждая составляющая его нимбула была взята отдельно, просканирована, сверена с эталоном, очищена от чего-то несущественного и поставлена на место. Смотрящий вниз почувствовал стыд наготы и радость обновления. Райские врата были практически единственным местом в мире, где он мог это почувствовать. Где он мог просто чувствовать, поскольку чувства ангелам, как утверждают те, кто думает, что может об этом рассуждать, не свойственны в принципе.

Раздался чмокающе-всасывающий звук, и ангел ввалился в приемную. Странно, но бережно прижимаемая им к груди жалкая человеческая душонка была пропущена беспрепятственно, видимо, пропуском для нее послужило его присутствие и его к ней отношение. В тот же миг за его спиной что-то грохнулось во врата, да с такой силой, что, будь они обычными железными, или даже каменными, не устояли бы. Но, слава Богу, они были совсем другой конструкции, специальной, сделаны на заказ у правильного мастера, поэтому вся сила удара ушла в звук, не причинив малой архитектурной форме ни малейшего вреда. Грохот, однако, произошел оглушительный.

За вратами, как ему и положено, находился Привратник, он же Хранитель врат. Он стоял, широко расставив ноги, подбоченясь, да и вообще был огромен, внушителен и местами страшен. А местами - добр, и всяк, имевший к нему конкретное дело и места те знавший, ими пользовался, что не возбранялось. Должность привратника была, как ни крути, архиважной, потому и чин он носил архангельский. Приемная представляла собой часть пространства, с одной стороны ограниченную вратами, а с другой - привратником, так что миновать его, даже прорвавшись за врата, не было ни единого шанса.

Просочившись сквозь материализованную нематериальность врат, Смотрящий вниз оказался в аккурат у ног Хранителя. Можно сказать - у подножия, поскольку ног как таковых видно не было. Но были глаза, было лицо с бородой, курящейся туманом. Глаза казались добрыми, с лукавой искоркой, а борода то ли прятала, то ли формировала улыбку. Однако Привратник состоял на службе, и потому имел право проявлять жесткость. Что и сделал, что и проявил.

- Ты с какого такого перепугу припер сюда это ничтожество? - вопросил он у ангела строго, почти свирепо, имея в виду принесенную им душу. – Ей - туда, в подвал.

И перстом в пол указывает. Собственно, пола как такового не было. Роль пола и его обязанности исполняла молочно-белесая матовая самосветящаяся поверхность. Интересно, но эта же поверхность, незаметным образом изгибаясь, превращалась в стены, и дальше - в потолок над головой. При этом чувства сдавленности и ограниченности пространства не возникало, но присутствовало чувство простора и безграничности, запускающее в душе процесс легкого опьянения восторгом. Смотрящий ангел был здесь впервые, поэтому с восторгом же восторгу предавался, возводя это ощущение в квадратную степень.

- Что ты! - залепетал весело, хоть и протестно ангел. - Он необыкновенный! Ведь он такие прозрения испытал, такие истины постиг. Я знаю! Лучом ударил, как из гиперболоида, полнеба зажег! У-у-у!

- И ты сам все это видел?

- Видел!

- Ой, ли? Зуб даешь? - источил скепсис старший по званию.

- Не понял?

- Сынок, - архангел теперь был сама снисходительность и доброжелательность. - Даже если ты что-то такое и видел - в чем лично я сомневаюсь, - все эти гипотетические успехи не в счет, ибо достигнуты не по правилам. А правило здесь одно: только на своем топливе, только за счет внутренних резервов... Это понятно? Все остальное не принимается. А посмотри ты сам на это убожество. Какой с нее возможен толк? Мало ли кто там, внизу, ширяется, что же теперь всех их сюда тащить? У нас все же рай, а не наркодиспансер. Свой рай для себя они уже создали - там, где им хорошо. Негоже оттуда их забирать. Но это их выбор, мешать им мы не будем, но и поощрять тоже. - Душа дрожала и усиленно потела крупными фосфоресцирующими каплями. Привратник кивнул в ее сторону: - Лечить ее надо. Там. - И он снова указал пальцем в пол. - Молодой ты ишшо, ни черта не смыслишь в нашем деле…

- Ась? - в ту же секунду раздался за спиной голос. - Кто здесь черта звать изволил?

И часть пространства рядом с ангелом, локализовавшись подле него, занял некто, ликом темен. Тесней в прихожей не стало, но стало неуютней, поскольку вновь прибывший источал явную и остронаправленную недоброжелательность. Глаза его пламенели, словно выхваченные из камина угольки, взгляды он бросал огненные, точно молнии. Неизвестный, видимо, и был той, преследовавшей Смотрящего вниз, темной силой. Странно, с виду он казался обыкновенным ангелом, только действительно темным. Именно темным, а не черным, отличие состояло в спектре излучаемого света. Тогда как обычный ангел искрился и сверкал, темный излучал инфракрасное тепло и свет красно-коричневых тонов. Ну, и метал еще молнии.

"Так вот ты какой, чёрт!» - подумал наш ангел, встретивший живого черта впервые.

Еще ему подумалось, что если поначалу врата черта не пропустили, а потом вдруг взяли и пропустили, значит, это кому-нибудь нужно. А раз команду вратам мог отдать лишь тот, кому они подчинялись, значит, ему это и было нужно...

- Тьфу, пропасть! - возмутился, притворно возмутился, этот один. - Опять напугал!

- Гы-гы-гы! - заржал черт. - Пардон, не собирался, и в мыслях пугать не было. Но только меня помянули, я тут же явился. Я тут как тут!

- Да уж, ты такой, - согласился с ним архангел. И тут же, склонившись и улыбнувшись левым глазом, подначил гостя: - Что, малец, а наш-то пострел порасторопней тебя оказался, а? Из-под носа добычу уволок?

Черт гневно вспыхнул взглядом в сторону Смотрящего вниз, все еще обнимавшего душу неприкаянную.

- Есть такое дело, - согласился неохотно. - Никто и не ожидал. Свалился с неба, как камень с когтями, схватил, что плохо лежало, и был таков! Ни здравствуйте вам, ни до свидания!

- Да, он у нас огонь, на ходу подметки рвет! Ха-ха!

Архангел помолчал, переводя взгляд с одного, пред ним представшего, на другого, в итоге хмыкнул:

- Хм! Забавно все же, братцы, смотреть на вас вот так, когда вы рядом стоите. Вы, как двое из ларца, одинаковы с яйца. Лица ваши будто под копирку сделаны, только цвета побежалости разные.

И он трубно засмеялся удачной своей шутке. Навеселившись вволю, кивнул темному:

- Ладно, забирай свое добро в охапку и тащи в чистилище. Там ему самое место. Привет, кстати, Нижнему Привратнику передавай, ну и все прочее, что полагается. Давненько мы с ним не виделись...

И - ангелу: - А ты приберись здесь пока.

У Смотрящего вниз зарябили и завибрировали крылообразования за спиной, таким манером он выражал свою грусть и несогласие. Свободу выбора никто не отменял, но у него, похоже, ее просто не было. Служба есть служба, что уж тут спорить.

Уже протянул руки темный служитель Чистилища, желая заграбастать пригревшуюся и затихшую на груди ангела бедную человеческую душу, уже забегали в голове Смотрящего вниз мысли в истерической попытке в последний момент решить проблему, придумать, как подчиниться приказу и в то же время не выполнить его, как вдруг Привратник отключился и стал недоступен, превратившись в некое подобие погруженной в себя крепостной башни. Ангел понял, что прошел внутренний вызов, и включилась прямая связь с Верхним этажом. Это продолжалось некоторое время, правда, происходило все в таком месте, где время не играло такой уж большой роли, или, другими словами, где вопрос времени остро не стоял, поэтому ангел поставил себя на паузу и переключился на режим внутренних размышлений. Последние события подкинули ему несколько новых тем, так что подумать было о чем.

Когда архангел вновь стал доступен, он сказал:

- Все отменяется. Эту, - он кивнул на медленно впадавшую в состояние полномасштабного ужаса душу наркомана, - по прямому распоряжению, - палец вверх, - приказано принять нам. Не обсуждается. А тебя, - ангелу, - ждут там, - палец вверх.

И, расслабившись и завершив таким образом официальную часть, испустил несколько суждений неофициально, частным порядком:

- Странно, странно, однако... За все время службы - ничего подобного. Ничего подобного...

Архангел еще продолжал удивляться вслух, когда сила, до того момента не проявленная, проявила себя по отношению к Наблюдателю дважды. Во-первых, мягко, но настойчиво она изъяла трепещущую душу из его объятий и препроводила куда-то дальше, в недра, надо полагать, Рая. Ангелу еще подумалось, что ей, душе, он вовсе никак не завидует. Просто ну ни капельки. Хоть и рай, и по прямому указанию, но - нет, не завидует. И, во- вторых, та же сила, обретя точку приложения сзади, не слишком мягко, но в достаточной степени настойчиво выдворила и ангела, и черта за ворота рая. Они и опомниться не успели, как оказались с внешней стороны, лицом к лицу. Лица своего визави при этом Смотрящий не разглядел, даром что смотрел не вниз. Не успел, да и слишком близко было.

Манипулировавшая ими сила, в которой ангел, наконец, распознал признаки изначальности, трансформировала их необходимым образом. Чёрт, с его злым в упор взглядом, растаял в пространстве, словно стертый с грифельной доски мокрой тряпкой рисунок мелом, следом растаяла тряпка, доска и все пространство целиком, и проявилось другое, совсем иного качества пространство. В голове еще звучало некоторое время: «Встретимся еще, я тебя запомнил!» - но ангел понимал, что уже состоялся перенос его на верхний этаж, и что перемещение вверх вовсе не было линейным и пространственным.

Парадокс, представленный наглядно: выше, но не вверх.

Он оказался в пространстве иного, высшего уровня, высшего порядка, куда не забраться по пожарной лестнице, механически отсчитывая ступени. И куда, как и в рай, не въехать без специального приглашения. Но если в рай все же попадают многие, посещения этих мест удостаиваются единицы.

Да и то, кому и что об этом известно?

Свое попадание в мир высшего порядка Наблюдатель осознал через посредство возникшего тягостного ощущения своей инородности. Что-то похожее бывает, когда человек в рабочей спецовке неожиданно для себя оказывается в сияющем чистотой и белизной месте, и тогда, если он достаточно деликатен, он боится лишний раз повернуться, чтобы не испачкать стен, не повредить обстановки. Конечно, гораздо большее количество людей никогда не испытывает подобных проблем, поскольку везде чувствуют себя в своем корыте. Но наш ангел все же обладал достаточной утонченностью, поэтому чувствовал себя не совсем комфортно - мягко говоря. Только место, в которое он попал, работало несколько по-другому, высвечивая внутреннюю готовность - или не готовность - вновь прибывшего к его посещению. Смотрящий сразу почувствовал, что некоторые мысли, осенившие его в последнее время, породили и некоторые сомнения в его душе, с которыми неплохо было бы разобраться до подъема в высшие слои мироздания. Но выбора и права на отсрочку у него не было. Оставалось подчиняться и... улыбаться!

Слово.

Сначала, как известно, было именно слово, а уже потом проявилось пространство, и различные в нем местности. Следовательно, с непоколебимой уверенностью можно утверждать, что всегда найдется пар-тройка слов, чтобы описать любое сущее, представленное или увиденное. Все споры о достоверности описания ни к чему не ведут и контрпродуктивны, ибо слово - инструмент описательный, а не измерительный. И у каждого он свой...

И слова нашлись, и они зазвучали в сознании ангела.

Смотрящий, уразумев, что оказался там, где и помыслить себе не мог, быстро свыкся с этим обстоятельством. Он просто открылся окружающему. Осмотрелся и пропитался впечатлениями. Понять и принять увиденное помогали аналогии низшего порядка.

Пространство, его обнимавшее, во все стороны было одинаковым и однородным. Больше всего оно напоминало безграничный во всех направлениях океан, наполненный, однако, водой странного свойства. В отличие от земного, воды этого океана не топили, не сдавливали и не удушали, но наполняли легкостью, энергией и силой. Это была необычайная, изначальная, не разделенная на составляющие смесь живой и мертвой воды, которая очищала, исцеляла, оживляла и перерождала. Ангел почувствовал, как, омытый ею, успокоился и обрел утраченную уверенность, которой так не хватало поначалу. И тогда он заметил еще одну особенность окружавшей его протоводной стихии.

Всю толщу пространства проникала легчайшая разнотонность, так, легкая световая рябь, навевавшая воспоминания о пронизанных солнечными лучами водах земного океана. Вихрь несся где-то над волнами, и в то же время непостижимым образом он пронзал всю толщу вод. Эти волны не ощущались физически, они не укачивали, но убаюкивали, словно принимая сознание в теплые ласковые ладони, сообщая чувство абсолютной причастности и защищенности. Лишь отдавшись этому новому для себя чувству, ангел заметил, что все световые волны, похоже, были концентрическими и исходили из одной точки, из одного центра. А, подумав об этом, сразу туда, в центр всего, и перенесся.

И вновь, в который уже раз произошла полная смена декораций.

Смотрящий оказался внутри пространственного, а возможно, что и внепространственного, образования, наполненного молочно-белым светом, или огнем, который вел себя по своим правилам, ангелу, конечно же, не ведомым. Свет был густым, тягучим и, пожалуй, сладким, как кокосовое молочко. Он был зернистым, как мякоть кокоса. Этот свет не обжигал, не ослеплял, не делал ничего, что могло бы причинить боль или неудобство, хотя было совершенно очевидно, что мог бы сделать это в любой момент. Более того, в какую бы сторону ни направлял свой взор наш ангел, пространство света перед ним прогибалось, продавливалось и уходило в бесконечность, в то время как за спиной и по бокам, оно прижималось к нему на расстояние кивка или поклона, окружая и заключая его в своеобразный кокон или яйцо. Сознание расщеплялось, растягивалось, раскладывалось в линейную последовательность знаков и символов, несмотря на это Смотрящий чувствовал свою полную безопасность. Вместе с тем, подпитываемая некой внешней силой, его умственная способность поддерживалась в адекватном состоянии и рачительно оберегалась от перегрева. Стоило ангелу ощутить и понять все это, не раньше и не позже, как из беспредельности и запредельности пред ним явился величественный облачный трон, на котором расположился Творец.

Это был стопроцентный, рафинированный патриархальный образ.

Розовощекий старик с невесомыми как пух седыми кудрями и в ослепительно белых ниспадающих свободных одеждах. Ему равно могло быть и шестьдесят, и шесть миллионов, и шесть миллиардов лет. Но ему было значительно больше. Собственно, он был само время. Это ощущалось напрямую, нестерпимо, как биение пульса, и это ощущение парализовывало.

- Вот и ты, сынок! - промолвил Отец. - Дай-ка посмотрю на тебя. Экий, ты, какой! Или ты - дочка? Что-то я не пойму.

Смотрящий упал ниц. Пространство под ним расступилось, и он соскользнул в бесконечность. Ему хотелось слиться с ней и умереть, причём в равной степени хотелось того и другого. В бесконечности, в которую он устремился, безусловно, было и то, и другое. Но уже в самом начале пути его окликнул и вернул назад Господь.

- Ну-ну! - сказал Он. - Сынок ты, иль дочка, - не так резво, дружок, не так резво.

Пустота перед ангелом перестала расступаться, сделалась упругой и, выгнувшись обратно, вернула его на прежнее место. Он даже не вспотел. Только слова Творца смутили и запали в душу, причём так, что ему впервые захотелось ощупать себя. Он ощутил волнение неизвестного свойства.

- Каким бы ты ни был, - продолжал Господь, - я все равно люблю тебя, не сомневайся. Но не для этих откровений привлек я тебя сюда. Конечно, мог бы по обыкновению послать посланника, чтобы проверил на месте и доложил, но не стал, решил сам взглянуть. Знаешь почему?

Смотрящий старательно изобразил незнание, приняв в усердии позу незнания. Он, в самом деле, не знал, но предполагал, что, судя по взаимосвязи событий, дело было в той бедной душе...

- Вот именно, - подтвердил его догадку Творец. - В этом-то и дело. Но если честно - меня мало заботит пока ничтожная душонка, твоими стараниями попавшая не в чистилище, где ей самое место, а в рай. Господь с ней... Как и со всеми я, собственно, пребываю. Меня в этой истории больше интересуешь ты. И не в том плане – девочка или мальчик. Меня удивляет, как смог ты увидеть то, что предназначалось лишь для моих глаз, и чего никто другой видеть не должен был?

Ангелочек сжался от священного ужаса осознания им содеянного.

- Но ты утверждаешь, что видел все своими глазами? - продолжал Господь. - Хотя и не должен был! Прямая связь с Богом, понимаешь ли, закрытый канал... Похоже, ты получился способней, чем я замышлял. Что странно, потому что стандартная модель, без наворотов. Мутация, самосовершенствование? - Он посмотрел на ангела, прищурив око, покачал головой. - Дивно, однако, когда твое творение... Хотя, с другой стороны, что тут дивного? Божественное ведь творение, и потому имеет безграничные возможности. В потенции.

Господь замолчал, тяжелые раздумья никому не ведомые и не постижимые отяготили его чело.

- А знаешь, - после долгого молчания сказал он, наконец. - Не буду я ничего менять, никакие настройки перенастраивать не стану. Раз уж так случилось - пусть так и остается, пусть все идет, как идет. Раз уж ты такой смышленый... Пойми только, что то, что ты видел, совсем не то, что ты об этом думаешь. Что бы ты ни видел и что бы ты ни думал. Все это не твоего ума уровня, не твоего разумения. Поэтому, кое-что ты забудешь, кое-что поймешь, а в дальнейшем будешь общаться лично со мной. Дорогу ко мне теперь знаешь. Ты, думаю, не против…

Смотрящий вниз был не против. Как можно? Он был только за. Он благоговел каждой своей нимбулой и восторженно светился светом радости.

- Да, вот еще что! - вспомнил Творец обстоятельство. - Тебе придется наладить отношения с братцем. Самому. Очень рекомендую не мешкать с этим.

Наблюдатель был смущен, обеспокоен и ничего не понял из последних слов Господа. Но тот не стал ничего объяснять. Он просто воздел десницу и повел ею перед глазами ангела. Тот исчез, как не бывало, но уже через мгновение появился вновь, и очнулся, и осознал себя совсем другим... совсем другой... Зарделся.

Господь засмеялся и мановением руки внес изменения. Следующим же движением Он вернул Смотрящего на пост.

Там ничего не изменилось. Ничего.

Пенился, ширясь и растекаясь, Эгрегор, словно некий забавник бросил пачку дрожжей в отхожее место. Процесс протекал достаточно живо, и, возможно, даже ускорялся. Качественного скачка, однако, не происходило. Да, все пенилось, ширилось и растекалось, но было все то же.

Смотрящий вниз наблюдал картинку, но мыслями был далеко. Мысли приходили к нему издалека, проникали в сознание неспешной мелодией легкого посвиста беспредельности. Ему думалось, он думал.

Он думал о Господе.

О Господе - диссиденте.

Вечно сомневающемся, ищущем, спорящем, протестующем, ведущем борьбу.

С кем?

Да с самим собой, больше ведь не с кем.

Поскольку Он един, и Он есть все, постольку лишь внутренняя борьба с самим собой может быть залогом развития и поступательного движения.

"Движение - куда, в какую сторону? - думал Смотрящий.- Хотелось бы знать, в какую сторону идем, но, боюсь, узнаю об этом только, если Бог снизойдет подумать моей головой. Вот только знает ли Он это Сам? Ведь Он ищет, Он сомневается, значит, наверняка не знает, только предполагает. А чтоб узнать поточней - пробует. Старый добрый метод проб и ошибок".

Или же все не так?

Что, если все уже было, что есть и что будет? Отлаженный механизм вселенной тикает, как корабельный хронометр, шестеренки крутятся, маятник колеблется, регулятор хода отмеряет шаги. Важно лишь следить за чистотой и исправностью механики и своевременно осуществлять подзавод.

Что же, Господь - механик, которому к тому же достает времени на веселые шутки и розыгрыши?

Нет, ему больше нравилась мысль о Боге-творце, проносящем за собой весь мир сквозь непрекращающийся творческий поиск и эксперимент, исход которого не вполне ясен ему самому.

Последняя мысль его удовлетворила, и он решил на ней остановиться. Думать о Боге - хорошо и приятно, но пытаться постичь его - непосильно даже для ангельского сознания. Тем более что он никак не мог вспомнить, что затянуло его в бездонный омут этих мыслей. Но что-то было такое, что-то произошло с ним, о чем ни в коем случае забывать не следовало. Даже если забыть велено. Быть может - именно поэтому.

Внизу горизонты озарялись и поражались молниями, все было в общем спокойно, но на душе ощущалось беспокойство. Вновь потянулся себя ощупывать, хотя - с чего бы это? Все было как обычно, но руки - хоть ты что! - помнили другие формы. И тут в памяти проступило нечто. "Мальчик? Девочка?" И улыбка, и бесконечность, и непостижимость... Счастливый, он рассмеялся. Вновь обретенными воспоминаниями он не намерен был ни с кем делиться - и расставаться с ними не собирался.

И вот еще что. Что-то было сказано о братце. Странно, как такое в принципе возможно?

Стоило ему задуматься над новой загадкой, как из темной комнаты подсознания, из глубин Акаши легкий информационный сквозняк принес мысль: "Что вверху - то и внизу, это самое главное".

В то же мгновение стало ему понятно, почему на каждое "Да" всегда найдется свое "Нет», почему белому всегда сопутствует черное, жаре противостоит холод, высоте - пропасть, добру - зло, свету - тьма, а жизни - смерть. Почему светлый луч вверх отражает темный луч вниз.

Источник света заключает в себе и свет, и тьму, и все возможные полутени.

Принцип равновесия.

Принцип равновесия требует, чтобы акт творения всегда был парным.

И тогда, расправив отягощенные крыльями плечи, он повернулся и, улыбнувшись навстречу неслышно падавшему на него темному облаку, сказал:

- Здравствуй, брат! Я рад тебя видеть.

МАСТЕР БЕЛОГО АНГЕЛА

***

- Ну, я пошла? - щербато улыбаясь, малиновым голоском пропела Инка вопрос, чтобы соблюсти формальности и завершить ритуал подчиненности, уловить благословляющий кивок головы или отпускающий жест руки и выпорхнуть на задание. Да какое задание - за водкой! И это после вчерашнего, когда она, запнувшись левой своей ковылялкой за торчащую из земли арматуру, которую, к слову, Серега грозился вколотить ниже некуда, растянулась на асфальте возле самой мастерской. И грохнула об этот самый асфальт единственную бутылку пива, деньги на которую собирали всем миром, потому что Сереге страх как надо было опохмелиться. Не сложилось, остался Серега без пивка, по ее милости. И если до арматуры он пока еще не добрался, она, Инка, была под рукой, всегда под рукой, поэтому люлей получила сразу и сполна, без скидки на то, что была так напугана, частично увлажнена пивом, а порезы на руке продолжали кровоточить.

Тогда он сказал, что ей в руки можно только хрен доверить, да и то нельзя, и что впредь будет сам в магазин ходить. Ну, тут уж жаловаться не на кого, только на себя. Серега крут, конечно, иногда даже слишком крут, но справедлив. У него с этим строго: заработал - получи. Но и зазря не обидит – сам, и другому в обиду не даст. Да и, мало кто с ним связываться захочет, свои все его знают, как облупленного, а чужие только на него посмотрят - и не рискнут, а если кто рискнет, так сразу о том пожалеет. Потому как - Колючий! Не зря, нет-нет, совсем не зря так его называют. Он и есть - колючий. Один тяжелый взгляд исподлобья с ног сбивает. Крутой, серьезный мужик. С пустяками к нему не суйся, на них он время тратить не станет. Однако может и пошутить, и посмеяться, как и все, под водочку с хорошей закуской. Вот как сегодня, как раз намечается. И, что еще есть в нем замечательного, и еще более ценного для нее, как для женщины - не злоблив он, отходчив. Вот вскипит вдруг, сорвет ему крышу, как крышку с чайника, накидает он дров налево и направо, еще и хвороста подкинет, а через полчаса, глядишь, уже и остыл, куда те пар с кипятком и подевались, оставив после себя напоминанием лишь ласковое на ощупь тепло.

Вот, например, она. Думала, что после вчерашнего никогда уже больше не пошлет он ее в магазин, что удел ее теперь до скончания века текущего сидеть на куче опилок и изображать из себя сверчка, но ведь поднял ее снова, ведь вновь доверил! Человек, челове-ек! Больше того - мужик! Женщину не обидит, не унизит, не матюгнется при ней, всегда отнесется с пониманием и уважением, пусть даже не всегда заслуженным - тем не менее. А как о женщине сказать может - заслушаешься: женщина, говорит, всегда и всего выше. Даже когда она ниже уже некуда - она все равно выше. Выше, чем кажется, чем можно сообразить. Вот. Ну как такого не приголубить лишний раз? Тем более, когда идти и деваться все равно больше некуда.

- И н-на! - махнул рукой Серега, и Инка, розовая и трепещущая от гордости, выпорхнула из мастерской. Вот, в этом он весь. Инна - и н-на! - и все понятно, и не нужно лишних вопросительных слов и уточнений. Полное благословение и беспредельное благорасположение...

Инка была девушкой неопределенного возраста, невесть откуда взявшейся и прижившейся в столярной мастерской. Прижившейся потому, что он, Серега, был не против. Конечно, имелся еще собственно хозяин мастерской, но то когда он имелся, чаще же его в наличии не было. Утром материал привез, вечером забрал готовую продукцию - или наоборот, когда как - и все, что ему тут делать?

Хозяина звали Иван, но все звали его Кондратом, по фамилии, и он охотно откликался на оба этих имени. Говорил: хоть хреном называйте, только в морду не бейте. Ну, в морду он и сам мог засветить любому, это - как крайнее средство оптимизации межличностного общения и для преодоления фактора непонимания. Был он невысок и коренаст, деловит и расторопен, умел находить выгоду во всем, придумывал невероятные вещи вроде метел и придверных ковриков из брошенных пустых пластиковых бутылок. По его выражению, это значило - "Снять с говна сливки". И, надо признаться, снимал он их немало. Но более всего славен он был не этим. Легенды ходили о сокровище, скрываемом им в штанах, а именно - в левой их половине. (Почему аптека на углу, а член в левой штанине? - любил задавать риторический вопрос он). Корень, в который, по свидетельству некоторых, он пошел, был толщиной в руку и доставал до середины бедра, и это в спокойном состоянии. Может, и врали, но женский персонал профилактория, на территории которого держал Кондрат свои мастерские, был с ним чрезвычайно любезен...

Сереге Иван ака Кондрат доверял, поэтому в отсутствие хозяина в мастерской хозяином был Серега. И, по праву хозяина, он разрешал Инке там ночевать. А что, баба еще не старая, опрятная, не назойливая, свое место знает. В мастерской тепло, пальтишко старое на кучу стружки бросил - чем не перина? А уж аромат какой от свежих-то стружек! Он и сам любил иногда, в обеденный перерыв, завалиться к ней на постельку, она ничего, не отказывалась, не шипела, что небрит. А он за это всегда ее подкармливал, да еще вот ремеслу обучать стал... Ложки резать, конечно, не бог весть какое хитрое дело, зато Серега знал его досконально. Инке он пока поручал бить баклуши. Чем не работа для бабы, которая и так постоянно этим занимается? Берешь липовый брус и аккуратно раскалываешь его на нужное количество заготовок. Все. Больше от нее ничего не требуется. Пока и этого с нее хватит, а дальше видно будет.

Серега закончил обрезать последнюю заготовку из припасенных и пересчитал сделанное. Дневной урок, однако, выполнен не был. Странно, почему бы это? Ах, да, он же сам отпустил, а точней - послал Инку в магазин, она и не доделала работу. Он ей сказал - иди, я сам закончу. Значит, ему и заканчивать.

Он, кряхтя, встал, прогнул затекшую от долгого сидения спину и на одеревеневших ногах прошел в противоположный угол мастерской, где на большой устойчивой колоде Инка и била необходимые ему баклуши. Приготовленный, но не расколотый брусок в отсутствие Инки выглядел как-то сиротливо, сам это сознавал и потому льнул к отполированной, в том числе и его, Сереги, руками акациевой рукояти колуна, которым Инка орудовала уже достаточно ловко. Хотя... Колун - инструмент серьезный, можно было бы и поминиатюрней топориком обойтись. Ничего... Пусть...

Серега наклонился и взял с колоды брусок.

Этот кусок деревяшки - десять на десять - ему с самого начала не показался, не понравился. И, главное, черт его знает почему. Вроде стандартная заготовка на четыре ложки, обыкновенный материал, белый, шелковистый и теплый на ощупь, полновесно ложащийся на ладонь, как Божий дар и Его же благословение. Но, право же, лучше бы он не брал его в руки. Не надо было ему этого делать. Это он потом уже понял, когда процесс пошел, и обратить его вспять сделалось невозможно. А ведь всего-то и надо было, что распустить брусок и вырезать оставшиеся из сегодняшнего урока четыре ложки. И все. И он свободен. И провались все в тартарары. Где, кстати, это - тартарары?

Вместо этого он, не притронувшись к колуну, даже не подумав о нем, с бруском в руках вернулся за свой верстак, уселся и минут пять внимательно брусок разглядывал, словно никогда до того ничего подобного не видывал. Самое удивительное, что именно эта мысль и крутилась в его голове, именно это он и чувствовал. Странная, если разобраться, мысль для столяра, тем более для резчика, не место ей в его мозгу.

Он помотал кучерявой своей головой, чтобы вернуть мыслительный процесс к обычному виду затянутого ряской омута, когда под поверхностью допускается некоторая глубина, но наяву лишь зеленое брожение, а единственное движение - вспучивание пузырями тины. Не помогло. Более того, странная мысль крепла и набирала силу. Она ворочалась в голове, словно человек в тревожном сне, она беспрестанно пинала воображение, и Серега вдруг на самом деле ощутил, как заскрипели, зашевелились, задвигались различные, словно бы не связанные между собой кусочки его мозга. Пребывавшие до того будто в сморщенном, ссохшемся состоянии, они теперь с шелестом расправлялись и заполняли изнутри все пространство головы, словно включилась где-то подкачка, причем не воздухом, а чистым кислородом, хотя и одного воздуха хватило бы вполне. Возникло ощущение необыкновенной ясности сознания, чистоты зрения, силы и ловкости рук. Он вдруг увидел то, что доселе скрывал внутри себя брусок белого мягкого дерева. А подняв глаза, увидел этот образ наяву в столбе золотого и игристого от крутящихся в нем соринок света, косо падающего из высокого окна на старинную паркетную планку пола. Там, весь солнечный, весь его порождение, чуть отступив за поток, как бы хоронясь за него, стоял ангел. Белый Ангел.

Серега не понимал, почему решил, что видит ангела - он просто знал и все. Да он и не заморачивался этим. Ангел, образ его, увиденный им в деревянном бруске, спроецировался в столб света. И не могло подуматься ему, что все обстоит с точностью до наоборот. Но ведь Ангел и должен являться в ореоле света? Говорят...

Крылья у ангела не были видны, но их мощь ощущалась у него за спиной. Крылья... Аллегория. Или метафора? Ведь ангелу не нужны крылья, чтоб рассекать воздух. Пространство - всего лишь функция времени, но для бессмертных времени не существует... Именно так: намек на крылья, на полет без усилий, препятствий и пределов. Колючий возложил ладонь на генерирующий идеи лоб свой и, захваченный процессом, забыл сделать очередной вдох.

Ангел стоял, склонив к плечу кудрявую свою, с власами цвета белого злата, голову и в упор, пристально так смотрел на Серегу. Будто присосался взглядом.

- Ничего себе, - подумал Серега. - Как живой. Изыди, однако.

Ему было неуютно под взглядом Ангела, потому что тот, казалось, посредством своей проникающей силы забрался туда, в те уголки Серегиного естества, в которые он сам старался не заглядывать. Это обстоятельство вызвало его раздражение и, более того, злость. Он даже замахнулся деревяшкой, чтобы запустить ею в призрачное видение, но вместо этого вдруг схватил с верстака свой не слишком острый нож-косяк и тут же принялся им орудовать.

Ему не нужны были эскизы, подготовительные рисунки или расчеты - не было в них необходимости, потому что ясный и четкий образ ангела пылал в его голове, стоял перед глазами. Задача состояла лишь в том, чтобы отсечь лишнее от заготовки и освободить посланника из плена деревянной материи.

Никогда до того Серега не делал скульптуры. То есть, совсем не делал. Не считать же за скульптуру изваяние мастера из ПТУ, выполненное им в отместку за тройку по спецухе. Нет, ну ладно бы двойку впаял, тут все понятно: невзлюбил. А тройку как объяснить? Что, мол, просто слегка дебиловат и на большее не вытягиваю? Спасибо, благодарю покорно. Да он был лучшим в классе! И вдруг - тройбан! Положим, он знал, за что, но как людям объяснить, что мастер был слегка неравнодушен к противоположному полу, для него - женскому, и был застукан им, Серегой, на месте преступления в момент подглядывания в женский туалет посредством полевого бинокля? Неловкая была ситуация, что говорить. Но, похоже, тогда Серега смутился побольше мастера. Серега про тот случай никому не рассказывал, но, видимо, дядька прокололся где-то еще, потому что поползли училищем слухи, дошло до директора... А директором была баба, ага. Словом, едва наш мастер за место удержался, пришлось ему, как говорили, на директрисе и каяться, и грехи замаливать. А она была против мастера, что слониха против козла. Да, не сладко козлу пришлось. Но видимо он решил, что во всем виноват Серега, что не стал держать язык за зубами, и запустил этот подлый слушок. Но Серега и сейчас зуб готов был дать, что не его языка это дело. Только кому объяснять, кто слушать станет? И куда ему с тройкой по спецухе? В общем, загоревал Серега тогда, и, горюючи, вырезал из липовой колоды мастера этого с огромным хреном в руках, значительно превосходящим размером своего обладателя. Кстати, очень похоже получилось, особенно в нижней части изваяния. Все ухохатывались. А потом скульптура пропала из тумбочки в общаге. И вот после этого грянул уже настоящий скандал... Не хочется даже вспоминать... Из училища его, конечно, выпустили, но с тех пор он ничего сложней ложек не делал. Почему? Так разве могло бы что-то путное выйти из его рук? Нет, баловство одно. Скульптура - это высший пилотаж, это другой уровень, другая жизнь, другая ипостась... А вот изваянная им фигурка мастера с орудием в руках пошла в тираж, в народ, стала популярной, как домовенок, и он ее часто с тех пор встречал в том или ином исполнении. Имя автора, конечно, не упоминалось.

И вот, накось, Ангел!

Ангел, скажу я вам, совсем другое. Это, судари мои - ипостась!

Колючий даже прекратил работу на время и слегка взмок от неожиданной заковыристости примененного им слова, точный смысл которого был ему неизвестен, но правильность применения он чувствовал интуитивно и даже готов был отстаивать всеми отведенными ему природой возможностями.

"Ипостась, - объяснял он сам себе, - это словно Титаник, но в мировом масштабе. Ну, что-то такое".

Титаник для Сереги давно был верхом крутизны и именем нарицательным, с того времени, когда он трижды подряд насладился кэмероновским фильмом, но ипостась - совсем другое дело. Повод задуматься о столь глобальной величине выпал ему впервые.

Тут он почувствовал легкую неуверенность в целесообразности и адекватности приведенного сравнение, и, чтоб не впасть в уныние, прекратил истязать себя интеллектуально. Сосредоточился на работе. Которую не хотел выполнять всеми фибрами и естеством души своей, к работе, в общем-то, привычной. Но совсем к другой работе!

О, это было мучительно!

Раз за разом порывался он забросить деревяшку куда-нибудь подальше, да хоть за колоду, но вместо этого руки его все крепче сжимали заготовку, а нож-косяк, который он незаметно для себя навел на бруске двумя точными движениями до остроты бритвы, все неистовей кромсал материал. Он работал так быстро, что вокруг него витало легкое облачко из мелкой стружки, похожее на рой белых мотыльков. Со стороны могло показаться, что орудует он неким бесшумным электроинструментом, но это было не так. На самом деле он ощущал себя инструментом в чьих-то умелых руках, продолжением которых стали его собственные руки. Его огрубевшие, привыкшие к тяжелым орудиям пальцы вдруг обрели дьявольскую чувствительность, цепкость и силу пальцев часто практикующего хирурга, а косяк, в них зажатый, не ведал ошибки, словно лучший швейцарский скальпель.

Перво-наперво он вырезал головку Ангела. Он словно давным-давно знал, что если нет головы, лица у скульптуры, все остальное не имеет смысла и значения. Поэтому сразу стал работать лицо. Начиная с кончика носа, смыл, смел, счистил, удалил все, к лицу не относящееся. Поставил этот пристальный взгляд из-под бровей, придал голове характерный наклон, словно приближающий ее владельца, делающий его ближе, но, на самом деле, возводящий между ним и всеми остальными непреодолимый барьер. Откинулся на спинку стула, какое-то время посидел с закрытыми глазами, ожидая, когда взгляд остынет, после вновь вгляделся в лицо Ангела. Почувствовав неудобство от смотрения, убрал раздражающие шероховатости, вновь посмотрел оценивающе, и когда взгляд заскользил, а лик засветился внутренним светом, улыбнулся удовлетворенный.

Теперь волосы. Он разбросал их мелкими кудряшками, как видел. Это было не сложно. Вообще, все самое сложное уже позади... Вот только руки. Руки... Руки - это совсем не манипуляторы, не хвататели-держатели различных предметов. И, в особенности, это касается рук Ангелов, известных своей нематериальностью - с нашей точки зрения, - и к каким-либо действиям с предметами не способных. Хотя, быть может, мы сильно заблуждаемся на их счет. Тем не менее, его руки должны выражать, указывать... а может быть делать и то, и другое. Руки этого сложены на груди, но не молитвенно, указующий перст десницы направлен в грудь смотрящему, являясь как бы продолжением его взгляда, его заострением и квинтэссенцией усилия. Вместе они проникают прямо в сердце, снимая с него огрубляющие покровы и причиняя боль... Но - сладкую боль.

Колючий вскрикнул, сам почувствовав боль в своем сердце. Он осторожно сглотнул слюну, пережидая, пока боль утихнет. Никогда, никогда до того не было у него подобных переживаний... И, право же, лучше бы не было их совсем. Зачем ему все это при его-то образе жизни, который уже устоялся и утвердился на некоторых основаниях, дающих уверенность, без которой ни жить, ни быть нельзя. Нет-нет, он не просил...

Однако надо было заканчивать.

Переведя дыхание, Серега продолжил... Как назвать этот процесс? А какая, собственно, разница? Как ни назови, надо кончать, и побыстрей, с этим делом.

Основное, как ему казалось, он сделал, но работы было еще много.

Крылья... Крылья вырастали из одежд, которые он уронил мягкими складками с плеч и рук до самого низа, и они не были летательными приспособлениями, наподобие птичьих. В его представлении это была гармоничная по форме масса за спиной у Ангела, дающая ощущение мощи и силы, их порождение и проекция, побуждающая мысли о полете. Ведь Ангел перемещается в таких мирах, проникает в такие сферы, где птичьи крылья ему не помощники. Мы привыкли себя обманывать... Да, мы привыкли, мы любим это делать. Без самообмана нам не продержаться и дня. Да... черт!.. надо скорей кончать.

В самый разгар его битвы за ангельские крыла на пороге мастерской возбужденно-розовая, радостно-гордая, прижимающая к груди пакет с покупками, нарисовалась Инка. И она ждала поощрения. Она виляла несуществующим хвостом. Ее глаза горели, как два факела, но что могли они противопоставить взгляду Ангела?

И бровью не повел Серега при ее появлении. Инка чуть не взвыла от досады. То есть даже взвыла, просто Сереге было не до того, и он не услышал.

Уняв все внешние сотрясания воздуха, Инка подобралась поближе к тому месту, где Колючий предавался искусству ваяния, для чего ей понадобилось пересечь мастерскую наискосок. Справилась, ни одна паркетина не заскрипела, не застонала под ее шагами. Понаблюдав некоторое время за мельканием стружки, Серегиных рук и какого-то блестящего инструмента в них, Инка, наконец, решилась на вопрос.

- Кого это ты лепишь? - расколола она молчание странными, невпопад, словами, выражавшими все смятение ее души. И кивнула, и указала глазами на источник своего смятение.

- Его, - ответствовал Колючий, в свою очередь кивая в сторону ярко освещенных предвечерним солнцем окон.

Пространство перед окнами было свободным от каких-либо объектов, во всяком случае, Инка никого там не увидела. Только сами окна и лужи от пролившегося солнечного света под ними.

Инка недоуменно посмотрела на Колючего.

- Кого - его? - поинтересовалась она.

- Его, - настаивал на своем Серега.

- Ты что, гонишь? - осклабилась Инка. - Давай, пошли, там уже все наши собрались.

- И н-на! Подождут. Скоро закончу, - определил позицию Серега. Инка попыталась что-то возразить, но он, не поднимая головы от работы, возвысил голос: - Я сказал - должен закончить. И н-на!

Методом поджатых губок Инка изобразила обиженно-сердитое выражение лица, придав ему легкий акцент непонимания скошенными вбок глазами. Покрутила пальчиком у виска и была такова. Какова, собственно, и была.

Серега ей вослед лишь цыкнул зубом. Он и работу рук своих запустил бы ей вослед, если бы мог. Но не мог ни отбросить, ни прекратить, ни прерваться на мгновение. Некая сила - и, ему казалось, он знал какая - сковала его волю, оставив ей единственный выход - в работу. Он ненавидел принуждать себя, ненавидел, когда кто-то делал это, но теперь, похоже, у него не было способа избежать давления.

Снаружи, оттуда, где вольный воздух птиц и Ангелов насыщался светом из безграничного источника, из-под самых окон мастерской до него стали доноситься голоса. Голоса не птиц, и не Ангелов, однако. Другие голоса, другие звуки. Сам факт их наличия недвусмысленно сообщал, что в том же напоенном солнцем воздухе рядом с птицами и Ангелами проживали мужчины, женщины и другие неожиданные существа.

- Я как увидела, что он вытворяет, так и охренела! - голосила Инка под окном.

Она делилась наболевшим, самыми яркими впечатлениями последних пяти минут ее жизни. На больший срок она, как правило, не углублялась. Аудитория ее состояла из группы лиц, наполнявших трудом и жизнью несколько мастерских, созданных и поддерживаемых на плаву в заброшенных строениях профилактория упорством и заботами Кондрата. Как и столярной мастерской, совместного приюта Колючего и Инки. Мастерские те населяла разношерстная публика, объединенная неожиданным совпадением в области эстетических предпочтений при утолении естественной потребности в приеме алкоголе содержащих напитков. Предпочтения, конечно - эстетические, сводились к принятию внутриутробно самогона, гонимого беспощадно из подручных натуральных продуктов бывшей прачкой Катенькой в помещении и на оборудовании до поры не используемой по прямому назначению прачечной. Группа лиц, объединяемая изящным Инкиным критерием "все наши", включала в себя нескольких персонажей.

Конечно же, это, во-первых, Олег Григорьевич. Высокий, седой мужик с сизым носом-баклажаном и в ковбойской шляпе. Железнодорожник в прошлом, в настоящем жестянщик и идейный пьяница, забывший идею собственного пития, или же не сумевший ее сформулировать достаточно красиво и лаконично, и потому с целью поддержания теории практикой пьющий исключительно самогон, способствующий, как известно, ясности. Или мышлению... В общем - не важно... Хотя и любую другую огненную жидкость не отвергнет. Испытано. Наливай!

От сварщиков представителем был Славик, его так и звали - Сварной. Здоровенный мужик предпенсионного возраста. Основной чертой его характера была вздорность. Собственно, он был набит вздором по макушку, он нес вздор, говорил вздор и, что бы он ни делал, получался вздор. Еще он обладал двухметровым ростом, маленькой головой и огромными кулаками. Голова и кулаки были одного размера, поэтому при определенных условиях освещения и угле зрения его вполне можно было принять за трехглавого Змея Горыныча, особенно с огнедышащей горелкой в руках, тем более что характером он соответствовал. Однажды Олег Григорьевич блеснул эрудицией, назвав его микроцефалом.

- Не понял, - сказал Славик с обидой.

Когда Олег Григорьевич, не без помощи Колючего, поднялся с земли, Славик в знак уважения подал старшему товарищу его шляпу, предварительно выколотив ее о крутую свою ляжку.

- Хорошо, - согласился Олег Григорьевич, - я буду звать тебя магнум пугно, большой кулак. Странно, конечно, ведь Олег Григорьевич никогда не изучал латынь.

С той поры Славика звали просто Магнум. Или просто Пугно. Ему нравились оба имени, поскольку в его глазах они приподнимали его реноме, и он охотно на них откликался. Рядом с Магнумом пугно всегда крутился сухонький старичок, он и сейчас был подле. Был старичок смешлив, слезлив и добродушен. И еще, он приходился Славику тестем. Славик, похоже, не мог простить тестю того факта, что некогда удачно женился на его дочери, поэтому постоянно тиранил его и вываливал на его бедную старую голову весь свой вздор. Чем сейчас и занимался. Старичок улыбался несколько отстраненно. Уйти, конечно, он мог, никто его не удерживал, но куда? Дома не слаще, там то одиночество, то зудящая дочь, кроме того, ужасно хотелось выпить.

И, конечно, присутствовал еще один старый пьянчужка, в совершенстве владевший четырьмя словами. Первые три были да-да-да, а четвертое - п-ц. Других слов он не употреблял, а эти употреблял всегда. И смеялся, вываливая язык: ха-ха-ха! Все называли его Старый, но Олег Григорьевич говорил:

- Он не старый, нет... Это я старый. А он - древний.

Все уже забыли, когда и кем он работал, как его зовут и вообще, кто он такой. Но не прогоняли. Потому что пил он не много, обычно ему хватало рюмки, причем не полной, вторую он мог просто подержать в руках. Настроение у него всегда было радужное, и он делился им со всеми воздушно-капельным путем - за то и любили.

- Я как увидела, так и охренела! - продолжала верещать Инка.

- Ну, положим, самое, тут ты, мягко говоря, несколько неточна, - возражал ей Олег Григорьевич.

- Чего, чего?

- Приврала ты, барышня…

- Да нет же, - горячилась Инка, - я как увидела это у него в руках, так и охренела. Вот просто охренела!

- Да не могла ты, самое, охренеть, - спокойно отстаивал точку зрения Григорьевич. - Охренеть может тот, у кого хрен хотя бы есть. Но ты - девка, верно ведь? Стало быть, откуда у тебя хрену взяться? Или я что-то не понимаю? Ты могла, самое, только опупеть.

- А в чем разница, дед? - насупилась, предчувствуя подвох, Инка.

- Разница как раз, самое, кардинальная. Охреневший человек являет собой высшую степень изумления, восторга и восхищения. Или же усталости, измученности и полного упадка сил. Или же, самое, смесь всего выше перечисленного.

- Ну!

- Вот тебе и ну! А опупевший человек, самое, то же самое, что и взбесившийся. Опупеть можно от чего угодно, и опупеть может кто угодно. Даже вот ты.

- А, значит, высшая степень изумления и восторга мне недоступна?

- Ну почему же, доступна вполне. Но при этом охренеть ты не можешь, нету у тебя, самое...Только опупеть.

- Мы разные, девка, - покивал, подытоживая, Григорьевич вислым своим носом.

- Да-да-да, - согласился Древний. - И п-ц!

И весело заржал.

В общем, все было как всегда: Инка верещала, Олег Григорьевич что-то ей спокойно втолковывал, Древний соглашался - "Да-да-да!", триглав Славик втирал свой вздор в макушку тестю, на что тот беззлобно хихикал в ответ. Под этот аккомпанемент Колючий и завершил работу над Ангелом. Как-то враз, словно некто знающий сказал: хватит! И лопнула пружина принуждения, спало напряжение, и сразу полегчало на столько, что он смог зашвырнуть куда-то в угол свой косяк. Инструмент блеснул бледной молнией и впился жалом в колоду. Прозвенел, будто вскрикнул, унимая биение.

Колючий отставил в сторону скульптуру ангела и некоторое время взирал на нее, откинувшись на спинку. Взгляд его был полон недоумения.

- Ни хера ж себе! - сказал он, наконец. Глаза его засахарились стеклянной крошкой ужаса. Тогда он подхватился и выбежал из мастерской.

Оставшийся наедине со своим изваянием Белый Ангел прислушался к донесшемуся снаружи взрыву голосов и последовавшему за ним объяснению. Пожал плечами, покачал головой. Тут его внимание привлекла едва заметная игра оттенков в столбе света, льющегося из соседнего окна. Угадав предзнаменование в дрожи эфира, он побелел еще больше, вступил в свой световой поток и, отдавшись ему, счел за благо исчезнуть, в нем растворившись.

В тот же миг в мастерской явился Господь. Сам. Ощутив, как всегда, произошедший акт творения, он материализовался в нужной точке пространства, чтобы лично и непосредственно оценить случившееся и получившееся.

Господь хмыкнул вослед Белому своему посланнику, взял скульптуру в десницу и принялся разглядывать. Лик его разгладился, прояснился.

- А что, похож, похож... Хороший мог бы мастер получиться… Жаль, верою не окрылен, веры в нем ни на постриг, ни на подвиг. Фома... Что ж, пусть будет Мастер Белого Ангела.

Компания удалялась от мастерской, не ощущая присутствия там Бога. В отличие от Ангела, Господу не надо было прислушиваться, чтобы узнать, кто что думает и что говорит. Неверие Сереги слегка омрачило его радость, потому что акт творения оказался не полным. Настоящее творение должно быть обоюдным, творец должен расти с каждым своим шедевром. "Кому же вы поверите, если не верите глазам своим и рукам своим?"- думал Господь. И, думая так, Он ушел в Себя, оставив по Себе вопрос свой, дожидаться ответа в звенящей тиши мастерской.

Еще в мастерской осталась скульптура Белого Ангела, которой непосредственно коснулся перст Божий.

Белый Ангел вновь выступил из столба света, как только в другом скрылся Господь. Он пошевелил своими силами, поиграл оттенками золотого, поиграл тенями на стене. Вышло хорошо, но, ему показалось, скучновато. Гораздо интересней представлялось ему играть творческими силами, придумывать их хитросплетения, находить для них неожиданные сочетания, выходы и входы. Он прислушался к затихающим вдали воплям Колючего, вздохнул на манер того, как делают это люди и подумал, как делают это Ангелы и некоторые из людей, что неплохо было бы еще кому-нибудь подарить шанс. Последний шанс. Или не последний, просто еще один? Вдруг кто-то им все же воспользуется?

В тот же день Колючий ушел в запой и никогда больше не возвращался обратно. Он избегал вопросов и не искал ответы. Наверное, он хотел забыть то, что помнили его руки, но память подобного рода не подвластна усилиям воли.

Ангел, чувствуя, видимо, некоторую свою вину, или, по крайней мере, свою сопричастность, ходил потом везде за Серегой, пытаясь вернуть его обратно, на путь истинный. Напрасно он это делал, ибо тем самым лишь усугублял ситуацию. Потому что Колючий теперь видел Ангела постоянно, не зависимо от желания последнего, а, увидев, тут же старался напиться, чтобы не видеть. Такая вот петля.

Инка какое-то время болталась рядом с ним, но потом и она пропала. Поговаривали, что она, охренев однажды от созерцания Белого Ангела, не смогла больше вести прежний образ жизни и сменила его на оседлую жизнь то ли в монастыре, то ли в передвижной механизированной колонне.

Последнему творению Колючего повезло гораздо больше. Можно сказать, что ему была уготована великая судьба. Для начала скульптура попала к Кондрату, который, во-первых, любил искусство в непосредственных его проявлениях, а, во-вторых, имел полное право на возмещение причиненных убытков, тем более что изделие было сработано из его материала. И вот интересный факт: первое творение Колючего, а именно липовая карикатура на мастера ПТУ, сделанная им в годы ученичества, хранилась именно у Ивана. Он не знал, кто автор, но был ему признателен за то, что тому удалось, как ему представлялось, ухватить самую суть мужской натуры. Так ему казалось. Недолго творения Сереги общались друг с другом лично, через некоторое время по причинам скорей всего меркантильного свойства Ангел оказался у некоего антиквара, который был достаточно хорош, чтобы не пропустить мимо себя вещи, удостоенной прикосновения перста Божьего. После некоторой дополнительной отделки и искусственного состаривания, скульптура сменила нескольких владельцев и, в конце концов, была продана с торгов на одном очень известном аукционе.

В графе "Автор" значилось: неизвестен. И, в скобочках: Мастер Белого Ангела. Анонимус.

С тех пор так и повелось.

Как и было сказано.

Господь внимал крикам Колючего и мыслям Ангела.

Ничто не было сокрыто от его внимания, просто по мере надобности Он приближал заслуживающее внимания или удалял то, что его не стоило.

И улыбнулся тогда Он сказочной зарей над половиной вселенной, чему другая половина возрадовалась.

В отличие от Ангела Он знал, что шанс не может быть последним, что шанс, еще один, есть всегда. Шансы для всех волшебными каменьями раскиданы Им повсюду, они под ногами или на расстоянии вытянутой руки - только протяни ее и коснись, и подними. Поэтому крест на Колючем лично Он ставить не спешил бы. Ему-то куда спешить? Вокруг Него - а, значит, и для всех - вечность.

Октябрь 2013.