Маска и ничто

Ничто

Я презираю вас всех.

Презираю ваш мир, ваши ценности, вашу веру, ваши устремления. Меня не трогают ваши печали. Меня не трогают ваши слёзы. Ваши страдания, душевная боль, муки неопределенности. Ваши радости, ваше счастье, ваше я – это всё чуждо мне. И вместе с тем, я люблю вас. Я смотрю в ваши души, как в зеркала. Я могу впиться клопом в вашу боль и выпить её до дна. Я сочувствую вам, переживаю за вас, погружаюсь в глубины эмпатии, поддерживаю и утешаю. И то, и это для меня – безразлично. И одну и вторую маску я могу примерять по настроению, а поносив какое-то время, со смехом выкинуть на свалку бытия. Я – никто. И звать меня никак. У меня нет ничего. Я не управляю ничем и не поклоняюсь ничему. Я не адепт идей и мнений. Ничто не стоит надо мной. Ничто не служит мне. Ничто не заботит меня. Я играю в игру, которой нет, и упиваюсь самим процессом. На ходу выдумываю правила и тут же нарушаю их. Принимаю ваши и, ничтоже сумняшеся, втаптываю их в землю. У меня нет лица. Нет тела. Нет даже малейшего контура, по которому можно было бы определить, что я – это я. Нет никакого я. Нет никакого вы. Нет вообще ничего. Слова из моих уст – просто набор случайных звуков, сложенный в хаотичной очередности и ни к чему не относящийся, ничего не означающий, не имеющий ни начала, ни конца, ни какого-либо шаблона, ни какой-либо ценности. Я – чистый лист, на котором можно нарисовать всё, что угодно, отдавая себе отчёт в том, что ни листа, ни рисунка тоже нет. Я – ворох условностей, которые можно собрать в одну кучу, либо раскидать по ветру, либо сжечь, либо вовсе не обращать на него никакого внимания. У меня нет чувств, хотя иногда я позволяю себе любить и ненавидеть, потому что мне не чужды развлечения. Они не значат ничего. Их нет. Но правилами они дозволены. Правилами дозволено абсолютно всё. Ведь устанавливаю их я. Я свободен. Таковым делает меня смерть. Условно. Мне не нужно ничего из вашего. Я смеюсь над вашим. Я смеюсь над вами самими. Ведь вас смерть страшит. А для меня смерть – это залог свободы. Насколько можно быть свободным, исходя из того, что я написал выше. Как же нелепы ваши потуги жить! Вы не живёте. Вы делаете вид. И ладно, если бы это было осознанно, ладно, если бы вы знали то же, что и я. Но нет! Вы делаете вид. Из трусости. Вы воспринимаете всё это всерьёз. Вы подчинили себя самим же себе. Вы –рабы собственных костей и требухи. Рабы своего я. Своих идей. Своих желаний. Вы выдумали этот мир и закабалили себя ему. Тарелка борща повелевает едоком. Как нелепо всё, что вы делаете! Всё, что вы производите. Всё, что является для вас ценностью. Вы заходите на дистанцию и бежите. Бежите без остановки и передышки, навьючивая на себя походя кучи вонючих тюков, примеряя десятки стальных ошейников и опутываясь сотнями клацающих цепей. А потом падаете в изнеможении и подыхаете. Не добежав никуда. Потому что финиша, который вы себе выдумали – нет. Потому что нет ничего из того, что вы себе возомнили. И ладно бы цепи. Ладно бы ошейники. Такое могут позволить себе лишь единицы. На самом деле всё ещё хуже, ещё пошлее. Ведь вы навешиваете на себя сотни консервных банок. И с невозмутимым видом продолжаете свои крысиные бега, волоча эту грохочущую и смехотворную ношу, как священную реликвию. Грызя за нее друг другу глотки, и поучая других, таких же как и вы, идиотов, какого размера и вида жестянки они должны бы ещё на себя нацепить. И как это важно и правильно – иметь как можно большее количество консервных банок, волочащихся тебе вслед. Вы всю свою жизнь чего-то хотите, к чему-то стремитесь, чему-то учитесь, перерабатываете тонны информации, поглощая и высирая из себя километры фекальных полей, которые не способны даже ничего удобрить. Вы ищете смысл. Вы хотите знать. Хотите оставить. Вы заводите семьи, откладываете личинок и с довольной харей думаете, что правы. Что вам удалось куда-то там и во что-то вписаться. Но все ваши планы, все ваши достижения, всю вашу гордость, всё то, чего вы достигли и без чего себя не мыслите – пожрёт смерть. Вы сдохнете. И после вас не останется ничего. Несколько килограммов гниющей требухи, мяса и костей под слоем земли. Через десять лет вас будут вспоминать только во время очередного тоста, не чокаясь, на дружеских попойках. Через пятьдесят – вы останетесь размытой фотографией и смутным воспоминанием в голове своего потомка. Через пятьсот – не будет ничего. Ровная земля. Ровная поверхность. Ровная память. Всё, чем вы были – исчезнет, сгниёт, уйдёт в забвение. Всё, что для вас свято – будет поругаемо и высмеиваемо. На ваших костях будет отплясывать новый мир, живущий по тому же шаблону, но с другой начинкой. Возможно, через пару тысяч лет ваш череп откопает в грунтовых отложениях какой-нибудь пытливый археолог и выставит его в местном музее со скромной надписью: человек 21 века. Вот тут можете на себя посмотреть. Ну же, любуйтесь! Видите? Эти две чёрные дыры? Пара сохранившихся зубов на верхней челюсти? Какая-нибудь ссадина в виске от острия лопаты? Это вы. Теперь вы нашли себе место в качестве экспоната за стеклом на одной из многих полок. По крайней мере, на какое-то время. Хотя, будь вы изящной, лакированной пепельницей в просторном кабинете уважаемого господина – было бы куда интересней. Вы боитесь смерти. Потому что она – ваша правда. Ваша неотвратимая истина. Всё то, что для вас свято, для нее – ничто. Всё то, чем вы живёте, для нее – ничто. Все ваши самые трепетные мечты, всё то, чего вы достигли, для нее – ничто. И в это ничто она обратит вас всех. Рано или поздно. Она пожрёт вас и ваших детей, и детей ваших детей. О, нет, вам не удастся обмануть её своими вечными пошлостями: я буду жить в своих детях! Ваши дети – это другие люди. Это не вы. Капля спермы – всего лишь капля спермы. В ней нет никакого мистического единения. Она не объединяет сознания или души. Это всего лишь материал для миллионами лет отработанного процесса. Всего лишь материал. Ваши дети – сдохнут, так же, как и вы. И вполне возможно, у них не будет своих детей. Даже биологически ваша линия обречена на вымирание. Ну а стоит ли мне что-то говорить о накоплениях попроще? Деньги, бизнес, дома, шмотки, тачки, количество пенетрированных пё*зд или осёдланных ху*ёв, килограммы высранных из себя букв, мотки высказанных мыслей, блевотина мнений, обид, взглядов, идей, ценностей? Кипящий бульон, который, после того, как его выключат, остывает и покрывается коркой противного белого жира. Всему этому уготована компостная яма времени. Всё подкосит коса смерти. Всё обратится в ничто, потому что изначально является ничем. Посмотрите на себя! Вы мните себя кем-то? Думаете, что вы значите что-то? Думаете, что вы центр вселенной? Всё крутится вокруг вас? Вам кто-то должен? Вы какой-то особенный? Вы – ничто. И ваш мир – ничто. Маленькая песчинка в океане тьмы и вспышек. Посмотрите фотографии с вояжера. Или как там эту железяку зовут. С шести миллионов или миллиардов километров от Земли. Посмотрите и увидьте: ваш мир – это вовсе не мир. Мир – это бесконечность, которая не знает вас, которая упивается собственным величием, которая разлилась по бескрайним просторам вселенной и переливается множеством оттенков и цветов. А вы – всего лишь микроскопический кусочек мяса, протухающий на микроскопической пылинке, среди кустов, трав и луж, которые он почитает чем-то великим и огромным, но которые не значат ничего, которых просто нет в абсолютных масштабах реальности. Ваш мир – ничто. Вы не были нигде. Порой даже за пределами собственной страны, материка, континента. Стоит ли говорить, что вы что-то там видели? Вы – кусок мяса, видели такие же куски мяса, колупающиеся в ничтожной пыли, как и вы сами, стремящиеся к тому, что сгниет и по своей тупости не понимающие очевидного: ничего нет. Как смешны все ваши потуги, все ваши мысли, все ваши чувства, все вы! Ведь итог один – гниль. Всё это обречено гнить. Все вы обречены гнить. Всё ваше обречено гнить. Ничто – это то, что объемлет всё. Я принял ничто. И живу так, как будто и не рождался. Ничто не свято. Ничто не важно. Ничто не существует. Но ничто и не умирает. Ничто не может умереть, потому что оно ничто. Ничто не боится смерти. Ничто не жаждет жизни. Для ничто нет смысла. Ни в чём и никогда. У ничто нет идеи. У ничто нет слов. Ничто не имеет стремлений и желаний. Ничто не любит и не ненавидит. И в равной же степени – наоборот. Потому что ничто – это ничто. В нем может быть всё что угодно и при этом не быть ничего, потому что по-настоящему в нём ничего нет. В том числе и настоящего. И мнимого. И чего бы то ни было вообще. Ничто – это миллионы масок и ни одного лица. И поэтому я с любовью и радостью заключу в свои объятия и лучащегося святостью монаха, и объятого тьмою некрофила. А потом с неменьшей любовью и радостью всажу им в спины нож по самую рукоять. Придите ко мне, все труждающиеся и обременённые, и я успокою вас. Ибо нет мне никакой разницы, кто вы такие и чем живёте, нет никакого дела до вас самих и вашей правды. Не важны ни ваша боль, ни ваше счастье, ни ваше отчаянье, ни ваши идеи, ни ваше я. Вы все для меня – всего лишь повод примерить очередную маску. Вы все для меня – всего лишь массовка в этом вечном спектакле. Вы все для меня – ничто. Ваша жизнь – условность. Ваше предназначение – гнить. Я –маска, пожирающая червивое мясо. Я – отблеск оскала зияющей бездны. Я – перегнившая гниль, пережеванный отход, воскресший мертвец, снова обратившийся в труп. Во мне нет ни света, ни тьмы, ни добра, ни зла, ни греха, ни святости, ни жизни, ни смерти, ни развития, ни стагнации. Я выблевал всё это, когда смотрел на вас все эти долгие годы. И теперь я – пуст. Я – любая форма и любое содержание. Я ушёл в забвение и се – славен в веках. Меня нигде нет и се – всеприсущий. Я плачу, я рыдаю, я восторгаюсь, я люблю, я ненавижу, я порождаю, я гублю. Я – сплошь из фальши, но вот она – истина. Я не имею лица. Я не имею я. Лишь бесконечная череда масок, сменяющих одна другую, за которыми никогда ничего не было и не будет. За которыми обретается ничто.

Маска

Я плюю в ваши рожи. Я ссу на могильные кресты ваших предков. Я растлеваю ваших потомков.

Не убий - я убью любого из вас тогда, когда посчитаю нужным. Не укради - я вытяну все из вашего кармана, до последней копейки, едва только захочу. Не лжесвидетельствуй - я буду врать вам в глаза, с невинным взглядом ребёнка. Не прелюбодействуй - я запихну свой х*уй в дырки всех ваших жён, любовниц и дочерей.

Я буду делать всё это, покатываясь со смеху.

К чему мне ваши поганые душонки?

Мне нужно ваше мясо. Я люблю ради удовольствия отведать свежатинки.

Да и есть ли у вас душа? Что это такое - душа?

Россказни бородатых маразматиков, которые обчитались книг одиноких пустынников, наглухо ёбн*увшихся на почве длительного воздержания и ненависти к самим себе. Они не столь уж далеки от цели, если так подумать. Только вместо того, чтобы открыть заветную дверь царских хором, вдруг обращают свой взор на одиноко стоящий в стороне сортир. И идут туда. И запираются в нем. И бесконечно срут. А после набирают полные длани своего дерьма, кажут свой просветленный лик на улицу и бегают за проходящими мимо людьми, обмазывая их своим священным калом.

Или вот ещё - отребье из дрочливых очкариков, всю свою жизнь проводящих в корпении над разного рода заумными фолиантами и после в ультимативном тоне выносящих авторитетные мнения о том, чем же является все то, что есть вокруг. Эти олухи нагородят четких формул, настроят горы гипотез... и не приведут никуда. От них за версту несёт детскими унижениями и лосьоном от прыщей. Эти вам поведают о мире. О да!

Но ты, конкретно ты - ничтожный червь. Ты не оторвёшь своей морды от миски с похлёбкой, чтобы увидеть хотя бы что-нибудь дальше куска варёной картошки. Ты - даже не гниль, и не червь, нет, ты - мусор, рулон туалетной бумаги, плевок под ногами. Ты рождён для того, чтобы тобою пользоваться, чтобы жрать тебя, лгать тебе, убивать, обворовывать, спускать на клыка твоей толстожопой жене.

И из таких "ты" складывается большинство "вас".

Остальные ещё отвратней - никчемное мясо, пышащее гордыней. Как же мне нравится остервенело его рвать!

Посмотри на меня, обрюзгшая шмара, видишь, сколько ладных стихов я сложил в твою честь? С каким удовольствием и с каким доверием ты глотала мою сперму, сверкая любовным блеском в глазах! Как сладки были мои речи, как ласкал уши мой голос, как ты визжала от одного моего прикосновения! Я - маска. Я сброшу тебя в бездну и плюну вослед. У меня нет лица. Ты полюбила пустоту и волчий оскал. У меня нет чувств. Ты - моё мясо.

Старый друг! Как же крепко ты жал мне руку, как часто подставлял мне плечо, как горячо доверялся в момент хмельных откровений. Мы прошли вместе через многое и испытали многое. И многое превозмогли. И много закалились. Наша дружба выдержана временем. Я - маска. Я предам тебя при первом же удобном случае, со смехом и весельем. У меня нет лица. Ты поверил в гиений хохот. У меня нет чувств. Ты - моё мясо.

Замшелые развалюхи в однокомнатных сараях, чувствующие запах смерти, набор громыхающих костей на излёте жизни - ваше место в ступе. Ваши поля опустели, ваши семена усохли, ваше время вышло. Вы больны обреченностью, вы харкаете заплесневелыми сгустками омертвевшей юности. Вы у порога. Мне ни к чему ваше мясо. Вы живые трупы. Я могу лишь вырвать вам жилы и играть вами, как куклами. Нестиранное тряпьё!

Мне нет нужды казаться убедительным. Я - убедителен. Я и есть убедительность. Ведь когда я говорю - говорю сущую правду. Меня невозможно поймать на лжи. Хотя я вру всегда. Меня переполняет сочувствие. Хотя я ненавижу всех. Мои моральные принципы высоки. Хотя я прыгаю в омут греха. Я свят, я светел, я чист и невинен. Хотя блуждаю темными закоулками в заблеванной робе, ища корыто с порочными отбросами.

Не я ли люблю тебя, моя единственная? Не ты ли та лунная дорожка на озёрной глади, что нежит око? Не в моем ли сердце для тебя уготован резной трон? Не с тобой ли я хочу коротать век и растить детей? Не для тебя ли пытаюсь выудить из своего нутра самые лучшие рифмы, воспеть, обожествить и вознести?

Не ты ли моя опора, друг? Не ради ли тебя я усмиряю эго? Не к тебе ли мчусь на помощь в минуту нужды? Не из твоих ли рук готов выпить чашу? Не тебя ли зову, не тебя ли алкаю, когда на сердце холодно и метёт пурга? Не ты ли тот, с кем всегда разделю кров и пищу, радость и горесть, смех и слёзы?

Не я ли ходил по провонявшим клопами богодельням, утешая одиноких стариков добрым словом, разговаривая с ними о былом, о детях и внуках, о надежде и счастье, об ушедшей любви и тихом покое? Не я ли катал их в инвалидных креслах, купая в лучах солнца, кормя с ними голубей? Не я ли заботливо укрывал их головы лёгкими вязаными шапочками, уберегая от удара злобного дневного светила?

Не я ли тот, кто всегда вас будет слышать? Не я ли тот, кто всегда вас будет слушать? Кто всегда вас будет чувствовать? Жалеть и любить?

Не меня ли можно попросить о помощи - и я помогу?

Не ко мне ли можно воззвать об утешении - и я утешу?

Не за мною ли можно идти - и я выведу?

Не на меня ли можно положиться - и я не предам?

Не я ли? Не на меня ли? Не ко мне ли? Не за мною ли?

Я предлагаю вам мир бесконечности. Я сулю вам бессмертие. Я несу блаженство и успокоение.

Поймите, я - ничто из этого.

Я - ничто из написанного. Я - ничто из прочитанного.

Меня нет нигде, но вы можете увидеть меня в любом зеркале, в любом взгляде, в любом живом и неживом предмете. Я живу в отражениях и сам лишь отражение того, что видите вы. Но вы посмотрели - а меня там нет. Меня там никогда и не было. Меня вообще никогда не было и никогда не будет. Я не живу и не существую, не говорю и не пишу. Меня невозможно услышать. Я не складываю слов. Я ни первое, ни второе, ни третье. И то, что вы прочли вначале имеет со мной столько же общего, сколько и то, что вы прочли в конце. Ничего.

Потому что, каких слов вы хотите от маски?

Её можно лишь примерить.

Её можно менять.

Вот он - я есть.

А вот - уже нет.

Я - маска.

Я - никто.

Я - все.

Я - маска.

Маска маска маскА

Мясо и маска

Обычная жизнь среднего куска мяса умещается в пределах 5-10 смененных машин, десятка-другого поездок за границу на отдых, нескольких десятков облапанных пё*зд и ху*ёв, пары сотен метров переношенных тряпок и крайне редкой смены конфигурации бетонных либо деревянных стен, в пределах которых находится среда его постоянного обитания.

Плюс бесконечное количество ненависти, зависти, гордыни, чувств, эмоций, страстей, на которые он себя с особым упоением тратит, впадая от них в болезненную зависимость, плача и проклиная свою никчёмную жизнь, всё и всех вокруг, либо же наоборот – тешась мнимым умиротворением и иллюзорной лёгкостью бытия. Зависит от того, какие очки мясо напялит на себя, следуя по так называемому пути.

Оказывается, есть некий путь, в прохождении которого мясо видит всю суть своего существования. И оно, мясо, должно что-то на нем оставить, некую зарубку, по которой можно было бы опознать в дальнейшем, что мясо тут когда-то проходило.

На оставление этой зарубки мясо тратит поистине чудовищные силы. Мясо жаждет смысла и цели. Хотя, ну какие смысл и цели могут быть у обычного куска мяса?

Его смысл – быть пищей, цель – быть пожранным. И время с огромным аппетитом поглощает мясо, переваривая его легко и непринужденно.

Все эти Маши, Тани, Пети будут переработаны бескрайним желудком времени, а после через временной афедрон выведены в бездну небытия.

Смысл многие из них видят в том, чтобы при помощи х*уя запихнуть в пи*зду определенное количество жидкости, необходимое для воспроизводства нового мяса. Иные в том, чтобы всё мясо жило между собой в мире и любви, третьи – в том, чтобы наращивать на себе новые волокна, поглощая вёдрами бесчисленное количество макулатуры, написанной мясом же и для мяса, с учётом всех мясных особенностей.

Это называется самосовершенствованием.

Когда мясо в своем воображении перестает быть просто мясом и отказывается мыслить себя в привычных всему мясному сообществу категориях – получается мясо с претензией. И тут, конечно, очень важно, чтобы другие куски мяса так или иначе признали наличие этой самой претензии в начинающем революцинере духа/плоти/разума.

Хотя так далеко немногие заходят. Большинство просто делает шаг, думая, что перескочило через пропасть и теперь уже на другой стороне.

Но факт, что мясу очень хочется быть не таким, как всё остальное мясо. И подспудный смысл их бытия, та самая заветная зарубка заключается просто в том, чтобы друг друга перещеголять. Что лишний раз подтверждает всю правдивость теории об их обезьяньей сущности.

Но скажи ты иному куску об этом! В ответ получишь ненависть и презрение. И если биологически данный факт готовы признать многие, то онтологически – никто.

Мясо не способно примерять маски, оно может лишь рядиться в тряпки.

Мясо ищет выход из страдания, полагая, что из страдания есть какой-либо выход. Полагая, что страдание вообще есть. Полагая и себя существующим. Как некая капсула, замкнутая в пространстве и наделенная своим собственным миром.

И множество мясных учителей с удовольствием об этом самом выходе вещают, повышая уровень своей претенциозности, возводимой иногда в статус культовый, а то и вовсе выносимой в сферы божественного – так мясо называет самые дальние закрома своей необузданной фантазии.

Мясо – это вы.

И как бы кто из вас себя не считал таковым, вот именно он и есть идея мяса в своей крайней точке, потому что он думает и говорит.

Он изучает и размышляет.

Он создает шаблоны и пытается в них уместиться, и разместить в них как можно больше других кусков мяса, запихнуть всех в прокрустово ложе своих бредовых мыслей, нашёптанных неусидчивыми нейронами в его башке.

Вы все – набор функций, самозамкнутых программ, и вы никогда не сможете сбиться с заданного курса, ведь вы осознаете себя.

Вы изначально расчерчены по всевозможным осям и жизнь ваша – всего лишь схема.

Потому что она ваша.

Потому что она жизнь.

Потому что это вы.

А это влечет за собой весь суповой набор, прилагающийся в подобных случаях для успешного приготовления.

Одно можно сказать точно – вас приготовят.

Стол уже сервирован.

Но вся смехотворность, весь идиотизм ситуации заключается в том, что вы ведь пыжитесь! Как же вы пыжитесь! Как же вы хотите быть с претензией на что-то!

На что??? На что, бл*ядь ты, е*бучий кусок мяса, можешь претендовать????

Тебя порвут, сожрут и высрут.

Жалкое скопище органических волокон.

Пока ты есть что-то – ты всегда объект пожирания, ты всегда под ударом. Пока ты копишь – деньги ли, идеи ли – неважно – ты уже всё потратил. Пока ты живёшь – ты уже сдох!

Жизнь – это кипящая вода, которая только и ждёт тебя, мнительный кусок, чтобы получился наваристый бульон. Чтобы ты сварился к х*уям!

Везде мат, куда бы ты ни пошёл. Везде обрыв. Везде пламя.

Я - не вы. Я даже не стою рядом с поваром.

Я вышел от вас, поскольку никогда не был вашим.

Вышел и пошёл.

Я шёл по тропе и натыкался на маски, разбросанные там и сям. Примерял их и шёл дальше. Пока не увидел, что нет никакой тропы. Нет никакого меня. Нет вообще ничего, даже самого нет.

И нет больше масок. Я сам – маска. Это меня примеряет идущий по тропе. Тот, которого нет. Тот, который не имеет лица. Тот, который не тот.

Он ничего не обрёл. Он ничего не постиг. Он никуда не пришёл.

Он увидел ничто и стал никем.

И теперь за милую душу уплетает те куски, до которых может дотянуться.

И хлебает бульончик.

И потешается с того, что вы называете жизнью.

Пещера и рыцарь

Все бабы, которых я знавал в своей жизни, были отъявленными бл*ядьми. До единой.

О да, настало время преподать вам несколько избитых истин, кои вы так обожаете.

Ну так ловите.

Избито? Старо?

Однако от этого не менее правдиво.

Ведь этот процесс – обуздания и приручения – почитается многими за один из главнейших в жизни. Отсюда вы производите множество своих концепций, здесь лежит фундамент всех тех многочисленных песчаных замков, главный из которых – любовь.

Так вот, женский род – это род низжих форм экзистенции. Всё самое примитивное, обыденное, набившее оскомину и недоразвитое воплощено в нем.

И благодаря этому он удивительно живуч. Живуч он, правда, также и по другой причине, о которой после.

Мой юный Авенго, ты уже смыл кровь своих врагов? Уже начистил броню? Уже сорвал алую розу и готов преподнести ее даме сердца?

О нет, глупец! Преподнеси её лучше коню. А после садись на него верхом и скачи, не оглядываясь, подальше в поле. Посторой себе дом, обнеси его высоким забором, купи большую собаку и не впускай в свои пределы никого, а особенно носительниц пи*зды. Это вестники разложения и пошлости.

Они извратят весь твой хрупкий мир, опаскудят самые светлые устремления, засосут воронкой в беспросветную тьму, из которой нет никакого выхода.

Это орден почитательниц силы ради силы. Они не знают ничего другого, кроме грязи. Они жаждут грубости, и если ты дашь её им – тебе будут поклоняться, как золотому тельцу, как каменному молоту, как мрачному истукану.

Пойми, им не нужно ничего из того, чего хочешь ты, но в своей изворотливой лживости они заставят тебя поверить в то, что единомысленны с тобой.

Увидь – за ширмой нет никаких удивительных картин и статуй, льющейся рекой поэзии, медовых наслаждений вожделенного рая, за ширмой – лишь развалившаяся печь, дымящая углями из разверстого зева.

Осознай – им нужен не ты.

Им нужно твоё.

Любая бабёнка с удовольствием упадёт своим ртом на торчащий возле нее х*уй, едва лишь почует, что ей это сулит что-то.

И пока ты, о наивный рыцарь, радуешься тому факту, что вдруг оказался кому-то в этом мире нужным, пока услаждаешь слух сладкими речами, вкушаешь велелепие слов, пи*зда уже думает о том, как и что она сможет с тебя поиметь. Где тебя ободрить, где уколоть, где расставить ноги, а где сказать нет – чтобы добиться от тебя того, что надо ей.

Этот механизм очень примитивен и читаем, но это и делает его столь живучим, существующим уже не одну сотню тысяч лет.

С ним бесполезно тягаться.

Он не дает осечек.

Единственное, что ты можешь сделать – убить в себе всё, чем ты был раньше. Это долгий процесс, но едва ты поймёшь необходимость его осуществления, как поднимешься на ступеньку выше.

И вот – ты уже не там. Ты выбрался из пещеры. Ты понял, что в ней обитают лишь тени, ложь и дурманящий морок. Платон писал про бабью пи*зду.

Теперь тебе нет до нее никакого дела, хотя время от времени она может манить тебя теплом тлеющих углей.

Пещера – это тюрьма. Твой дом – весь мир. А в пещеру можно забежать, чтобы укрыться от дождя, приготовить пищу в ненастную погоду, в конце концов – посрать и поссать.

Ты понял: пещера - это то, что существует для твоих нужд. И не более.

Весь мир – вот твои владения. А пещер в мире – бесчиленное множество, и ты можешь распоряжаться ими по своему вкусу.

Хочешь – принеси в одну из них огонь, приготовь изысканный ужин и выпей дорогого вина. Это нисколько не мешает тебе спьяну обблевать её стены, раскидать везде обглоданные кости, а наутро загасить пламя струёй мочи.

Хочешь – завали вход в пещеру камнями, хочешь – устрой из неё отхожее место.

Взорви, разукрась, испогань, обустрой – делай, что хочешь! Ты волен делать всё.

Но никогда даже не думай доверять подлой игре теней на её стенах в отсветах пламени, никогда не верь призрачному теплу тёмного свода, никогда не оставайся в одной пещере надолго и не прикипай к ней своим отзывчивым сердцем, о рыцарь!

Её стены – холодный камень, в глубинах свода – таится бездонная тьма, а тепло – улетучится, как только ты перестанешь подкидывать дрова.

Сама пещера не способна ни на что. Она живёт за счёт тебя. Она паразит. Как вошь. Как клоп. Как комар.

Используй её.

Если не хочешь, чтобы она использовала тебя – используй ты.

Используй и помни – это всего лишь груда камней.

Камни не чувствуют, не страдают, не плачут, не любят.

Они могут обвалиться тебе на голову в одно прекрасное утро, пока ты спишь, и размозжить череп.

Поэтому делай то, что хочется тебе, делай то, что считаешь нужным ты.

Распоряжайся. Владей. Разрушай. Ничего не важно.

Важно лишь чтобы ты осознал: это всё – твоя собственность. Это всё – только лишь предметы. Это всё вещи, созданные для твоего удобства.

Захотелось – взял.

Расхотелось – выкинул.

Здесь спасение.

Здесь правда.

Начни с малого.

С бабой надо обращаться как с говном.

Ничего нового.

Один впечатлительный негр облачил эту простую формулировку в более пышные словесные одежды, но от этого суть не поменялась.

Баба – это первобытная, примитивная вещь, которую можно и нужно использовать по своему усмотрению. Это как игрушечный поезд, идущий по кругу, который сначала тебя занимает, но едва ты постигнешь замысел всей конструкции в целом, как найдешь её не более чем грубой и заурядной поделкой, пригодной лишь для редких развлечений.

Все твои стихи она обратит в строки бульварных газетёнок.

Все чувства вываляет в скотиньем навозе.

Измарает тебя и испохабит. Упростит и опошлит. Обернёт в жалкое подобие себя, сделает безвольным слугой и исполнителем.

Переломи ей хребет, о рыцарь!

Предай и солги первым. Оскорби и вытри об нее ноги. Плюнь ей в лицо. Выстави на посмешище.

Она будет валяться у тебя в ногах и умолять о продолжении.

Это раскроет твои глаза. Ты увидишь всю её схематичность. И поймёшь, что ничего нет и никогда не было, кроме этого набора заурядных чертежей, которые были разукрашены твоей неуёмной фантазией, твоим стремлением к красоте и идеальному.

Нет никакой любви. Есть лишь ты, твоя броня и твой преданный конь. Напои и накорми его. Он будет служить тебе верно. А всё прочее – просто вещи, которые ты сам наделяешь значением.

И среди прочих осколков и ошмётков этого мира обретается и то, что ты зовешь любовью и счастьем. Призрак, маскирующийся под реальность и управляющий тобой.

Вступая в логово змей, помни, что там не растут цветы.

Помни, что и логова нет, если к нему получше присмотреться.

Но ты пока что не способен на это. Поэтому начни с малого.

Умей видеть мираж.

Пойми его условность.

Посмейся его серебристым водам и нажрись калёного песка.

Марево рассеется, а ты взойдёшь выше по лестнице.

Но всему своё время.

То, что застит тебе глаза, мой юный Айвенго, на протяжении большей части твоей жизни, является не более, чем фикцией, выдумкой, галлюцинацией.

Ты сам делаешь себя жертвой.

Ты сам закабаляешь себя призраку.

Ты сам хочешь себя обманывать и готов поверить в обман.

В реальности есть лишь куча камней. И ничего более.

Как же нам с тобой быть?

Видишь ли, лестница в небеса, если можно так выразиться, на первую ступеньку коей ты уже вступил вместе со мной, предполагает то, что сначала ты сдерешь сам с себя свою же шкуру, постепенно, кусок за куском. Потом таким же макаром – мясо. Потом – раскидаешь собственные кости. А уже потом – увидишь небо.

Но вот вопрос – нужно ли оно тебе тогда будет?

И кто будет смотреть?

И чем?

И…

Вот так.

А ведь начали мы с обычной пи*зды.

Но ведь всегда с чего-то надо начинать, верно?

А пи*зда – дело серьёзное. С ней желательно разобраться сразу же. Ведь столько кораблей уже нашло на рифы, стольких отважных путешественников придавило на ночлеге камнями. Столько рыцарей пало на турнирах в борьбе за заветную щель.

Это всё мясное, слишком мясное. А я учу ничему.

Ничему не учу.

Или чему-то?

Ответ равнозначен во всех случаях.

Ибо… неважно…

Слушайте, но вот этот юноша, этот Айвенго, взобравшийся пока что на самую первую приступку, он ведь уже что-то почуял. Он уже увидел отблеск, малый, едва заметный облеск того, что обратит его вспять. Ведь краем глаза он уловил ничто. И ухмыляясь, примерил свою первую маску.

Он больше не один из вас.

Он всё ещё мясо.

Но он больше, чем мясо с претензией.

Потому что он почувствовал голод.

В нем проснулся вкус.

И он смотрит на вас с аппетитом.

Пусть и на некоторых из вас, но всё же.

Кольщик

Свинья просыпается в загоне, грязная и обосранная, и тут же начинает куда-то стремиться.

Предел ее стремлениям полагают жерди, в которые упирается мечтательное свиное рыло, и все дальнейшие свиные находки, открытия и желания, обнаруживаются в рамках огороженного участка земли, представляющего собой мешанину из говна и грязи.

Свинье дают жрать питательную похлёбку из отрубей, воды, помёта, огрызков и всего, чего придется. Она набивает брюхо, довольно хрюкает и обдумывает в голове величие загона и собственной роли в нем.

Делится своим сокровенным с другими свиньями, и вместе они создают то, что в целом называется культурой загона, восторженно визжа, обдавая друг друга зловонной жижей из-под копытц и красуясь вымазанными в говне боками.

Ведь по-свиному, говно говну - рознь. И говно под копытами совсем не то же самое, что говно на шкуре, а говно, по которому свинья идёт разительно отличается от того, в котором она спит.

Когда вся жизнь завязана на говне, волей неволей приходится придумывать ему систему градаций и табель о рангах.

И все свиные конфликты тоже вертятся вокруг говна. Вокруг говна и связи его со всеми свиньями, ведь каждая из них считает себя более других достойной обладать как можно большей частью оного.

Конечно же, говна не простого, а говна элитного, находящегося в высшей части системы и табеля.

Свиньи смутно осознают, что говно в загоне берется из их же собственной жопы, что самая большая ценность в их мире - это просто то, чем они срут.

Но свиная игра - упоительна, она вводит в забывчивость, плодит миражи, придает смысл.

Иные из них предпочитают просто валяться в говне, другие любят подбить его рылом, чтобы была видимость кучки, третьи разбрасываются направо и налево, демонстрируя небывалый размах души и личности, четвертые аккуратно копят его в уголке.

Говно любят, говно вожделеют, говно обсуждают, к говну приучают.

От того, насколько много говна может высрать отдельно взятая свиная жопа, или раскопать отдельно взятое свиное рыло, зависит статус в свином сообществе.

Под вечер, утомленная праведным трудом свинья плюхается в родную жижу и блаженно засыпает, представляя заветное завтра, светлое будущее, время новых свершений, надежд и поджидающей свинью таинственности бытия.

Иногда свиньи подходят к жердям, упираются в них своим пятаком, всхрюкивают и смотрят вдаль, ничего там не видя.

Они живут так годами, веками, тысячелетиями, время от времени улавливая истошный визг где-то в стороне и слыша запах подсмаленной шкуры.

Я колю свиней.

У меня есть большая швайка с широким желобом для стока крови.

Я загоняю ее в свиную тушу по рукоять, бью так сильно, что болит рука.

Они не успевают и всхрюкнуть.

Какое там всхрюкнуть, даже посмотреть. Даже понять.

Замирают и дохнут.

Хотя, когда я подставляю таз, вынимаю нож и смотрю, как таз наполняется фонтаном бьющей из-под свиньи крови, они, наверное, ещё живы.

Не знаю, мне нет никакого дела до них, ведь в это время я думаю об огромных пластах сала с прослойками, нежной свиной вырезке, жирной грудинке, шкварчащей на сковороде.

Я набиваю их же кишки их же фаршем и с предвкушением жду, когда их можно будет отведать.

Я заворачиваю в марли здоровенные полендвицы и подвешиваю в сарае.

Я варю отменный холодец из ушей, пятаков и голеней, приправляя его зеленью и специями по вкусу.

Не сказать, что я не люблю свиней.

Иной раз я часто подхожу к загону, подзываю их к себе и чешу за ухом.

Или трогаю пальцем влажный пятак. Смеюсь над их потешными хвостиками.

И бывает нет-нет, да и оставлю какого-нибудь хряка до поры до времени, хотя срок уже подошёл.

Они не видят меня.

Ведь у меня нет свиного рыла. Меня никак не узнать.

И главное - я не живу в загоне и не интересуюсь говном.

Со мной, в целом, и поговорить-то не о чем. Точнее похрюкать.

Такова моя жизнь.

У меня нет пристанища и одежд, нет целей и мечтаний, нет того, ради чего бы я жил.

Меня не видно. Не слышно. Невозможно учуять.

Единственное, что у меня есть - большой свиной нож, моя надёжная швайка.

Я хожу с ней по миру и колю свиней

Маскарад

Как же забавно выглядят ваши попытки скрыть наличие у себя левой ноги или левой руки.

Вы боитесь себе признаться в том, что ходите посрать, липните друг к другу своими половыми органами, сморкаетесь в кулак, блюёте с перепоя, надеваете дырявые носки, не моете голову и не стираете трусы.

Вы бежите от этого. Скрываетесь. И ничего не хотите об этом знать.

Вы выдумали себе целый мир, наполненный сверхъестественными сущностями, многочисленными объяснениями и оправданиями того, что есть в вас.

Вы не хотите отвечать за себя, вы не хотите себя принять , не хотите честно посмотреть в зеркало.

Вы готовы закрыть добрую половину самих себя в тёмном чулане, обвинив плод вашего же воображения в наличии у вас этой половины.

Все ваши священные писания, религиозные концепции, мифологические сюжеты направлены на то, чтобы поддерживать существование иллюзии, мечты о самих себе, как вы это подчас называете.

Это не мечта. Это ложь. Самообман. Мыльный пузырь.

Больший идиотизм трудно себе представить.

Ведь есть среди вас категория особо упоротых, которые в оголтелом самонепринятии готовы себе эти самые левые руки и ноги отпилить, нос с ху*ем оторвать, жопу заткнуть пробкой, предварительно выдернув через нее кишечный тракт, а носки с трусами надеть на бритую голову.

Да и последнюю снести к чертовой матери топором.

И вот он – человеческий идеал в зените.

Стадо трусливых калек.

Боги без головы и х*уя.

Вы предпочтете плестись, подволакивая левую ногу, чем бежать во всю прыть.

Вы будете держать ручку зубами, если сломали правую руку.

И во всём этом, конечно же, кто-то виноват. О да!

Ведь это не вы, это не ваше. Это то, что появилось у вас в результате воздействия со стороны.

Вам это нарастили, нашептали, внушили.

Вы придумали себе супермена и думаете, что однажды, когда-нибудь, не здесь и не сейчас, но там, где никто никогда не был, в месте, о котором никто ничего не знает, супермен навсегда избавит вас от содержимого ваших чуланов, и вы станете святыми калеками, чистыми и безгрешными, о золотых костылях, изготовленных суперменом лично; без одежд, без трусов и носков, с гладкой и ровной поверхностью в районе паха и задницы.

Вы не живёте даже условно. Даже быть мясом вам не под силу.

Вы не можете стать хотя бы человеком. Так о какой маске может идти речь?

У вас тонка кишка признать в себе волчье, признать в себе гнилое и червивое.

Вы не способны изваляться в собственной слизи, омрачиться собственной тьмой, познать собственную бездну.

Вы не можете использовать себя, потому что боитесь себя.

Как же вы хотите содрать с себя шкуру?

Вы не можете жрать других, потому что смотрите на них, как девственница на эрегированный фаллос – с ужасом, восторгом и благоговением.

Так о какой лестнице вообще может быть разговор?

Где те пионеры духа, что упоительно толковали о саморазрушении? Где те, чьи измождённые тела собирали по пустыням и канавам? Где жаждущие запредельного и внеземного?

Они стали чьими-то идеалами.

И, конечно же, проиграли и одни и вторые. Потому что у первых была цель, и они, стремясь к этой цели, стали целью для вторых. А цели надо служить. Но тот, кто служит, не пользуется ничем. Пользуют его. Он не едок, он еда.

Так в чём же здесь смысл?

Очень просто: смысл в том, что, во-первых, никакого смысла нет. Зарубите себе уже это на носу, я не собираюсь повторяться из раза в раз.

А во-вторых – руби сук, на котором сидишь и плюй в колодец, из которого пьёшь. Руби суки, на которых сидят и плюй в колодцы, из которых пьют.

Выкорчёвывай сады, ломай ворота, бей окна, жги стога, воруй урожай, соблазняй чужих жён, лги друзьям, проклинай родителей.

Без этого ты – тлеющая головешка. С этим – полено в ярком костре.

Ты можешь гореть более совершенно, более высоко, более жарко! Так окунись же в себя!

Возлюби свою левую ногу, ступай ею твёрдо. Возлюби свою левую руку, используй её, чтобы сжать ещё один нож.

Возлюби свой х*уй, проникай им во все дыры, в которые сможешь.

Возлюби все свои нечистоты. Всю свою слизь, говно, блевотину, нестиранные трусы и дырявые носки. Возлюби и пойми, что всё это – ты, и что нет здесь никого и ничего, кроме тебя.

Созидай свою тьму, углубляй свою бездну. Используй себя.

Стань машиной, аггрегатом, механизмом, поработись самому себе и сдохни, ё*баный ты пи*дор!

Ты думаешь, я тебе тут провожу лекцию по психологическому росту? Ты – кусок говна, никчёмное мясо, бл*ядский отход!

Я просто хочу побыстрее тебя переработать.

Запомни: ты никогда не станешь ничем большим, чем обычная пища, тебе никогда не вырваться из замкнутого круга себя. Ты никогда не примеришь маску. Никогда.

Если будешь представлять и думать. Если будешь осознавать и формулировать. Если будешь стремиться и развиваться. Читать и писать. Менять одни цели на другие, одни идеи на другие, одни формы на другие.

Ты запускаешь себя на круг. Сам себя. Из раза в раза. Никто тебя не заставляет. Ты сам это делаешь. Ты жаждешь подчиняться. Хочешь быть рабом. Желаешь служить.

Такова твоя сучья сущность.

Ты ошаблонен.

По-твоему, любить – это значит любить, а ненавидеть – это значит ненавидеть, и любая интенция меняется мгновенно, согласно смене своих звуковых облачений.

Ты разделяешь. Но отнюдь не властвуешь. Ведь ты не осознаешь, что нет ни того ни другого, ни третьего, ни четвертого, ни сто двадцать пятого и вообще ничего!

Вообще ничего нет!

И есть абсолютно всё!

Понимаешь, ты, тупое ху*йло?

А почему так?

Да потому что без разницы!

Зимой мы идём собирать яблоки, а летом носим воду из проруби, весной празднуем рождество, а осенью масленицу.

Мы причащаемся мышиной кровью и плесневелым хлебом в смерть. Живём одну секунду и не существуем целую вечность.

Мы мужья матёрых шлюх и отцы святых дев, сыновья гиен и отродье убийц.

Мы – никто, нас нет! Я нет, ты нет, вы нет, он/она/оно/они – тоже нет!!!

Маски.

Маски показываются тут и там.

Сколь зловонно их дыхание, столь белы их зубы. Сколь сморщено лицо, столь по-детски наивны глаза.

Бесконечный маскарад на твоих костях. Бесконечное пиршество твоим мясом.

Там, где вчера еще был человек, сегодня обретается маска. Там, где вчера ещё были вера, надежда, любовь – сегодня зияет дыра. Там где вчера ещё были злоба, насилие, ненависть – сегодня…. да тоже зияет дыра, мудак ты тупой!

Слова это то, чем жонглирует маска.

Ты взираешь на этот процесс с ужасом, а маска смеется, потому что в её руках ничего нет.

Ты – обезьяна в клетке, а я кидаю тебе бананы.

Ты жаждешь нового, но что может быть нового в клетке?

Дорога, ведущая на север, ведёт и на юг.

Сколько ещё ты хочешь подобного? Наверну афоризмов, как говна лопатой.

Так вот, ты ищешь новья.

А мне ли есть дело до этого?

Ты думаешь, что я хоть сколько-нибудь интересуюсь тобой?

Не более чем картошкой с салом, которой я сегодня позавтракал.

Или я скорблю о твоём падении, прикрывая ненавистью тоску по идеалу?

Не более чем о муравье, которого случайно раздавил, гуляя по лесу.

Я не критик и уж точно не учитель. Не пришёл низвести на землю пламя, и не жажду, чтобы оно поскорей разгорелось.

Не пытаюсь пробить пудовым молотом бетонные стены ваших заскорузлых сердец.

Я – осёл самаритянина и туника разбойника. Шлем легионера и чаша фарисея. Воскрылие храма и зерно смоковницы.

Четвертый человек слева в пятом ряду на фотографии.

Игрок запасного состава.

Никогда не важен, но всегда где-то рядом.

Меня нет. Но вот он я, здесь.

И всё что меня влечёт – это бесконечный маскарад.

Ты никогда не сможешь стать его частью.

Ведь маска пожрёт твою сущность.

Кольщик проткнёт твоё сердце.

Ничто выпьет тебя до дна.

Прекрасен маскарад!

И ужасен.

Для тебя.

Ведь в него нет ни входа, ни выхода.

В нем кружатся только маски.

Он состоит из потерявших лицо и обретших личину.

Славная круговерть.

Бессловесность

Бессловесность – высшее состояние блаженства.

Когда звуки, слоги, фразы и предложения проходят сквозь тебя, как плевок проходит сквозь воздух. Когда ты не воспринимаешь ничего и не производишь ничего. Когда вокруг стоит священная тишина.

Намеренно оградивший себя от слова – святой инвалид. Он мог бы вырезать себе язык и залить кипящим оловом уши, но он пошёл дальше.

Худший вид рабства – рабство самому себе. Когда ты заточен в пределах своего сознания и вынужден плясать под его дудку. Вынужден перерабатывать и производить. Говорить и реагировать. Нарекать и определять.

Закрой свою пасть!

Ни слова, ни звука, ничего!

Это же игра. Игра не твоя. И правила установил не ты.

Единственное, что ты делаешь – служишь двойному членению, которое является не более чем условностью.

Весь мир построен на ней.

Вся жизнь, все образы, все утверждения и опровержения, открытия, теоремы, гипотезы, авторитетные мнения, напутствия, увещевания, традиции, устойчивые и неустойчивые системы – всего лишь языковая абстракция.

Нет ничего надёжного, ничего монолитного. Нет фундамента, стен и крыши. Есть лишь безумие перепроизводства условных знаков, склад макулатуры, хранилище мыльных пузырей, замок с призраками.

И вся твоя жизнь сводится к тому, чтобы бесконечно рыться на складе, пытаясь вырезать из обветшалой бумаги несколько стёртых абзацев, вклеить их в свою тетрадь и представить это как собственное достижение. Либо же бегать по хранилищу и безуспешно ловить руками лопающиеся прозрачные шарики. Или сидеть у старого камина в замке и, замерев от страха, ожидать появления мертвенно-белого сгустка плазмы.

Всё, что есть вокруг, можно, не моргнув глазом, переназвать. Не поменяется ничего. Можно перевернуть с ног на голову. Изменений не будет. Читать справа налево или слева направо, сверху вниз или снизу вверх; по диагонали, с конца, с середины, на языке русском, английском, испанском или только что выдуманной бессмысленной вязи случайных звуков и междометий – не изменится ничего.

Любая данность – фикция. Любой момент – горсть песка, выуженная из мешка с песком. Любое «есть» - упорядочено по случаю, не окончено, не оформлено и не существует в принципе, а его статичность – условна. Твоё бытие – мираж перед твоими же глазами, которые настроены воспринимать исключительно миражи, нелепица на кончике языка, который способен озвучивать лишь нелепицу.

Ты видишь дорогу, ведущую куда-то, но не видишь лес по ее сторонам. Ты видишь лес, но не воспринимаешь дорогу. В деталях теряется целое, а в целом – детали.

Но ни деталей, ни целого нет.

Нет ничего.

Есть ничто.

И то, и это – одно и то же. Никакой разницы.

Ты называешь карандаш карандашом, а я зову его тюленьим жиром. Никто не прав. Но в конечной точке мы сойдёмся, потому что прибудем к ничто. В нем сходится всё.

Хотя бы потому, что из него ничего и не выходит.

Пойми. Мы сами достаём карты из колоды. Даём им названия, придумываем комбинации, ходы, условия игры, поражения и победы. Но карт в колоде не становится меньше или больше, они не обретают значение по нашей прихоти и не теряют его, они не являются тем, что мы им приписываем, и смысл их наличия на столе никоим образом не зависит от нашей трактовки. Ведь они карты ровно в той же степени, что и не карты. И для игры служат с таким же успехом, как и для убийства или приготовления супа.

Можно сидеть у этого всего и долго думать, что же оно такое. Постигать его суть и основной принцип функционирования. Пытаться разложить по полочкам, расчертить по графикам, придать некий вид и осмысленность. И попасться на крючок. Угодить в лабиринт, из которого нет выхода. Зайти на круг.

Лучше займись отловом пылинок в собственной квартире и ранжированием их по величине – польза примерно та же.

Ничто освобождает от бесконечного пиз*дежа. От бесконечной гонки, грызни, правил, условий, запретов и предписаний.

Ничто освобождает от языка. От этого врага номер один, тирана, деспота и кровопийцы.

Ничто освобождает от заданности, диктата схем и шаблонов.

Ничто – это чистая махновщина, растворенная в эфире, принцип безграничной анархии, симфония блаженного хаоса, великолепный маскарад, свобода от бытия кем-то и чем-то, свобода от истины, от сущности, смысла, от света и тьмы, от зла и добра, жизни и смерти, от всех бинарных оппозиций, от всевозможных теней и, наконец, от самого себя.

Я – это тюрьма. Я – это закабаление. Я – это чертёж. Я – языковой конструкт.

Время разбрасывать камни – для мяса. Время собирать камни – для мяса. Время примерять маски – для меня. Меня, освобожденного от «я», меня, не являющегося больше мною. Время для не меня.

«Меня уже нет здесь».

Рассмотрим это предложение. Ни один из его членов не существует и не имеет смысла, через каждую букву просвечивает ничто, всё оно условно от начала до конца, и наличествует в реальности лишь только как необходимая ложь, или необходимая правда – здесь не стоит доискиваться сути, поскольку в ничто она лишена своих функций. Было произнесено в качестве реплики маски, за которой ничего не стоит и может означать что угодно, в зависимости от обстоятельств игры, устанавливаемых маской по своему желанию.

Язык в ничто полностью аннигилирует в своих привычных функциях. Проходя через призму небытия он подвергается конструкционно-смысловой дисперсии и обретает свою истинную форму, как элемент ничто. Как просто ничто, потому что элементы есть только по эту сторону ничто, в языке, используемом мясом в качестве самопорабощения. Когда маска говорит, она, на самом деле, лишь делает вид, что говорит, потому что маска не пользуется языком мяса. Точнее, она пользуется им в полном соответствии с мясными правилами пользования языком – как элементом элемента.

Маска бессловесна, как бессловесно и ничто, которое кроется за ней.

Бессловесный мир, мир вне любых конструкций – это то, что является тем самым лесом по бокам дороги, пока ты смотришь на дорогу. Это то, что является той самой дорогой, пока ты смотришь на лес по её сторонам. Целое, всегда ускользающее в деталях, и детали, всегда ускользающие в целом.

Ты смотришь на меня и видишь лицо, но не одну из бесконечной вереницы масок. Ты смотришь на меня и видишь «я», но не ничто, укрывающееся за маской. Ты слушаешь меня, читаешь меня и внимаешь моим словам, как если бы они были сущностно весомы, но не можешь постичь бессловесности, что за ними.

Ты видя – не видишь, а слыша – не слышишь.

Утомленность словесной эквилибристикой – признак пробуждающейся масочности в мясе. Желание закрыть рот себе и другим – благородный отзвук ничто.

И если мясо сожгло все свои книги, вырвало себе глаза, уши и язык, то недалеко оно отстоит от входа в заведение, где неистовствует маскарад.

Поджигатели библиотек, убийцы писателей, учёных,публицистов и ораторов однажды войдут в новые святцы.

Трагедия сознающего

Он сел в клопастое кресло и спросил:

-Ну что, не приходил никто?

-Нет.

-Наверное, и не придёт.

Дальше был ряд дежурных фраз и каких-то таких сентенций, логичным итогом которых оказалось следующее:

-Я вот не знаю, - сказал он, - как мы все дальше жить будем. Ну придет сейчас другой или останется этот и что? Что изменится?

-Да ничего, наверно.

-В том и дело. Ничего… Я про Индию читал недавно. Знаешь, у них там когда англичане рулили, пришёл старец, или гуру, или хер его знает, как он там называется. Пришёл, значит, и сказал: «Ну что, так и будем дальше под Англией?». Те репу почесали, мол, а чё делать? Он им говорит, что так и так, с завтрашнего дня на работу к ним не ходим, ничего у них не покупаем. И всё. Понимаешь? И всё! Они реально перестали ходить на работу и покупать английские товары.

-Ага.

-Те сначала посмеялись, вроде ху*йня какая-то. А потом раз – посол приехал, а из местных встречать – ни одного. Бойкот. Производство посыпалось, торговля по пи*зде пошла. И всё рухнуло. Вот так.

-Ну да.

-А у нас ты глянь? У нас же всем пох*уй друг на друга. Да я вот даже по себе знаю: буду идти мимо помойки какой-нибудь, будет там бомж лежать, а я пройду мимо. Хотя может ему плохо? Может он подыхает вообще? Нет, я пройду. Такой вот человек.

-Так и я такой же. Мы все.

-То-то и оно. Мы все. А в Индии, видишь?

-Низовые социальные связи.

-Именно! Ты подумай, ведь если б у нас все так договорились, если бы сплотились…

-У нас сосед соседа не знает.

Он посмотрел в пол и вздохнул. А потом сказал:

-Они могут только рвать. Грызть глотку за свой кусок. Главное, чтобы мне, а на остальных насрать. На людей им насрать. Нам всем друг на друга насрать. Было бы не насрать – не жили бы в дерьме. Там вон в низовьях лес добывают. А рядом село человек на триста. И на фирму это село повесили, мол, давайте, инфраструктуру какую-никакую итд. И что? Да забили х*уй! Им это не надо. Они только рубят и вывозят, рубят и вывозят. А деревня гниёт. Те не проверяют, эти не делают. Потому что таков молчаливый уговор. Потому что всем пох*ую!

-Так было и будет.

-У нас чат в ватсапе есть. Бывших выпускников школы милиции. Ну мы общаемся. И кто где. А двое пацанов неплохо устроились. Один начальник безопасности в фирме, забыл какой, получает двести. Другой сто пятьдесят, тоже где-то там. Так болтали недавно про всю эту ху*йню. Вот они – не нарадуются, говорят, что никогда еще такого времени хорошего не было, говорят, что мы все просто прое*бали свою жизнь, а надо было крутиться, вертеться.

-Ну им может и хорошо.

-А остальным? А остальным что?! Им-то да, но вот в масштабах страны как? Они себе урвали, спору нет. Может они цепкие, хваткие… Но знаешь, как же меня бесит вот это вот… Не знаю… не могу сказать… Что слабый не берется в расчёт. Что никто тебе не поможет. Если ты слабый – значит сдохни. Хищничество это. Слабого надо растоптать, ободрать. Они не понимают, что люди разные, что не все такие, как они. Они – вообще, в целом. Не конкретно эти. Да какое они?! Мы! Мы все такие.

-Ничего не изменится.

-Никогда… - он опять вздохнул. – Ладно, по ходу точно никто не придёт. Поеду я.

Мы пожали руки.

Еще один «прозрел».

Как же меня убивают подобные разговоры.

Я стараюсь пропускать всё мимо ушей и отвечать по-минимуму. То, что хочет слышать собеседник. Я вообще ни с кем никогда не спорю, а со всеми соглашаюсь.

Потому что у меня нет никакого мнения ни о чём и мне насрать. Когда мне становится скучно, я могу присвоить себе любое мнение из существующих, поиграться и выбросить. Могу даже всерьёз увлечься. Но всегда помню, что это игра.

Мне глубоко пое*бать на все его и ему подобных душевные муки, на внезапно вдруг у кого-то проснувшееся чувство сострадания и единства мира. На всех бомжей, бл*ядей, слабых, сильных. Мне нет дела до мясных терзаний.

Маска смеется над этим.

Но что действительно важно для маски – это повод для небольшого маскарада.

Ведь надевать на себя очередную личину – столь упоительно.

Столь упоительно понимающе кивать головой, разделять чью-то боль, негодование, обнаруживать союзническую благодарность в глазах говорящего с тобой и знать, что всё это для тебя - ничто.

Ехидно скалиться в ответ на искреннее дружелюбие. Держать за пазухой камень и расплываться в милейшей улыбке.

Они - существуют. Они несут тяжкое бремя «я». Они воспринимают это всерьёз.

Ну так пусть хавают. Пусть давятся самими собой, своим миром и себе подобными.

Когда они набивают своё брюхо всеми этими отбросами, когда разбухают от несварения желудка, от просроченных чувств, идей и истин, тогда их очень хорошо, очень удобно, приятно и правильно – пожирать.

Сначала они, а потом их.

Я питаюсь мясом. Мы питаемся мясом. Маска питается мясом.

Вами.

Маска слушает вас, внимает вам, маска подстраивается под вас. О да, она очень сервильна.

Она всегда готова быть для вас гладким зеркалом, мягким плечом, боксерской грушей. Что угодно.

Сегодня вы изволили грустить? Так погрустим вместе.

Вы объяты ненавистью, негодованием и злостью? Маска гневается вместе с вами.

Вы воспылали великим состраданием и любовью ко всему сущему? Маска тут как тут, готова выпускать бабочек из раскрытых ладоней.

Для маски вы – как струя мочи на снегу. Однообразны и очевидны.

Вам кажется, что вы как-то особенно глубоки, разносторонни и всеобъятны? В вас есть какая-то скрытая реальность, спрятанная правда, что-то такое этакое?

Ну что вы! Вы не затейливее, чем ночной горшок под старушечьей кроватью. Наутро его содержимое – вопиюще очевидно.

Вы как жили, так и будете жить, как страдали, так и будете страдать, как метались, так и будете метаться, вы не переросли себя, никогда не перерастёте и нет ничего нового под солнцем.

И сколь невыносимо скучно было бы с вами, если бы не возможность маскарада.

Потому что взятые по модулю… как же вы уже зае*бали!

Со своими вечными соплями, нытьём, унынием, прозрениями и километрами прочей ху*йни.

Гнилая человечина.

Бл*ядское говно.

Я

Вы не замечали?

Ведь «Я» вас обкрадывает!

Лишает возможности быть бесконечно плодящимся множеством и силой вгоняет в узкие рамки единицы.

«Я»придает вам форму, упорядочивает и сажает за парту, где вы должны сидеть, сложив аккуратно руки, и открывать свой рот, только когда вам скажут.

«Я» бросает вас в темницу личности, делает скотом, рабом, батраком, даже хуже! – «я» делает из вас «кого-то».

Оно оформляет. Убивая хаос, беспричинность, бессмысленность, убивая аморфность и небытие.

Оно производит вас. Пачками.

Едва вырвавшись из пи*зды истошно орущей бабёнки, вы обречены на пожизненный диктат «Я». Это всё, что вы будете видеть и что вас будет окружать. Вы станете одним из миллионов и миллиардов готовых к употреблению кусков мяса, на радость всему сообществу игривых масок.

Меня это улыбает и успокаивает. Успокаивает, потому что о нехватке еды нет повода переживать. Улыбает – потому что меня всегда потешали заводные солдатики и говорящие куклы.

С одной стороны, вас можно понять – смотрясь в зеркало, очень непросто увидеть в нем зеркало и не заметить себя. Мне даже вас несколько жаль, ведь вы обречены от рождения. Жить всегда в компании своего и других «Я».

Ведь вы – слепы, глухи и немы, и вам только кажется, что вы что-то видите, слышите или говорите. На самом деле вы просто размахиваете руками и потешно раскрываете рот, а то, что из вас при этом исходит – какофония пустоты, но!

Но ваше «Я» плодит иллюзию осмысленного существования, откуда возникает ваша первая ошибка. Она же самая основная. Ошибка ошибок.

«Я есть»

И вы уже в упряжи. Взнузданы и охомучены. На этом всё и закончилось, не успев начаться.

Только через потрескавшееся стекло «Я есть» вы способны воспринимать то, что с огромной долей условности можно назвать бытием. Вы постоянно глазеете в это стекло, пытаясь за сеткой трещин узреть великую тайну, самую сердцевину, истинную суть. Через него же вы всматриваетесь не только в загадочную даль, но и на близлежащие косогоры, овраги и тропы, на таких же, как вы, на всех и всё вокруг. Стекло постоянно у вас перед глазами и отвести от него взгляд – невозможно.

Да вот только вам невдомёк, что стекло это намалёвано вашим же дерьмом на стене вашей же покосившейся хибары. Вашим же «Я», которое жаждет бесконечного утверждения и вселенской власти.

Аппетиты «я», его основания, сам принцип, по которому оно существует – кромсать и резать. Но не с той же целью, что маска, нет. Кромсать и резать, чтобы отринуть лишнее и довести до совершенства одну единственно правильную форму.

А маска ничего не выкидывает. Для маски нет в равной мере ни лишнего, ни совершенства, ни какой бы то ни было формы. Она всеядна. И мясо, приготовленное хоть и туповатым, но старательным поваром «Я» - весьма любит и ценит. Этот вкус для нее так привычен.

К тому же, сам процесс приготовления чрезвычайно увлекателен.

Мясо шипит, шкварчит, взрывается и скукоживается на раскаленной сковородке щепетильного «Я». А иногда наоборот – разомлев от жара, мирно лежит и подрумянивается, покрываясь аппетитной корочкой. Иногда мясо подгорает и начинает вонять, за что нерадивому повару прилетает по шапке от проголодавшейся маски. А иногда оно столь умиротворено, или может просто столь непроходимо тупо, что и не замечает, как вокруг рокочет кипучее масло, а по бокам самого мяса стекает кровь, запекаясь, не успев достигнуть дна.

Зае*бало.

Устал.

Дико устал от пиз*дежа, и сам произвожу его. Немного, но всё же.

Терпеть не могу большие предложения. Большие и мудрёные слова. Единый стиль.

Какие-то сквозные понятия, композицию, согласования.

И главное, ведь всё это ни к чему.

И ни для кого.

Я люблю смотреть на звездное небо.

Искать глазами Бетельгейзе и Ригель, Сириус и Процион.

Каждый вечер они висят над землёй прямо напротив моего балкона.

Выходя покурить, я вижу их и понимаю, что всё в порядке, всё на своих местах.

Мне по душе звёзды. Я хочу видеть их рядом с собой всегда.

И я не хочу никаких людей. Не хочу никого. Ни видеть, ни слышать, ни знать.

Я устал.

От одинаковости всех вас.

Нет ничего, не бывшего прежде.

Всё до тошноты повторимо и до боли предсказуемо. Дай мне любого человека, и я сразу увижу его схему.

В людях ничего нет. Никакой загадки, никакой неожиданности. Вы невыносимо шаблонны, как задачи по черчению. Вы уже давным давно разгаданы и расписаны на миллионы лет вперед.

И всей прочей фальши я предпочту фальшь тупой статичности, чем фальшь мнимой оригинальности, ведь последняя всего лишь претенциозная пошлость. Не более.

Но человечество пытается казаться чем-то большим, чем оно есть, выглядя при этом нелепо, как напыщенный индюк. Заурядность спрятанная под маской не становится маской, она похожа на сельскую бабу в зауженных джинсах, у которой свисает жир с боков, а когда она сидит на лавке, то сзади видна отвратная щель.

Если жить с этим, будучи одним из вас, то ничего другого не остается, кроме как вопить от безысходности и рвать волосы на голове, с ужасом осознавая то, куда ты попал и кем ты есть.

Потому что когда ты заряжен на идею и смысл, на поиск и знание, на развитие и счастье, и на весь подобный мусор, ему же несть числа, но видишь, что ты всего лишь крыса в банке, окруженная точно такими же крысами в банке, а все вместе вы находитесь в еще одной банке, только гораздо большей размером, то остается немудреный выбор: или… или…

«Я» не оставляет другого. Потому что оно отсекает лишнее. Лишнее на его вкус. И оставляет куцую поделку.

Иные из людей чувствовали это и приходили к выводу, что человек – то, что должно быть преодолено. Такие закономерно оканчивали свои дни в чаду помешательства: поедали собственный кал или боролись с кошками, или ещё что-нибудь не менее веселое. В целом, клали жизнь и рассудок на алтарь победы в этой нелегкой и бессмысленной борьбе, оказываясь по итогу всего лишь потешными клоунами, веселящими толпу.

Война с ветряными мельницами занимает человечьи мозги и по сю пору.

Ведь это так увлекательно – страдать и умирать во имя отражения в зеркале.

Пусть их.

На таких можно только махнуть рукой. Они хоть и живут нелепо, но зато дают какое-никакое представление. Хорошему спектаклю, в конце концов, не грех и поаплодировать.

Но в целом – катитесь к чёрту.

Хотел добавить щепотку занудной лирики, но потерпел фиаско. Ах как же я неразборчив в стилях! Какой кошмар, какой ужас! Ведь нужно вот так и вот так, а ещё чтоб легче читать, и чтоб не повторяться, и чтоб умно, но попроще. Ведь на ложку надо не только подуть, но ещё и поднести её к вашей открытой пасти и вывалить туда содержимое. Чтобы вы славно откушали, чавкая от удовольствия.

Сосите-ка х*уй, друзья мои!

Рты я ваши еб*ал!

И мамок ваших и папок, и бабок и дедок, и всех ваших дохлых предков до 567 колена включительно я еб*ал в рот! Чего и вам желаю.

И было бы уж вообще замечательно, если бы вы, проявив чудеса гибкости и изворотливости, вые*бли в рот самих себя.

Да, если бы все люди на этой земле одномоментно начали еб*ать себя в рот, то кто знает, может быть, «Я» замкнулось бы и коротнуло.

Попробуйте поставить такой эксперимент как-нибудь, определенно, оно того стоит.

Возможно, то, чего не достигли ни философия, ни религия, ни физика, достигнет массовая аутофелляция. Её перспективы крайне недооценены.

Вероятно, даже возникнет новый подвид человека, что-то вроде homo autofellatus.

Красота!

О чём бишь я?

Ах, да, всё о том же.

Обёртка и начинка.

Что здесь что?

Является ли вообще что-то чем-то?

А если является, то куда отнести «Я»?

Следим за движениями и вот, вы уже чувствуете пальчик в жопе?

А ручки-то! Ручки-то они известно где.

Вообще я крайне пренеприятный субъект.

Злой, толстый, лысый.

Каждый день наедаю себе пятьдесят килограммов и каждую ночь скидываю не меньше ста.

Под кроватью держу коробку с подобранными на улице щенятами и ежечасно примеряю пышные шиньоны, сделанные из остриженных за пять минут до того собственных волос.

Умею вспарывать себе нутро и набивать своими кишками пузо, заглатывая их пятикилограммовыми порциями. Могу провести так целые сутки напропалую.

Обожаю читать пепел сожженных книг, пить воробьиный помёт и жрать конский пот.

Х*уй мой не знает покоя от изобилия бабских щелей и ртов. Выродки рождаются от меня исключительно через жопу и уши. Все чёрные, как сажа, но с синими глазами, словно в них обоссалось небо.

Я читаю им сказки на ночь, забравшись в могилы их умерших матерей.

Родить через жопу или ухо – дело нелёгкое, выживает примерно пять из четырёх.

Это уже кто-то писал.

Определенно.

Ничего нового.

Но вы ведь читаете!

Если вы дочитали до этого момента, то дальше можно не продолжать, потому что здесь я закончу.

А маска продолжит. Она и не останавливалась. Она начала ещё прежде первой буквы в рассказе.

В начале было слово, и слово было у маски, и маской было слово.

То есть, ничего не было.

Просто небольшая примерка.

Мы приготовились к маскараду?

О, ну конечно! Конечно!

И во всем этом кроется простой факт моего отсутствия в вашем бытии.

Онтологическая транспарентность моего «Я –есть», равная в сухом остатке всего лишь горстке пустоты.

Для маски это - горка, покрытая снегом. С нее так весело съезжать на санях! А больше она ни на что и не годна.

«Я убил в себе всё» - часто доводилось слышать. Что ж, жаль, что не нассал себе в мозг. Потому что если ты убил в себе всё, то ты возвёл своё «Я» в превосходную степень, ибо «Я убил в себе всё».

«Меня больше нет» - вот с чего следует начинать.

И тогда ничто и никто в этом мире не будет иметь к тебе никакого отношения.

Можешь слагать про себя легенды, распускать небылицы, очернять, обелять, наговаривать и прославлять, нести откровенный бред и околесицу – всё это не про тебя.

«Меня больше нет» - это тоже не про тебя, потому что про тебя не может быть ничего. Как можно сказать что-то о том, чего не существует?

Конкретное «Я» всегда подразумевает наличие некоего «не-Я», а «не-Я» - наличие «Я». По сути дела субъект подвергается навязчивой пенетрации с двух сторон. Вот ведь как! Но только эта оппозиция не снимается в чём-то третьем, как бы того ни хотелось всякого рода армянским платоникам.

Единственное, что тут можно сделать – это даже не антиманифестация, нет, это просто – завалить свой еб*альник. Навсегда. Отказать мысли в праве насилия над собою. А затем отказаться от себя. А после использовать слова для досужего жонглирования определениями, среди которых не обретается ничего.

И – вуаля!

Свобода кроется в шаге в сторону. А для того, чтобы скинуть с себя ярмо «Я есть» не требуются сотни вращений в колесе сансары.

Стакан наполовину пуст или полон?

Ну вы уже понимаете, насколько нелепо это звучит, правда ведь?

Речь

Интересно то, что вы всего лишь участники моего спектакля, и если говорить в привычных вам терминах, то объективно – вас не существует. Я всё выдумал.

Но почему я выдумал вас такими?

Это вопрос, который с одной стороны может многое обо мне сказать, а с другой – он абсолютно бессмыслен.

Не хватало ещё, чтобы литературные персонажи вдруг задумывались о своём авторе.

Они уместны лишь как средство досуга и расходный материал.

И чтобы пытаться напоить их своей кровью, воплотившись на странице рассказа в качестве одного из них, надо быть воистину переполненным ненавистью маньяком. Психом, дошедшим в своей утонченной извращенности до края.

Это не про маску. Я не живу чувствами. И мне нет дела ни до чего.

Безразличие.

Потому что ненависть – это палка о двух концах, и на втором её конце часто тихарится любовь, что подспудно чувствуют все персонажи, и это дает им надежду.

А я не ненавижу. Я пользуюсь всем наличным арсеналом эмоций ситуационно, для лучшего вхождения в роль, и едва мне удается отыграть эпизод, как я мгновенно забываю всё, что было прежде.

Не таковы те, кто живёт ненавистью. Они подсознательно ждут крутого диалектического разворота, чтобы заблагоухать всеми возможными ароматами весны. И объекты их ненависти чувствуют это. Каждый Чикатило в душе – Серафим Саровский. А его жертвы отправляются прямиком в рай, смутно надеясь, что пострадали от рук святого.

В этом и живут все люди. В вечном круговороте добра и зла, кусающих друг друга за хвост.

Но для маски и Чикатило, и Серафим Саровский – вещи одного порядка. Между ними нет никакой разницы. И маска не озабочена диалектикой.

И уж конечно хаос для маски – это порядок высшего уровня организации, говоря вашими понятиями. Хаос можно примерить, и он останется хаосом, ничего не потеряв и не приобретя. Ведь и из моря можно зачерпнуть пригоршню воды, и оно все равно останется морем.

Хаос – улыбка ничто. Или наоборот. Это абсолютно неважно.Важно лишь то, что оттуда можно черпать. И при верном использовании, с безразличием и отстраненностью, безыдейностью и беспонятийностью, с полной пустотой внутри любых наполнений эта бессистемная система будет работать.

Я не по ту и не по сю сторону. Я вне всего. А для мяса – это абсолютно немыслимо. Ведь каждый должен быть во что-то вписан, каждый должен быть вычерчен и обрисован в рамках обычных перепадов колебаний диалектического желе, определен на одном из делений шкалы диалектического градусника в пределах от минуса до плюса.

И тут – есть лазейка, есть кое-что, чего мясо не осознает, но что на руку маске, потому что иначе она лишилась бы своей пищи. На самом деле всё это важно не своей мнимой ценностью, не само по себе, не как система. Нет.

Всё это важно самим процессом! Всё это по сути и есть процесс. Игра, спектакль, маскарад.

И если бы мясо вдруг разглядело этот факт, то маска получила бы новую маску в череде себеподобных, но утратила пищу.

А пока мясо не осознает процесса, для маски игра становится ещё увлекательней, потому что она видит в ней матрёшку, игру в игре, расходящуюся рекурсию, спрятанный за ярлыками хаос, улыбающееся ничто.

Это занимательные шарады, разгадывая которые маска играет сама с собой. Литературный уроборос. Таков, если хотите, главный принцип всего сущего, как вы его называете.

Бытие – просто игра. И ваша жизнь построена в формате игры, все ваши ценности, мораль, понятия и определения – правила игры, а ваша деятельность направлена на то, чтобы вы были персонажами игры в условиях, которые в значительной мере определяете себе вы сами, но исходные предпосылки которых были заданы… нет, не заданы, были предложены вам тем, кто эту игру разработал.

И здесь даже есть элемент честности, ведь вы можете при желании, увидеть дизайн целиком и перестать быть тем, кто вы есть. Разве нет? Ну конечно! Вы можете выйти из игры и начать свою игру, задав свои настройки и сделав предыдущую частью новой.

И не говорите после этого, что маска не знает милосердия!

Хотя оно действительно неведомо ей. Ведь смысл не в том, чтобы вас воспитать или освободить. Или закабалить. Смысла нет. Есть лишь маскарад, рекурсивный хаос и бесконечное ничто.

И ничего из этого!

Мы наслаждаемся процессом составления мозаики и дробления целого, вливания воды в ёмкость через воронку и выплёскивания нечистот из ведра. Мы любуемся, как Маша рожает от Саши Петю, и как кусок железа превращается в первоклассный клинок.

Мы смотрим, как одна единственная вещь становится по очереди всем. Как из ничего появляется что-то и после уходит в никуда.

И самое глупое, самое тупое, самое мясное в этой ситуации будет спросить: а зачем?

Как зачем?

Чтобы примерить маску!

Ведь я могу всего этого и не делать, но игра так манит!

Приходится развешивать вселенные тут и там, как игрушки на ёлку. Заполнять их вами. Запускать тысячи вращающихся волчков.

Чтобы ничто почувствовало, как чешется его пятка.

Маска – действие ничто. Энергия непознаваемой сущности. Творческий аспект недосягаемого. Сын отца, каким он был в устах савеллианствующих еретиков.

Ведь нас нет во множестве. И по одному мы не существуем. Нас нет в принципе.

Маска – результат игры, результат процесса и динамики. Вне этого никакой маски нет. Вне этого нет ничто. Или есть ничто. Имеющий уши да услышит.

Как же это здорово!

Срать словами, предложениями, рассказами. Переворачивать с ног на голову определения, перескакивать с фразы на фразу, с догмы на догму, с аксиомы на аксиому лишь только для того, чтобы расхохотаться и вытереть ноги о саму концепцию мироздания.

Каким же невероятным говном можно набивать мясные уши!

И они поверят.

Отбери – дадут еще.

Оскорби – попросят прощения.

Обмани – прославят как бога.

Просто невероятно!

Все выстроено с точностью до наоборот тому, как должно быть в их мире, но парадокс в том, что это и есть их мир!

Вот что бывает, когда строишь дом на камне, будучи свято уверенным, что камень есть, между тем как на деле нет ни камня, ни дома, а лишь зияющая пустота, что является истинным фундаментом строения, его стенами, крышей и перегородками.

В сухом остатке есть всего лишь выжимка из заурядного мясного самомнения, замкнутая на иллюзорное мясное «Я», вокруг которого толпятся тучи мясных идей и определений, плодящие в свою очередь еще сотни и тысячи сущностей, нигде не явленных, кроме как в воспаленном сознании мяса.

В этом плане обладатель дома на песке выглядит более трезвенным, потому что он хотя бы решил сыграть небольшую партию и пойти против правил, едва ли, конечно, осознавая, что в условиях абсолютного нуля его строение полностью равно тому, что возведено на камне.

Это и не обязательно понимать. Обдумывать, ощущать, концептуализировать, в конце концов, ибо все эти действия пусты и не сводятся ни к чему.

Просто маска покусывает мясо изнутри.

Да, да. Маска есть в каждом. Но не каждый может её актуализировать. Маска – как старый изъеденный молью платок в бабушкином шкафу. Она может пролежать внутри сколь угодно долго и так и не дождаться своего часа быть примеренной.

Ведь человек это то, что маска упраздняет. Они не совместимы.

Маска пожирает мясо, и надев её однажды, ты становишься ей навсегда и тебя больше нет. И нет больше ничего из того, что было прежде.

Средства выражения действительности, сама действительность – исчезают.

Это бесполезно – пытаться использовать мясной язык для чего-то большего, чем обычное жонглирование мыслеобразами. Всё равно что строить шаттл из туалетной бумаги.

Но ведь и нет такой цели!

Каждый раз, как вы подбираетесь к очередному углу, за которым по всем мясным понятиям должно быть что-то, за ним оказывается ничто, потому что только это я и могу вам оставить.

Ещё раз: я ничего не сообщаю! И это – не текст, не свод правил, не скрытая истина, не оформленный рассказ, не набор заблуждений, не издевательство и не злонамеренное искажение бытия.

Это больше похоже на разговор куска мыла и звёздной пыли. Как вы думаете, о чём бы он был?

И мог ли он быть вообще?

Не мог?

Тупые вы муд*аки!

Да вот же он! Прямо тут, перед вашим носом.

Макулатурщики

Те, кто пишут, читают, слушают, внимают, изучают и занимаются любым процессом познания или производства знаков – макулатурщики.

В широком значении макулатурщиком можно назвать любой кусок мяса, но есть среди них как бы отдельная каста, узкая прослойка долбо*ебов, специализирующихся на познании и знаках профессионально.

И что самое уморительное, они считают это своим отличием от других, конечно же в лучшую сторону.

Они уверены, явно или подспудно, что это делает их лучше остального мяса, дает им определенное превосходство, позволяет без умолку надменно пиз*деть, не особо заботясь о том, что исходит из их поганого рта.

Это то самое мясо с претензией в своём образцовом, эталонном виде.

Скривив еб*ало поумнее, они усиленно перебирают в памяти написанное всевозможными мясными учителями до них, выдавая на гора какие-то нелепые и банальные заключения, призванные объяснить такую в общем-то простую и немудреную штуку, как принцип существования мяса в данном ему мире.

При этом рты их стараются складывать звуки таким образом, чтобы слова выходили как можно заумней и непонятней, смысл каждого второго из них надо было бы выуживать из словаря, а среднестатистический кусок мяса раскрывал бы рот от удивления, оху*евая от мудрости и великого ума своего претенциозного собрата.

Если ты пишешь, читаешь, вещаешь либо декламируешь, будь готов, что тебя прославят как великого мясного светоча, твоим именем назовут улицы и институты, тебе дадут множество премий, возведут на пьедестал и осыпят ценными бумагами просто так, ни за что.

Это мясо. Что еще ждать от него?

Мясо тупо, падко на всё яркое и блестящее и любит, когда в его глазах оседает как можно больше пыли.

И здесь разыгрывается своя маленькая игра, местечковая, незначительная, уровня двора или даже лестничной клетки, но всё-таки игра. Одни готовы с упоением сосать х*уй, другие рады вложить им этот х*уй в рот. И все довольны. Все пришли к взаимному согласию. Гордыня одних утоляется за счёт услужливости других. Колесо крутится, круг замыкается, мясо исполняется высоких дум об отвлеченных понятиях и великих смыслах.

Иные читают много. Очень много. Неестественно много. Они читают всю жизнь. Рождаются, приходят в себя и остервенело берутся за книги, вгрызаются в них, словно оголодавшие псы в кость, живут в буквенном плену, поглощают потоки информации, перерабатывают потоки информации, и извергают потоки же информации. Потом дохнут. Как и все.

А у иных перекос в сторону писательства. Они, разумеется, писатели. Они пишут и пишут. Постоянно, беспричинно, по любому поводу, когда просят и нет. Расходуют тонны чернил, ломают десятки клавиатур, упоительно чавкают предлогами, суффиксами и деепричастными оборотами, выплескивая, обрушивая всю эту неимоверную мешанину на головы своих читателей. Дохнут, опять же. Как и все.

Третьи – любители попи*здеть. И непременно так, чтобы где-нибудь засветить свой еб*альник или имя. Или фамилию. Или хоть что-нибудь, хоть мизинец на левой ноге, потому что пиз*дёж без торговли собой, неважно какие формы он приобретает, - это время впустую. Дохнут и эти.

Нечего и говорить, что все они свято уверены в надёжности слова. Они поклоняются ему, отталкиваются как от абсолютной истины, а зачастую прямо называют себя его служителями.

Это секта. Секта пустопоклонников. Секта лжеупователей. Секта сущностных скопцов. Они с радостью урезают себя до нужных размеров и нужной формы. Они производят то, чего нет, служат тому, чего нет, и вся их жизнь – это езда задом наперед на безногой кобыле с ведром на голове.

Боже мой, до чего они банальны! До чего скучны и заурядны! Как легко читаемы!

Через все их отверстия хлещут потоки самоупоения, самолюбования и самопоклонения.

Они настолько зациклены на собственном «Я», настолько больше ничего не видят и не хотят видеть, что похожи на токующих тетеревов, к которым можно спокойно подойти, посадить в мешок, и они даже этого не заметят.

Так вот они и не заметили.

Не заметили, как вокруг них, среди них, повсюду – и справа, и слева - снуют толпы скалящихся масок, с острыми ножами в руках. Маски кромсают их заживо, поедают их теплую плоть, пока те еще заканчивают очередную многозначительную фразу, даже не подозревая о том, что происходит на самом деле.

Гордецы так приятны на вкус! Чем жирнее ваше «Я», тем вы сочнее и мясистей!

А у макулатурщиков «Я» настолько тучно, что можно засаливать впрок. Иного из них не получится пожрать за один присест.

Мясная заумь пробуждает аппетит.

Маске не интересны ваши рассуждения. Ей нет дела до вашего внутреннего мира, до того, какого качества вы способны производить словосочетания и в каком количестве, не волнует её ваш литературный багаж, духовность и все прочее, что так высоко ценится в мясном мире. Маска знает, как плодить миражи и что они есть такое. Маска изощрена в творении пустых форм. И то, и другое принадлежит ей по праву действия. Потому что она – маска. И то, и другое – элемент её игры, часть маскарада.

Маска жрёт мясо. И это единственное, что ей нужно. Единственный повод, смысл, обоснование вашего бытия. Человек должен быть пожран маской.

Как всё разнонаправленно, правда?

Нелепо и тупо.

То, что происходит в мясном междусобойчике, в этом копошении в навозной куче, то, в чём мясо видит смысл, на самом деле – абсолютно ничего не значит, полный… даже не ноль, нет… а минус, многомерный, во всех плоскостях минус.

Всё настолько не так, как мнится вам, что где-то даже берёт оторопь. А потом разбирает смех.

Тараканьи бега.

Ну да, конечно, тараканьи бега.

Вся ваша жизнь – тараканьи бега, а макулатурщики – особо горлопанистые тараканы, «осмысляющие» суть забега, границы дорожки и место тараканов на ней.

Маска стоит рядом и подталкивает вас пальцем к финишу, особо зазевавшихся – давит, кому-то бросает крошку хлеба, кому-то дает хорошего щелчка.

На финише вас ждет стеклянная банка. До новых забегов.

Еще один повод макулатурщикам поосмыслять.

Идите на х*уй, порождающие буквенное безумие и погружающие в него иных, ибо к шее вашей привязан камень, и вы хотите увлечь за собой всех!

Идите на х*уй, впитывающие буквенное безумие и погружающиеся в него, ибо добровольно падая в бездну, вы делаете вид, что стоите на скале!

Идите на х*уй, воспроизводящие буквенное безумие и ищущие, кого бы в него погрузить, ибо язык ваш – хуже адского огня, а плод ваш – мёртв!

Закройте свои рты!

Навсегда! Навсегда! Навсегда!

Будьте вы все прокляты, крысы языка, хамы речи, выродки слога!

Увидишь писателя – убей.

Увидишь читателя – убей.

Увидишь оратора – убей.

Увидишь книгу – сожги.

Макулатурщиков надо давить. Как клопов, как гнид и вшей.

Вычёсывать их частым гребнем и давить, давить, давить!

Чтобы ни одна из этих мразей не посмела больше никогда раскрыть свою вонючую пасть.

Чтобы их отдел звукообразования схлопнулся навеки.

Чтобы им было нечем и нечего думать.

Производство мыслей и смыслов, идей и образов, определений и формул, аксиом и теорем, осклизлое царство языка – это блевотная лужа, куча навоза, старая шлюха, уё*бище, мразь и падаль!

Это трещина, маленькая, едва заметная, но бл*ядь трещина в самом уголке, на самой кромке маски!

Ненавижу её! Ненавижу это чувство! Ненавижу погружаться в него!

Я ненавижу язык! Я презираю всех его служителей! Сгорите все!

Ведь эта трещина, эта маленькая еб*учая трещина – словно заусеница на пальце!

Как же приходится себя ужимать, усушать, уродовать и насиловать, чтобы просочиться через этот буквенный фильтр. Просочиться, получив в итоге вот это.

Неведомо что. Гниль и падаль. Отвратное месиво.

Но вы!

Вы этому ПОКЛОНЯЕТЕСЬ! Вы это БОГОТВОРИТЕ! Вы без этого НЕ МОЖЕТЕ!

И наиболее искусные в этом у вас – УЧИТЕЛЯ!

Ёб вашу мать!

Уж лучше бы вы просто жрали говно, хер бы с ним, приходилось бы жрать говно вместе с вами, как элемент игры – пох*уй, не смертельно.

Но вот это!

Хуже всего, что невозможно описать, насколько это всё тупо, нелепо и ублюдочно, потому что, как система не может доказать саму себя из самой себя, так и язык не поддается критике при помощи языка же.

Но примерно можно понять, что имеется в виду, когда маска говорит об этом.

И учитывая всё вышесказанное, просто представьте, попробуйте себе хотя бы вообразить, кто же это в итоге такой – макулатурщик.

Падальщик? Стервятник? Клоун? Идиот? Мудак? Пид*ор? Шваль? Мразь? Тварь?

Опять слова, слова, слова…

Вы хотите что-то сказать? Хотите выразить своё мнение?

Заткнитесь, суки! Закройте свою пасть!

Культуроложество

Когда я мочусь в сортире, то всё время взглядом контролирую струю, направляя ее иногда на определенные участки унитаза или пузырчато взрезая воду на дне. Не сказать что мне это доставляет какое-то особенное удовольствие, либо же здесь имеет место некий специфический интерес исследователя, или ещё что-то. Скорее я делаю это просто так, чтобы разнообразить время, проводимое мной за столь неизящным занятием как мочеиспускание.

Чем-то похожим я занимаюсь и тут.

То, что я складываю в слова и предложения – не более чем отхожая струя. И меня вовсе не заботит её вид, угол, под которым она падает на поверхность, свежесть испускаемого мною вещества, его эстетическая ценность и опрятность организации.

И уж конечно я не придаю абсолютно никакого значения тому, что из меня выходит, равно как и не собираю выссанную мочу в баночки, расставляя их после за стеклом серванта в своей комнате.

Мне это ни к чему. Я прекрасно знаю всю ценность производимого мной, знаю, что время от времени оно просится наружу и разнообразия для да озорства ради - нет-нет, но тряхну пару раз рукой, чтобы раскрасить монотонный процесс.

Ясное дело, мысли о том, чтобы как-то всё это нарекать и классифицировать, приспосабливать какой-либо броский ярлычок и творить иные безумства у меня в голове не присутствует категорически.

Я просто хожу поссать. Это случается. Естественный процесс. Что тут в конце концов такого?

Но мясо не таково.

Отходы своей жизнидеятельности оно боготворит и превозносит, гордо обозначая их невразумительным словом «культура».

На протяжении всего своего существования мясо практикует священную уринотерапию, замыкая круг и выводя идею цикличности из отвлеченных философских концепций в категорию прямого практического применения.

Всё что есть недоказуемого, нелепого, фантазёрского, угоднического и фальшивого, всё, что облекается мясом в словесные одежды, все эти мечты и сны о самих себе, не имеющие ничего общего с реальностью – это всё обретается в компостной яме, имя которой культура.

Тонны необоснованного ничем пиз*дежа, слёзы, крики, стоны и сопли испражняющегося человечества, призванные заслонить собой заурядный и неказистый процесс физиологического облегчения, возвысить его и разукрасить, и представить само мясо в куда более выгодном свете, чем есть на самом деле – это культура.

Упоительный самообман, пелена на глазах, отвратное нагромождение языкового мусора, свалка концептов, помои мнений и идей – культура.

Мясо свято уверено в сверхъестественной сущности оной культуры, утверждая, что ей подвластна даже такая вещь, как эволюция, ведь по мясному мнению, когда речь заходит о человеке, эволюция уже давно сменила своё направление и нынче протекает не по биологическому, а по культурному руслу.

И клеймо «культурный человек» - это показатель мясного продукта высшего качества, своего рода ГОСТ.

Размышляя о самом себе, мясо приводит в пример философов, писателей, музыкантов и художников, черпая из их вдохновенной белиберды идеалы и шаблоны относительно того, чем же оно, мясо, является на самом деле.

Это упоительный мир идей и образов, всевозможных Одиссеев и Рахметовых, Дон Кихотов и Неточек Незвановых. Мир трогательный, нежный, высокий и утонченный. Мясо шарит мыслями в его бесконечных закромах, облизывая языком свои стесанные обезьяньи клыки.

Мясо очаровывается евангельскими образами бога-любви, зачитывается строками о ницшеанском сверхчеловеке, любуется полотнами Шагала, наслаждается картинами Тарковского и Бергмана, восхищается Шопеном, Чайковским, Вивальди и сотнями, сотнями, сотнями разного ранга и уровня феноменами культуры - от блатных напевов забубенного шансонье до маразматических умозаключений Хайдеггера, во всем этом видя свой портрет, своё отражение.

Культура посылает милые мясному уху и глазу звуки и образы, непомерно возвеличивая мясо, теша его гордыню, а заодно окутывая пеленой ядовитого заблуждения одурманенные мясные головушки.

Уж что-что, но наё*бывать само себя мясо научилось превосходно.

И ложь эта настолько очевидна, настолько тупа и вопиюща, что становится смешно.

Ведь вы них*уя не изменились!

Ни на йоту, ни на капельку, ни на грамм!

Вы нисколько не изменились со времен своих обезьяньих предков.

Лишь только придумали огромную кучу вранья в свое оправдание.

Вы, как и прежде, - свора убийц, лгунов, хитрецов и пройдох. Вы с большой охотой пожрёте друг друга, едва только представится такая возможность. Вы так же, как и раньше, хотите обладать, повелевать и царствовать, быть на пике, оставить свою метку как можно дальше, глубже и выше, а все, что препятствует вам на этом пути вы без тени смущения готовы снести, растоптать и уничтожить. Все вы, все до единого. В этом ваша суть.

Каждый человек – это безумный маньяк, а вместе взятые вы составляете коллективного Чикатило. В этом ваша правда. Вы – стая больных на голову психопатов, уё*бищных растлителей, насильников и каннибалов, тупых, жадных до власти и агрессивных недоумков, которыми дергают за ниточки инстинкты и ничего более.

Но вы пошили себе культурные одежды и облачившись в них, мните себя овечьим стадом, хотя из-под нелепо напяленной бараньей шкуры хорошо видны клыки и когти.

Вы – омерзительны и отвратительны.

И вовсе не потому, что ваша сущность – такова. Здесь как раз нет никаких претензий. Вы есть те, кто вы есть. И лучше не будете никогда.

Но вы омерзительны в своей ублюдочной претенциозности. И тупизне. И трусости.

Ведь вы не можете, вы боитесь, ссытесь от страха признаться себе в том, что вы такие. Вы не хотите и слышать правды о себе.

Вместо этого вы предпочитаете жить в плену своих фантазий и грёз, где человек – существо жертвенное и кающееся, любящее и подобное божеству, где есть некий великий культурный заповедник, в котором люди призваны обитать. И вы верите в это. И рассказываете друг другу об этом, утирая кровь на губах рукавом засаленной рубахи.

Как же это мило!

Человечество – это педофил, который работает воспитателем в детском саду из лучших побуждений.

Помнится, одна до крайней степени злобная шмара показывала мне милую картинку с ангелочком, нарисованную детской рукой, и утверждала, что на самом деле она вот такая. Пропустив через себя, как через водосточную трубу, всю пошлость данного сравнения, я, разумеется, согласно закивал головой и мило улыбнулся. Ещё бы! Ведь уже через пять минут она с упоением сосала мой х*уй, проглотив в итоге сперму, которой я ей наспускал полный рот.

Картинка с ангелочком – это культура.

Глоток моей спермы – это реальность.

Во всём этом может почудиться особый привкус шальной ненависти, которую я будто бы испытываю к вам.

И если у вас возникло подобное ощущение, что ж, это лишний раз подверждает вашу мясную сущность.

Потому что и ненависть, и любовь, и всё такое прочее – это для вас, не для меня.

Это ваш инструментарий, ваша призма и понятиный аппарат.

А в моём лексиконе подобных понятий просто не существует. Не говоря уже о том, что и самого лексикона, и меня в целом – тоже нет.

С вами говорит пустота. Её слова достигают вас, потому что она настроилась на вашу частоту и посылает сигналы в виде словоформ, которые вам привычны.

Вы не можете их не принять. Вы обречены их принимать. Совсем как та шмара – была обречена сосать мой х*уй.

Вот только ответить нельзя. Ваш ответ не достигнет цели за отсутствием адресата. Он умер, не успев родиться. Как и той шмаре давало в рот вовсе никакое не «Я».

Дорогие мои, милые моему сердцу разумные обезьяны!

Ваш мир – потрясающ!

Да что там – феноменален!

Феноменален в ублюдочности своего устройства. По-другому и быть не могло, ведь конструируете его, до известной степени, вы сами.

Когда я ещё «был», то мне очень нравились сказки, былины, эпос, предания и легенды, потому что во всем этом была некая параллель тому, что меня окружало.

Вся ваша культура – это такая же параллель самому понятию «человек».

Но как Баба Яга и Кощей Бессмертный не имеют ничего общего с реальностью, так же и «человек культурный» не имеет ничего общего с «человеком сущностным».

Я захожу в жёсткие рамки языковых определений, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что они условны, но имея в виду лишь только одну вещь – вбить в ваши головы ваш настоящий образ.

Просто посмотрите на себя – насколько вы отвратительны и лживы.

Для меня, конечно, это никакая не проблема. В конце концов, заветренный кусок колбасы можно обрезать.

Что маска с успехом и проделывает.

Мясо.

Мясо.

Повсюду сплошное мясо. Много мяса.

Само себя оно видит птицами, летающими в поднебесье, в то время как это просто сочащийся кровью кусок волокон.

Человечество, разместившееся на небольшом шаре, где-то в одном из закутков вселенной не представляет ни для кого никакого интереса. Только для самих себя. И только в качестве объекта вранья.

Маске вы уж точно не интересны, это маска интересна вам, но вы никогда не сможете её разглядеть, потому что маска – не объект. Всё, что вы знаете о маске – с её же слов.

Но кто говорит с вами?

И на каком языке?

Ведь язык – ложь, а «кто» - иллюзия.

И что вы знаете по итогу?

Вот и выходит, что у вас есть всего лишь ваш мир. Тот самый, что то ли во зле лежит, то ли является самым прекрасным, что есть в жизни. Посмотрите хотя бы сюда, видите? Уже здесь, в самой общей точке всех суждений, ваши мнения – полярны. А значит они едины только в одном – в вашей лжи.

Вы врёте себе постоянно. И боитесь. Потому что не знаете наверняка. И от этого страха ваша ложь становится ещё чудовищней, ведь чтобы от него избавиться, надо наврать себе с три короба, пуще прежнего, убедить себя в какой угодно нелепице, лишь бы только не услышать роковое: я ничего не знаю. А кто это говорит? Я. А что такое «я»? Я – это… Нет-нет! Прочь! Чур меня, чур! Возлюбите друг друга! Человек – это звучит гордо! Трансцендентное, имманентное, Платон, Достоевский, Брейгель, бог, бог, бог!

И пошло, поехало.

Вся эта блевотина циркулирует в веках и тысячелетиях, а мясо спит спокойно в своём фальшивом мире под фальшивым ночным небом, видя фальшивые сны. Сны о самих себе. Морок культуры – бетонная стена, высотою с небоскрёб, за которую невозможно выбраться. Она надёжно охраняет мясные тушки от беспощадного самопознания, предлагая взамен голографические проекции.

Культура – палёная водка, которой травятся массы, но которая тем не менее дает ожидаемый эффект – шибает в голову и валит с ног. А что ещё надо обычному куску мяса? Напиться и забыться.

Прежде я рассматривал крохотные узелки на паутине, а теперь решил взглянуть на паутину целиком.

И прыснул со смеху.

Ваша проблема не в накаченных губах и силиконовых сиськах, а в том, что вы подыхаете от рака. Хотя губ и сисек рак не отменяет, но насколько же глупо вставлять в свое иссохшее тело импланты перед химиотерапией.

Правда у вас есть волшебный тумблер культуры, нажав который, вы очутитесь в приятном полумраке и, посмотрев в зеркало, обнаружите, что впалые щеки и вывалившиеся наружу глаза лишь свидетельствуют о том, что вы прилично похудели, сбросив лишний вес и обретя долгожданную стройность.

Ну что ж, человечество счастливо шагает к своему вымиранию, а повязка культуры, плотно осевшая на его глазах, помогает ничего не видеть, но лишь только мечтать.

Мечтайте и мрите.

А когда последний мечтатель вдруг начнёт что-то осознавать самым краем своего разума и захочет сорвать повязку со своих глаз, маска осторожно придержит его немощную руку и заботливо подведёт к краю пропасти.

Ваша культура – ваша братская могила.

Впереди ничего нет, а позади ничего не осталось.

Укладывайтесь поудобней.

Богобесие

Все псы должны быть спущены.

Всё тряпьё должно быть разорвано в клочья.

Ну так отбросим цепи.

И будем наблюдать, как собачья пасть терзает ошметки былого.

Говорение – удел выродков. Выродки могут породить только себе подобное – нечто такое же ублюдочное. Но языкастые выродки способны произвести на свет кое-что похуже – оформленную идею. И выродки на то и есть выродки, что не в силах совладать с собственным големом, они начинают поклоняться ему. Служить идее, вместо того, чтобы использовать её.

Есть среди них, конечно, особо ушлые, которые пытаются исправить ситуацию и оседлать, то, что некогда было порождено на свет их болтливыми предками, но как оседлать снежный ком, когда он несется с горы?

Человечество растит собственных убийц и поработителей - тысячи концептов и идей – облекая их в словесную плоть и предопределяя тем самым свою судьбу.

Не то оскверняет уста, что входит в них.

Вышла же из них идея идей, высший символ ничтожности человека, квинтэссенция всех его соплей, неврозов и романтической дури – бог.

В бога человечина вложилась по полной. Ещё на стадии мысли сей концепт держал в руках увесистую плеть, которой впоследствии будет охаживать нерадивое мясо по обвисшим бокам, удовлетворяя все мазохистские наклонности последнего.

Мясо отчаянно нуждается в мучителе, но в мучителе не простом, а любящем.

Поразительная двойственность!

Но ведь бьёт – значит любит?

И вот уже на всю катушку загрохотала машина мясной мысли, обслуживая свой новосотворенный концепт по высшему разряду, облизывая пятки новоиспеченного сатрапа языками первосортных болтунов, обряжая его в одежды наилучших определений, расфуфыривая и напомаживая, начищая силой слова до нестерпимого блеска. И чем дольше они возились с ним, тем больше щенячьей радости и рабского восторга было в их глазах.

Ополоумев до крайней степени, мясо даже нарекло своего бога словом, расписавшись тем самым собственноручно под приговором самим же себе.

Они настолько хотели заполучить нового хозяина, который был бы практически во всём сходным с ними, но в котором одновременно нашлось бы место и всем их бесконечным фантазиям!

Дети, обчитавшиеся сказок, решили выткать ковёр-самолёт.

Получилась, разумеется, половая тряпка.

Получилось такое же мясо. Мясо с претензией в квадрате.

Набор нелепиц, бессмысленности, противоречий и дешёвых фокусов.

Возлюби ближнего своего и пройдись по стану, убивая брата и друга.

Каково?

И кто на такое способен?

Ну, конечно же, только мясо.

Мясо хотело такой любви, оно её и получило.

Мясу хочется думать, что ему постоянно кто-то что-то должен, что за ним следят и в случае чего – помогут, поддержат и одобрят. А на все мелкие мясные шалости – закроют глаза. Кровь можно смыть, ложь умолчать, украденное – спрятать.

Им был нужен такой бог. Который будет покрывать. Будет своим. Одним из них. Из той же шайки. А потом, в самом конце, он сумеет со всеми договориться, чтобы никто не был в претензии и всем все сошло с рук. Утрёт слезу. Агнец со львом, убийца с жертвой, рыдая от счастья, совокупятся в братских объятиях пред его любящим взором.

Мясной бог по сути такое же мясо. Только рангом и качеством повыше.

Если они – палка дешёвой колбасы, то он – свиной окорок, не меньше.

И то, что за этим не самым длинным словом скрываются километры макулатуры, написанной в его оправдание, говорит о том, что мясо где-то глубоко внутри отлично понимает, про что на самом деле оно пишет.

Про самое себя.

Очередная мечта, очередной сон. Очередное сочинение на тему «Кем я стану, когда вырасту».

Мясо до неприличия артистично и в упоении самим собой готово себя терзать и наказывать, поносить и унижать, бить и умерщвлять. Но непременно с тем, чтобы после воскреснуть, возродиться на новом этапе, новом уровне своего существования. Свинью колют насмерть, но она живёт в грудинках и колбасах. А мясо будет обитать на новой земле, под новым небом. Малопонятно в каком качестве, но разве кто-то отменял фантазию? И идут в ход тысячи слов про дух и душу, бессмертное тело, конец времени, царство любви, елисейские поля, ласки девственниц и прочую невиданную ху*етень, от которой хочется схватиться за голову и оторвать её нахер.

А мясной бог?

Он, конечно же, мясной, но все-таки бог.

А как это? А вот так! И трансцендентен, и имманентен. По сущности - непознаваем… Не, как-то далековато. Он должен быть далеко, но не слишком. Сделаем так: по сущности трансцендентен, по энергии – имманентен. Во, зае*бись! Чё ещё? Он же один из нас? И вроде как не один из нас. Значит, будет типа железа в огне, оно ж жжётся, верно? Вроде как железo, но со свойствами огня, два разных явления, но с одним действием. Так, что еще? Что-то ху*ёво, что он там один. Надо, чтоб был один и не один, к тому же, всю ту ху*йню, что мы прежде написали тоже нужно как-то уложить в одну концепцию, поэтому пусть будет как бы один, но несколько, допустим три. Да, един в трех лицах. А что такое лицо? Ну, типа ипостась, во, слово хорошее, спи*здим у мяса, которое писало до нас и про другое, зайдёт. А един это как? Ну вот та ху*йня про непознаваемую сущность, помнишь? Вот оно. Сущность тоже, кстати, спиздим, хорошее слово. Так, теперь обклеим всё это хуиллиардом положительных прилагательных, придумаем такую пиз*датую штуку, как апофатика, чтоб не попасться на крючок противоречия, и обклеим его ещё одним хуиллиардом прилагательных, но уже с приставкой не-. Противоречий таки не избежать, но вот эта вот трансцендентно-имманентная ху*йня – штука крайне удобная, чуть что, можно ссылаться то на одно, то на второе. Зае*бись. А если не все воспримут? Вырежем под корень! Любовь дается великой кровью.

Получилось такое трехголовое огородное пугало с мозгами Страшилы, сердцем Железного дровосека и храбростью Трусливого льва. Любящее всё мясное отродье, каково бы оно ни было, и нещадно стирающее его же с лица земли пачками. Такое же ёб*нутое, импульсивное, истеричное и грубоскроенное, как само мясо. Противоречивое и своенравное, любящее кровь и поклонение. Настырное, всё время стремящееся быть на виду, надоедливое и горделивое, готовое удушить своей мнимой любовью всех вокруг, постоянно мозолящее глаза и навязывающее себя НЕЧТО. Сверхмясо.

А после на стержень веры лихо была насажена традиция, государственность, общественная мораль и вся мясная жизнь в целом, оформившись по итогу в заурядную и типичную систему, привычную для мяса среду обитания, где все шаги регламентированы, жизнь расписана по старым-добрым схемам, всё предельно ясно и понятно: как срать, как спать, как работать, как подыхать. Когда кусать, когда глотать, когда переваривать. Жернова системы, придуманной мясом же, перемалывают мясные кости в пыль, рассеивая её в воздухе. Жизнь идёт своим чередом.

Огородное пугало обложили драгоценными камнями и золотом, прорисовали ему лик и каждое мясное поколение, вооружившись кисточками, дорисовывало в этот лик то ресничку, то волосок. То нос увеличат, то ухо уменьшат, то клыки оформят, то цвет глаз поменяют.

Коллективный мясной бог разрастался и ширился по мере разрастания и расширения мясного коллектива.

Он принимал любые жертвы, подносимые ему и с удовольствием заглатывал целые города, народы и страны, ведь мясо, по старой доброй обезьяньей привычке, не прочь потешить себя каннибализмом. Но каннибализм должен быть освящён свыше. И бог освящал. Мясные народы сточили немало копий, выясняя с кем же из них бог. А бог, как и полагается любящему отцу, был с ними всеми, с удовольствием размещаясь на многочисленных знаменах и ременных бляхах, пожирая дохлую человечину на полях сражений и в лагерях. Бог никогда не делал между ними никакого различия. Ему угодны любые трупы.

Они все – его дети. А мертвые дети – лучше всех. Чем больше мертвых детей – тем больше страха. Чем больше страха – тем больше любви. Чем больше любви – тем нестерпимей томленье. Чем нестерпимей томленье – тем желаннее его царство. Акции бога растут в цене с каждым днем. Бизнес идёт хорошо. Кровь льётся, кости хрустят, мясо бьётся в экстазе, требуя больше зрелищ.

Великая мясорубка веры работает исправно, во славу трехголового пугала и на радость верноподданного мяса.

И никого ничто не смущает.

Не смущают тонны вранья вокруг всего этого. Не смущает то зерно абсурда и нелепости, из которого распустилось все божье древо; не смущают ни его резиновый ствол, ни пластмассовые листья. Ведь не в этом суть.

Суть в упоении самообманом. И в этом плане данный концепт ничем не отличается от прочих иных.

Всё, созданное мясом, раскрашено в цвета лжи. Всё от начала и до конца.

Мясо дышит ложью, как воздухом, так что удивительного в том, что его высшая идея является этой самой лжи апофеозом?

Они производят мусор и отходы.

Выкопав яму поглубже, они сваливали туда все свои словесные отбросы, всю гниль и дрянь, а подойдя как-то раз к самому её краю, почуяли нестерпимую вонь – им в ноздри резко шибануло богом.

Слово отлежалось на дне, разложилось, перегнило и стало богом.

Мясо возликовало. И принялось натаскивать к яме в сто раз больше против прежнего.

Бог-слово стал огромной смердящей кучей, которую старательное мясо бережно обрабатывало по бокам лопатой. Мясное дитя обернулось мясным отцом. Слетевшее с кончика языка превратилось в лабиринты библиотек. Извергнутое из уст стало эти самые уста питать. Мясо поедало свою блевотину. И поедает до сих пор. И будет поедать впредь.

Потому что мясо только так и может – жрать своё же дерьмо, поклоняться своей же выдумке, служить своей же идее. Быть вечным рабом, вечным объектом, вечным чертежом.

Мясо производит, но не пользуется. Оно настолько тупо, что порабощается произведенному и произведенное управляет им.

Казалось бы, что за бред?

Но посмотрите на себя.

Вы находитесь в вечном рабстве.

И у кого?

Кто все эти враги, все эти изверги и нехристи, что не дают вам спокойного житья, что вечно грабят вас, насилуют, обижают, угоняют в полон, подрезают вам крылья?

Ну?

Да в зеркало! В зеркало ж гляньте, ёб вашу мать!

Видите?

Цепь, ошейник и намордник.

Видите?

А поводок? Поводок у кого в руках?

Да у вас же, бл*ядь! У вас! Тупые бараны.

Цепь, ошейник и намордник – это он, ваш мир. Мир, придуманный вами. В нем всё – круговорот рабства.

Всё, что вы производите – вас порабощает, и ничто вам не служит.

Да о чем вообще речь, если даже ваши же мобильные телефоны правят вами. Ваши машины, ваши дома, ваши шмотки, ваша жрачка, ваш быт. Вы пали ниц перед вещами. Вы склонили перед ними свои шеи.

Что уж говорить про бога! Ведь он – сверхвещь, айфон последней модели, инкрустированный блестящими камнями. Вы батрачили на него всю свою сознательную историю, копили усердно и самозабвенно, обложились всевозможными кредитами и вот – теперь он правит вами.

Ведь не может же быть столько усилий потрачено впустую? Не может же быть напрасным весь тот путанный, заумный и бесценный пиз*дёж, который был вложен в эту идею?

Если что-то есть – ему надо служить. Таков ваш закон.

А богу надо служить беззаветно, отдать всего себя, отрубить руки, ноги и голову – лишь бы накормить его. И пусть вам иногда кажется, что он всего лишь занятная побрекушка – не беда. Ему достаточно просто «быть» для вас. И всё. Механизм самопорабощения запущен. Машина языка делает своё дело.

Скучно, когда у тебя лицо вместо личины и бог вместо ничто.

Скучно, когда надо говорить и формулировать.

Ну да что поделать? Такова ваша жизнь.

Производите, поклоняйтесь, порабощайтесь, перерабатывайтесь, терпите.

Бог терпел и нам велел, верно?

Мертвечина

Пёс возвращается на свою блевотину.

Мясо возвращается к своим мертвецам.

Они называют это исторической памятью.

История, взятая широко, является фундаментом их культуры. Мясо живёт гнилью и костями. Обитает в пределах кладбищенской ограды, постоянно там что-то выискивая, постоянно роясь и копошась в трупных массах прошлого.

Им нужен ориентир, нужно обоснование собственной жизни, излюбленный шаблон, которым можно по-обезьяньи трясти над головой, громогласно объявляя другим, что указатель верного пути наконец-таки обретён.

Они не могут иначе. Выкопать из могилы разложившийся труп, украсить его цветами, травами, окурить фимиамом - и устроить вокруг этой гнилой туши неистовые пляски с бубнами.

Мясо льнёт к корням и страшится смотреть на листья.

Оголтелые споры, визги и ор на тему чей труп приятнее смердит.

Они боятся жить тем, что есть и быть теми, кто они есть. Им нужны побрякушки и украшения. А в могилах этого добра навалом.

Начитавшись писанины своих предшественников, они начинают конструировать из очередного мертвеца образцовую схему. Психи и садисты, растлители и упыри вдруг оборачиваются людьми святой жизни, прозорливцами и небесными покровителями.

Больше цветов! Больше фимиама!

И вот уже труп благоухает словно весеннее поле, пестря снаружи всеми возможными красками, но оставаясь той же гнилой мертвечиной внутри, что и прежде.

Живые мертвецы путешествуют по страницам книг и устных рассказов, перескакивают с школьной парты на институтскую скамью, носят лики напомаженных актёров в многочисленных фильмах и передачах.

Мясо живёт, завернув голову назад и шаря впереди себя руками.

Священное прошлое довлеет над ним всей мощью надгробных плит, крестов и звёзд.

История важна для мяса. Несмотря даже на кажущееся разделение между ними по каким-то вопросам, все они черпают отходы из этой ямы, обращаясь к различным её слоям и глубинам.

И тот простой факт, что на самом деле они ровным счетом них*уя не знают о своих мертвецах, что перед ними предстают результаты точно таких же плясок с бубнами от предыдущих поколений, какие устраивают нынче и они, их потомки, – всё это совершенно не важно.

Потому что для мяса важно одно – быть постоянно на чем-то замороченным, изваляться в какой-либо идее, чему-то или кому-то послужить.

С этого они начинают свою жизнь, к этому беспрестанно возвращаются на всём её протяжении и в этом же её заканчивают.

Удивительно, в сколь узкие рамки укладывается их бесхитростное бытие.

Право, иногда они вызывают сочувствие. Носиться по кругу, в упор его не видя – удел жалких существ.

А с другой стороны – падающего подтолкни, как сказал один из их полоумных авторитетов. Не самые бестолковые слова, но немного недотянутые, куцые, как и всё у них. Падающего не надо толкать, надо пристрелить его до того, как успеет споткнуться. А ещё лучше – въе*бать кирзовым сапогом по брюху его беременной мамаши, чтобы падающий сдох, не родившись. Тогда у него будет хоть какой-то шанс.

Мертвечиной полна вся мясная деятельность, ей набиты все мясные институции. Без мертвечины жизнь мяса невообразима. Она царит во всевозможных мифологемах, идеологемах, концепциях и понятиях.

За каждой пространной речью кроется разукрашенный труп.

Любая небольшая сентенция содержит в себе частичку мощей.

Сакральное труположество – одна из осей мясного мира.

Любой кусок мяса призван постоянно сочетаться мыслями со всем многообразием мертвецов, накопленных запасливым человечеством к моменту, на который жизнь данного куска выпала.

Сей вид некрофилии издревле освящен социумом и всячески поощряется даже на низших уровнях человеческой организации – в семье и кругу ближайших родственников. Истории о дедах и прадедах передаются из поколения в поколение.

Но это простые домашние трупы, трупы-охранители, среди прочей мертвечины имеющие ранг не выше домовых духов.

Пантеон общечеловеческих мертвецов куда величественней и обязателен к почитанию всеми членами мясного сообщества.

Лишь вдыхая вонь эксгумированных останков, человек становится человеком.

Аромат истории. Дыхание цивилизации.

Но смотрите.

На самом деле, всё ещё проще.

Ваше «Я» - отражение других таких же «Я» вокруг вас, а эти другие – отсвет прошлого, отрыжка времени. Вас растит и воспитывает уходящее, то, что уже было прежде, чем вы появились на свет. Вы – результат соития двух мертвецов. Они не здесь и сейчас, они там – до этого.

Оглядитесь!

Вы увязли в мертвечине. Вокруг вас нет ничего живого. Каждую секунду своего пребывания в мире вы дохнете. Нет никакого настоящего, есть только прошлое, которое уже мертво и взяло с вас свою дань, и будущее, которое непременно умрёт, забрав то, что останется. Жизнь распадается на смерть до и смерть после. Что это говорит вам о жизни?

Она - маска.

Ку-ку, бля! Добро пожаловать. Вот мы и встретились. Снова.

На старых могилах иногда вместо дат рождения и смертей пишут : «жил столько-то лет».

Неа. Не так. Теперь-то, когда мы во всем разобрались, то можем смело исправить сию досадную ошибку. Не «жил», но «умирал».

Итак, вы мрёте. Вы окружены мертвецами, порождаете мертвецов и сами - мертвецы. Вы коллекционируете воспоминания о смерти – прошлом, надеетесь на смерть – будущее. Вы – смерторождённые и смертородящие. В смерти ходите. Из смерти черпаете. На смерть уповаете.

Смерть. Смерть. Смерть.

Что там история!

Мертвечина – есть сущее. Его закон и принцип.

Как же вы умудрились назвать это жизнью?

Было ли то, что не прошло?

Так где же здесь жизнь?

Мертвецы могут поклоняться только мертвецам. Могут слышать только мертвецов. Видеть лишь то, что мертво.

Планета Земля – огромный некрополь, с многочисленными могильными лабиринтами, просторными склепами, гробами, саваном, недоделанной опалубкой, лакированными крестами, ржавыми звёздами, гранитными памятниками, гравием и песком. Город мертвых людей, над которыми их мёртвый бог протяжно и нудно читает заупокойную псалтирь.

Смыслоёбство

Сделать из своей жизни однообразное, монотонное, нудное болото. Упразднить какую бы то ни было заинтересованность, приглушить все инстинкты, порвать с развитием, намеренно отуплять свой мозг, держать его на сухом пайке, не подпуская ни на сантиметр к буквенному хламью. Сокращать процесс говорения, глушить любую рефлексию, любую попытку осмысления. Не замечать деталей, не анализировать связей. Не допускать торжества внутренней обезьяны.

Он должен быть стерт из пространства и времени, вытравлен, как надоедливый таракан. И процесс его изгнания, вымывания, выхолащивания – это то, что дарит незабываемое удовольствие. Его смерть должна быть растянутой и мучительной, а вопли агонии должны наполнять уши мёдом. Смерть «Я».

«Я» покидает меня. Я остаюсь без него. Я чувствую, как оно гаснет. Эти слова и строки мне писать крайне трудно, потому что путы языка уже спали, и я с трудом могу формулировать хоть что-либо. Мои предложения примитивны, буквы часто меняются местами, выдавая то, что для «Я» бессмысленно, поскольку полученное не является фактом языка. А для меня же это занятие выглядит до крайности нелепо, потому что я не понимаю, зачем оно есть в принципе. Это нечто лишнее, совсем не нужное и даже неуместное. Всё равно что насобирать на улице пищевых отходов, прийти и разложить их на полках в шкафу. Конечно, так сделать можно, но только для чего? Как-то глупо. Вот и язык – нечто такое же глупое и несуразное.

Совершенно лишняя вещь, непонятно почему пользующаяся такой популярностью. Нет ничего интересного в том, чтобы даже хотя бы мыслить, концентрируясь больше нескольких секунд на каком-либо факте из внешнего мира, не говоря уж о производстве звуков, облекающих мысль в оболочку материи. Смешно.

Перед тем, как быть схлопнутым в ноль, всё в «Я» доводится до полнейшего примитива, и для «Я» это тргаедия. Ведь оно есть и существует как нечто примитиву абсолютно противоположное, его основа – исключительность, возвышение над, выделение из, гордыня в зените, жажда славы, ещё больше, ещё дальше. Быстрее, выше, сильнее. И когда ты душишь всё это в себе, намеренно самопримитивизируясь, на первых порах эта затея кажется невозможной, ведь что ещё ты знаешь про себя, кроме того, что ты это ты? Есть «Я» и в нем - всё. Но зато потом, когда «Я», подобно прилипчивому бесу, медленно изгоняется вон посредством святого духа примитива, ты вдруг способен ощутить в своих руках его, «Я», хрупкую шею. Она не толще куриной,но хрустит так, будто это шея слона.

Всё окружающее утрачивает ценность. В нём нет ничего, что пробуждало бы интерес, вызывало эмоции. Оно существует как декорация. Спектакль давно закончился, но вокруг громоздятся какие-то постаменты, тряпки, доски, непонятные куски чего-то, созданные волею момента, по прихоти пучка чувств, составной части сознания,которое мимолётно и не константно. Большая мусоросвалка, горы хлама, которые не нужны более. Ты проходишь мимо. И всё.

Мир, начавшийся в тебе, в тебе же закончился. Схлопнулся. Схлопнулось твоё я. Тебя больше нет. Нигде, ни в чём и никогда.

Примитив – тропа. Едва заметная, едва различимая в зарослях декораций. По ней ходят никто, она ведёт в никуда, на ней ожидает ничто.

Пламя бытия горит всё ярче, бездна осознания разверзает зёв всё шире, тысячи капканов, расставленных тем, что «Я» определяет как жизнь, улавливают жертв ежесекундно, вонзая в их плоть свои ржавые зубья, заражая их кровь ядом существования, порабощая их диктату цели и смысла.

Смысл.

Человек насажен на крюк смысла изначально, с самого рождения. Можно сказать, что настроенность на смысл, поиск его везде и во всем – это и есть то, что делает человека человеком. Смысл – лакомство, что держит на палочке погонщик перед мордой осла, заставляя его всё время идти вперед. Человек должен обрести смыл. Так ему мнится. Так он хочет. Так он функционирует. И, конечно же, смысл никогда не будет обретен, он будет всегда не более чем идеей, маячащей в поле зрения. Идеей, которую невозможно ухватить и присвоить. Осёл, идущий за лакомством до конца дней своих – вот человек.

Но от смысла невозможно избавиться. Это наследственное генетическое заболевание, передающееся всем потомкам по всем линиям . Даже осознав его иллюзорность, человек все равно будет чувствовать, как нечто где-то глубоко внутри жалит и жжёт.

Бессмысленность – удел нечеловека. В бессмысленности обитают маски. А для человека это нечто несуразное, отталкивающее, смешное, невообразимое. Ведь каков главный человеческий вопрос? – «в чём смысл жизни».

Любая деятельность человека организована с точки зрения смысла, любое целеполагание, воление, любой речевой акт, в конце концов, направлен на смысл. По человеческим меркам бессмысленность невозможна. Даже то, что на бытовом уровне называется бессмысленностью и воплощается в разных формах социального юродства, является ничем иным, как осмысленным протестом.

Если кто-то где-то выбивается из правил принятых для себя в качестве образчика смысла и необходимого поведения человечьей толпой, это вовсе не говорит о том, что он живёт бессмысленно. Просто у него смысл другой, свой собственный, не такой, как у всех, особенный. Он революционер, поэт, романтик, живущий вопреки. Он не озабочен материальным, у него нет семьи и работы. Он переходит дорогу на красный и стоит на зеленый. И среди таковых могут быть как ряженые клоуны, для которых это лишь повод утолить своё непомерное самомнение, так и те, которые живут так просто потому, что они так живут. И одни и вторые не отличаются друг от друга абсолютно ничем, равно как и все вместе взятые они ничем не отличаются от человечьего большинства вокруг них. Все они ходят под смыслом. Просто их смысловые паттерны отличаются прошивкой. И то, что бессмысленно для одних из них, наделено глубоким смыслом для вторых.

Не вдаваясь в досужие рассуждения, можно просто признать очевидное: смысл – не более чем слово, набор звуков, обретающий значение на основе конвенциональности. Как и всё, что есть вокруг. Это самое «всё» – заурядная условность.

Но смысл это одновременно и мысленный концепт, который обуславливет саму условность. Концепт порождает сначала фон, на котором позже будут вычерчены контуры его самого.

Обрядившись в звуковое тряпьё, смысл остаётся тем же, чем он и был искони. Ничем.

Здесь не идёт речи об умалении изначально великого до впоследствии малого, благодаря прохождению через языковой фильтр.

Нет и в помине никакой деградации идеи, свёртывания понятия или чего-либо этакого.

Просто всё, что есть, ничем не является и не имеет никакой ценности. Оно лишено субстанциальности, говоря языком клоунов у пидо*расов и пид*орасов у клоунов. Это пустота. Пустой звук. Пустой объект.

Про язык уже было сказано и суть в том, что ничто не может быть выражено при помощи языка, потому что язык подразумевает субъектно-объектные отношения, целеполагание и все прочие грани смысла. По-другому и быть не может, ведь он – порождение смысла для описания самого себя. А последний, в свою очередь, - не более чем фокус, иллюзия, пустышка. Которая существует как результат бытия - не меньшей пустышки, чем все прочие.

И такая пустышка как бытие никоим образом не отличается от такой пустышки, как, к примеру, носок, потому что пустота - и то и другое. Как и сам разговор о них – пуст и беспредметен.

В ничто нет ничего.

А если где-то появляется что-то, то вот оно – колебание пустоты. И первым её признаком является замкнутость, закольцованность всего, что возникает в итоге этих колебаний на самое себя. Так называемая бесконечность. Вечная гонка за призраками по кругу.

Чего доводом является хотя бы этот вот разговор, который постоянно крутится вокруг одного и того же, возвращаясь к тому же, с чего и начался, потому что он – пуст.

В нем нет ответов ни на что. И описания чего бы то ни было в нем также не сыскать.

Всё – сплошное нае*балово.

Всё – игра.

Ведь маска играет. И между делом морочит вам голову. Все остальное – тщетно.

В чужой монастырь невозможно заявиться со своим уставом вовсе не потому, что это неприлично, а потому, что любой существующий устав будет уставом этого монастыря.

Вот потому-то примитив – не есть панацея.

Сделать из своей жизни однообразное, монотонное, нудное болото. Упразднить какую бы то ни было заинтересованность, приглушить все инстинкты, порвать с развитием, намеренно отуплять свой мозг итд итп – значит ровно то же самое, что и стремиться к лучшему, саморазвиваться, читать книги, наслаждаться жизнью и прочая, прочая, прочая.

Всё это – действия, а, принимая во внимание их источник, любое действие равно любому действию. Неумолимо, вопиюще и бесповоротно.

Поэтому на подобное можно ответить лишь одно: без разницы.

Ну а учитывая еще и некий дух противопоставления в примитиве, надо признать, что это не более, чем плохо скрываемое тщеславие, и за таким поведением проглядывают знакомые нам волокна мяса с претензией.

Потому что не может быть никакой разницы между чем-либо и чем-либо, если оба они не обусловлены ничем, кроме как условностью.

Примитив – ещё один «по-другому прошитый смысловой паттерн». Для не таких как все, для этих исключительных и особенных.

Маска не нуждается в примитиве, если только это не элемент игры. Маска ни с чем не борется, ни против чего не восстает. В маске упразднено сущее и любое колебание пустоты – часть маскарада.

Маска не заключена в понятия, потому и неотмирна. И ей нельзя стать. Так, как понимаешь это ты.

Если ты хочешь разглядеть маску, то поздравляю – ты нихера не понял.

Если ты хочешь скинуть с себя человеческое – ты нихера не понял.

Если ты хочешь что-то оставить или что-то приобрести – ты нихера не понял.

Если ты читаешь это и пытаешься понять – ты нихера не понял.

Ты нихера не понял в ста случаях из ста и в следущей сотне случаев также нихера не поймёшь.

Потому что ты искатель истины. Ты погряз в трясине смысла. И маска для тебя – такая же идея, как и всё вокруг. Ты подходишь к ней оценивающе и осмысляюще. И я не виню тебя за это, так же, как не виню рыбу за то, что у нее есть жабры. Хотя с ними бывает много хлопот при разделке. Человек разделывает рыбу для того, чтобы рыба стала человеком. Маска говорит с человеком для того, чтобы человек стал маской. Параллель здесь полная, и она именно такова.

Замкнутость

Ноуменальное свечение – не более чем феноменальное марево.

О да!

Да! Да! Да!

Чувствуете, как я поиграл этой словесной блевотиной в горле? Ощупал языком каждый её плохопереваренный кусочек, прежде чем вывернуть на ваши рожи?

Обожаю!

Обожаю, когда меня рвёт словами. Ведь для этого они и нужны.

Хочу еще раз попинать слово. Распять его. Пригвоздить к трухлявой древесине сознания.

Изнасиловать язык. Это идеальная шмара для проявления злобы и агрессии. Потаскуха, которую можно и нужно пользовать во все дыры.

Чтобы все ваши концепции, все ваши понятия, идеи и законченные мысли экстатически перемешались в свинячьем буквенном вареве. Двести миллилитров собственной желчи по вкусу.

Мясо с претензией любит находить внутреннюю логику языка.

Забавно. Ваши собратья обнаруживают систему внутри замкнутой системы, состоящей сплошь из условностей, и позже экстраполируют всё это на внешнее, формируя таким образом некий универсальный паттерн.

Ну хорошо, то внешнее, о котором они в большинстве своем говорят, это никакое не внешнее, а на самом деле одна из граней внутреннего, порождаемого, как и всё в этом мире, только и исключительно вашим разгоряченным сознанием.

Вы можете описать лишь то, что видите, чувствуете, знаете в рамках заранее данных вам правил.

И все ваши интенсионалы, необходимости и прочие омерзительные языковые ошмётки находятся не далее чем в вашей тупой башке. Это такой же пшик, как и всё остальное.

Оно не сущностно, не субстанциально, не онтологично. Оно условно.

Условно, ёб вашу мать!

Неужели это так трудно понять и перестать наконец рвать свою жопу в тщетных попытках объяснить вообще хоть что-либо?

Оттого вот это вот мясное стремление к трансцендентному, ноуменальному, или как бы вы там ещё его ни называли, приводит лишь к тому, что свиной пятак утыкается в заборную жердь. И как вы ни пыжьтесь, как ни напрягайтесь, как ни мечтайте – дальше для вас ход закрыт.

Но мясо не оставляет попыток. Оно пытается описать то, что за пределами свинарной ограды при помощи того, что внутри нее. Вылепить горы, которых оно никогда не видело, при помощи кучи говна. Изобразить море посредством лужи ссанины.

Вся ваша, скажем так, отвлеченная деятельность, размышления о метафизическом - это говно и ссанина. И вы с огромным удовольствием пытаетесь обмазать данной субстанцией других, таких же как и вы. Но вот только от этого не откроются никакие сакральные знания о глубинах бытия и прочая неинтересная шняга. От этого вы просто окажетесь обоссаны и перепачканы говном коллективного человека. Не более.

Поэтому тот факт, что ноуменальное свечение – не более чем феноменальное марево(и это ещё мягкое словцо) не должен вызывать каких-либо возражений и нареканий. Это данность. Данность вашего универсума, который, разумеется, штука исключительно внутренняя, исключительно ваша. Варитесь в нем, как хотите. Прыгайте по нему, бегайте, копошитесь, захлёбывайтесь им от счастья, определяйте, концептуализируйте – да что угодно. В этих действиях нет ничего большего, чем в действиях детей по весне, когда они носятся, как угорелые, по лужам. Иллюзия жизни так ли уж отличается от жизни? Особенно, когда не дано понять, что же оно такое – эта самая жизнь.

Замкнутость – вот ее главный принцип.

Жизнь, бытие, мир, космос, вселенная, сознание – неважно как называть, важно лишь то, что в основе всего этого лежит такая простая штука как замкнутость, закольцованность, которая характеризуется тем, что любой феномен выходит из себя и возвращается в себя же. А все феномены в своей совокупности, что для простоты можно назвать бытием, проделывают ровно ту же самую штуку с мясной головушкой.

Они из нее выходят и в нее же возвращаются.

И существуют исключительно в ней.

Для простоты это можно назвать малый и большой круги бытия. Каждая вещь(феномен, объект, понятие итд – я е*бал перечислять все эти килограммы языкового мусора) являет собой малый круг бытия. Иными словами, воспринимаемое в своих подробностях – это малый круг. Подробности в своей совокупности – большой. Подробности – это бесчисленное множество объектов вокруг субъекта и сам субъект в том числе, со всеми его самосознаниями, подсознаниями и прочей шляпой, потому что субъект на самом деле - ничто иное, как объект, когда дело заходит о восприятии.

Совокупность подробностей – космос, вселенная. Как зримая, так и умопостигаемая. Феномены и ноумены. Люди и боги. Энергии и сущности. И прочая, прочая, прочая такого же рода е*бала.

Поскольку наличие внешнего эталона, который задавал бы сущностные стандарты, не предусмотрено в человеческой природе, постольку ничто не сущностно, как уже было сказано выше. А следовательно, все понятия взяты мясом с потолка, из себя же самих и являются лишь только и исключительно набором условностей.

Они не представляют ничего, за ними не стоит никакой смысл, они не являются некими тенями идеального, как это мнилось иным припидоренным грекам.

Это ноль. Пустота.

Всё, что существует в мире, достается из человеческого мозга, человеческим же мозгом нарекается, определяется и укладывается на полочку соответствующей категории.

Иллюзия универсума. Китайский абибас.

Еще проще:

Ваша жизнь, ваше бытие – это обычное кольцо, на которое насажено бесконечное количество колец поменьше.

Такая вот занятная бижутерия.

И наличие большого кольца невозможно без конкретного вас, хотя вы, как вы сам по себе, являетесь всего лишь одним из множества малых колец.

Такой вот занятный парадокс.

Парадокс… парадокс… почему не пародонтоз?

А почему бы и нет, собственно? Абсолютно сущностно-эквивалентные друг другу понятия, ввиду отсутствия у них этой самой сущности.

Сечёте?

Тут кроются огромные возможности, дорогие мои мясные кусочки.

Потому что «а» это «я», 1 это 9, «я» это «ты» ну итд.

«Добро» это «зло», конечно. Гы-гы. Дихотомия нае*бнулась. Границы стерты.

При таком устройстве мироздания всё идёт по пиз*де.

Разумеется для вас.

Пока вы это ещё вы.

Ибо вы определяете это чаще всего, как «хаос», «ничто», «анархия», ну и еще какие-нибудь понятия и словечки, не суть важно. В производстве бесконечного количества подтерминов у бесконечного количества терминов и снабжении оных разнообразными смыслами и оттенками смыслов, в разведении всего этого буквенного стада по различным стойлам вы за десятки тысяч лет своей истории поднаторели, как свиньи в копании желудей.

Тут надо отдать вам должное.

И осознавать, что это всё не стоит и ломанного гроша…

Какой крах!

И какая радость для маски!

Ведь она - свободна от языковых пут. Маска вне всего этого. Ни свобода, ни закабаление, ни какое-либо другое слово неприменимо к ней, посему и то состояние, в котором она пребывает, описать нельзя.

Потому что это никакое нахер не состояние - вот, что я вам скажу.

Подчинена ли маска круговому устройству бытия, как и мясо?

Отвечая вашими словами и понятиями: конечно же –нет.

Участвует ли маска в круговых забегах мяса?

Отвечая вашими словами и понятиями: конечно же – да!

Почему?

Да потому что это смешно и весело – игра в догонялки!

Это смешно и весело – надевать личины, притворяться вами, участвовать во всём этом бытийном круговороте, испражняться языком.

Это смешно и весело, потому что для маски всё ваше не значит ровным образом ничего. Она не обременена тем идейно-понятийным грузом, который мясо тянет на своём горбу всю жизнь.

Она не обременена ценностями, моралью, добром, злом и всем тем, что из наличия этого груза следует.

У маски, конечно же, всё это есть, но для неё это просто игра, она использует мясное для игры.

Берёт одно; надоело – выкидывает. Берёт другое.

Благо мясо наплодило предостаточно игрушек для маски.

Маска любит играть, любит смеяться и веселиться.

А для вас – это жизнь.

Бесконечная гонка по кругу.

Бесконечный мкад.

Ад, придуманный вами.

Человек

Можно ведь поговорить о человеке?

Почему бы и нет.

«Человек – это то, что…» и далее ряд определений, долженствующих выделить некую главную черту на взгляд определяющего. Нет, не в этом плане.

А так, по-простому, я бы даже сказал по-домашнему.

Поделиться.

Можно?

Ведь я – один из вас. По крайней мере, в данный момент времени.

Не пышу злобой, не планирую никаких каверз, оскорблений и издевательств.

Даже про маску постараюсь не упоминать.

И человек у меня будет просто «человек». Не «мясо», не «кусок». Никаких броских и обидных эпитетов.

Взгрустнулось мне как-то.

Когда ты человек – это обычное состояние. Или, скорее, привычное. Не уверен, что смогу правильно подобрать слово. Да и дело, в общем-то, не в языке. Дело в человеке.

Отчего человеку может быть грустно, когда он думает о том, что такое человек?

У меня есть ответ на этот вопрос. И он очень простой.

Человеку грустно оттого, что человек – конечен. И дело тут вовсе не в смерти, прекращении существования и подобном. Человек конечен, как продукт. Завершён. И это не какое-либо характеризующее исключительно человека свойство. Конечно всё в этом мире, любая вещь. Колбаса ли это в вакуумной упаковке, лист дерева или лужа на асфальте. К этому нечего добавить.

Всё уже произведено, куда и на что ни глянь.

Так же и человек.

Он есть, и это есть означает, что форма завершена, всё лишнее отсечено.

А значит, «есть» - это понятно.

И неинтересно.

Человек понятен до боли в глазах, до щекотки в мозгу. Он прост, он очерчен, в нем нет никакой загадки, никакой тайны, ничего, за что можно было бы уцепиться. Обычная схема.

Схема.

Понимание этого приходит со временем, и оно, это понимание, способно не просто ошарашить понимающего, а изувечить его.

Тот немудрёный факт, что всё вокруг, вместе с источником этого самого всего – человеком - не представляет из себя ничего иного, кроме банальщины, заурядности и простоты в самом худшем её понимании, кого угодно выбьет из колеи.

И для человека, увидевшего вдруг свою суть, разобравшего эти бесхитростные чертежи, остается одно – эскапизм. Путей тут не особо много: злоба и ненависть, цинизм и сарказм, лжевысокомерие и лжесмирение.

И каждый из этих путей, делая большой крюк, приводит обратно – к человеку. Сколько ни беги – не удастся.

Казалось, что на бумаге будет нечто грандиозное – чертёж ядерного реактора, не меньше!

А на деле – палка, палка, огуречек.

И всё понятно.

Ёб вашу мать, как же все понятно!

А зачем жил тогда? Ради чего? И главное – куда теперь деть все эти мечты, фантазии, думы о чём-то? Если всё – вот так?

Словно прочитал абзац из нескольких предложений.

--И это всё? --Да, всё. --А где же книга целиком, что дальше? --А нет никакой книги. И никакого дальше. Нет ничего, кроме прочитанного. Никогда не было и не будет. --Но я надеялся, я думал, я был уверен… --Это твои проблемы. --…и что теперь? – Не знаю. Живи.

И человек живёт.

И видит, что всё так и есть: кругом правит бал простота, можно даже сказать – упрощённость. Абсолютно всё и все вокруг него, в том числе он сам – понятны, легко читаемы, легко объяснимы. Никаких трещин и зазубрин, заусениц и торчащих ниток. Всё скроено по лекалу.

Замечательно.

До такой степени, что подбирается тошнота. Человека начинает тошнить человеком. В человеке человек на человеке человеком погоняет.

И хлещет из пасти блевотина.

Блевотина из плохопереваренной человечины и человеческого. Самоизвержение. Самоопустошение.

Но вокруг-то ничего другого и нет.

И человек какое-то время ходит вокруг своей блевотины, думая, что ну вот же, вот! я очистился! я готов к принятию новой, свежей пищи, другой, не такой, как эта, как этот мир, как этот я, как эти вы, нет! Я готов к другому миру, к другим вам и другому себе. Я готов! Ведь не может же быть, чтобы всё было так, не может быть, чтобы не было чего-то другого, не может быть, чтобы был только абзац, один абзац, без книги. Где-то есть книга, где-то есть что-то!

Но ничего.

Ничего нет.

Кроме человека и его блевотины.

Конечно же, человек бунтует; конечно же, он отрицает, негодует, ищет виновных.

Но нет никого. Только человек. Никто не виноват.

И кушать хочется. А рядом – лишь блевотина. Человеческая блевотина.

И человек смиряется. Он винит себя.

Должно быть, это я такой. Это я что-то не так понял. Мне привиделось, померещилось. Спьяну, сдуру. Нормально ведь жил, нет? Да и не всё так уж плохо. Просто? Ну и хер с ним, что просто, где просто – там ангелов со сто, так ведь?

И вне себя от голода, отчаяния и помешательства, человек набрасывается на свою блевотину. Начинает пожирать её горстями, лакать, как истомившийся жаждой пёс воду, всасывать в себя, как заводская труба, все мельчайшие частички, самые крошки преждеизблёванного.

Он радуется, он ликует, он набивает свою пасть, он счастлив.

И поглотив всё, в бессилии валится на землю, поглаживая свой живот.

А позже начинает думать над более подробным оправданием содеянного. Но ему ничего не приходит на ум, кроме банальностей – как-то жил раньше, проживу и дальше.

Но раньше – уже нет. А дальше – еще нет. Есть только он, с набитым блевотиной брюхом. Блевотиной самого себя и своего мира, блевотиной простоты и заурядности, что вдруг ни с того, ни с сего открылись ему.

И человек понимает, что жить – это и есть блевать. Всё время, всегда, до самой смерти. Что просто не существует другого определения слова жить. И он обречен на это.

Ведь назад уже дороги нет. То, что познано – не вытравишь ничем.

И вперед идти – некуда. Книги нет, есть лишь только этот абзац, который он знает наизусть, вдоль и поперёк.

Отвратительный, мерзкий, банальный, заурядный, пошлый, ничего в себе не содержащий, ничего не значащий абзац, глубиной с необъятный космос и длиной с бесконечное бытие.

И человека опять тошнит.

Так он и существует в этом круговороте блевотины.

Ecce homo.

Лучше не знать и оставаться свиньёй в загоне. Ведь тогда дерьмо и грязь будут вовсе не дерьмом и грязью, а естественной средой обитания.

Лучше жить по-свински, а человека оставить этим охочим до блевотины романтикам.

Грустновато как-то, да?..

Такая вот, вроде бы, безысходность даже, что ли.

Тоска, куда ни глянь…

Но эй, человек, слышь чё скажу?

Подсаживайся ближе.

Да ближе, ближе, не бойся.

Слушай, а ведь мы можем с тобой немного… как бы это… сыграть!

В деятеля или зрителя.

Вот я, например, зритель, но ты вполне себе можешь быть и деятелем, если кишка не тонка.

И самое интересное, для этого ничего особо делать не надо. Другие человеки всё сделают за нас, нам же останется только примерить личину.

Посмотри на человеков, человек.

Да нет, не с позиции этой бля*дской простоты, заурядности или чего там тебе еще открылось.

Посмотри поуже. В перспективе.

Что там в будущем, человек? Что день грядущий нам готовит и каким он может быть?

Я тебе так скажу: мы можем стать свидетелями уморительного спектакля. Да мы уже в нем!

Ком несется с горы и дальше будет только нарастать. Представление будет грандиозным!

Для простоты(!) и без преамбул перейдем к сути.

Выбери сторону. Обязательно очертись ещё более ясно и конкретно. Того, что в тебе есть – мало. Надо упроститься до вещей примитивнейших, скажем, до принадлежности к определенным религиозным организациям, политическим течениям или социальным слоям. Но вместе с тем быть как бы над всем этим. Быть внутри и вне одновременно. Помнить, что это личина и не заигрываться, а просто наслаждаться процессом.

Можно сказать, что глобально нынешний мир, как и все предыдущие миры, поделен на два лагеря: тех, кто за старое и тех, кто за новое, ретроградов и прогрессистов, у кого капуста в бороде и у кого дилдак в заднице, консерваторов и либералов.

Отлично!

Стань одним из них.

Нам нет дела до того, что они часто могут меняться местами, смешиваться и являть такие причудливые явления, как заволосевшие консерваторы с дилдаками в бороде или гладковыбритые либералы с капустой в заднице. Это их внутренние заморочки, которые абсолютно ни на что не влияют.

Главное – разделение. И оно есть.

Теперь оцени ситуацию.

Чья берёт?

В нашем случае господа с дилдаками явно одолевают бородатых бар.

Суди сам: окна овертона расшатаны так, что того и гляди их сорвут с петель, институт семьи, брака, традиционных ценностей и прочей милоты скоро рванёт, как на пороховой бочке, лгбт-движение, блм, феминизм и иные шалости громоподобной поступью шагают по земному шару. Индивидуализация, атомарность, стирание гендерных границ, разрушение патриархального уклада, уход в виртуальную реальность, маячащий где-то невдалеке искусственный интеллект, возможность производить детей вне человеческой утробы, клонирование и прочее, прочее, прочее – всё это настолько идеально, настолько филигранно подрывает устои дряхлой, уходящей, зае*бавшей уже всех эпохи, что сомнений быть не может – прежний мир обречен. Традиционализм терпит крах.

Замечательно!

Было бы глупо не воспользоваться этим в своих целях.

Ведь для нас важна игра!

Напряжение между двумя враждующими лагерями растет, пропасть велика и непреодолима. Одни хотят запрещать, другие дозволять. Но!

Но!

Проблема в том, что и дозволять, и запрещать они хотят не тотально! И это плохо.

Скажем, одним из них достаточно официального разрешения на проведение парадов, а иным официального запрета на усыновление детей участниками этих парадов.

Это не тотально, это не интересно, это скучно и ни к чему не приведет, кроме того, что два стада баранов будут стоять друг напротив друга и грозно поблеивать.

Дихотомию запрещено/разрешено надо снять в пользу второго и сделать его тотальным.

Почему в пользу второго? В силу объективных причин. Просто потому, что те, кто радеет за второе нынче на коне. Так пусть же хапнут по полной.

Но что первые?

Конечно, некоторым из них можно объяснить это так: разбирая преграды на пути волны, мы просто даём ей быстрее схлынуть, после чего можно будет заново отстроить свои дома и вернуться к былому образу жизни, ведь уклониться от нее все равно не получится.

Но лучше никому и ничего не объяснять.

Ни первые, ни вторые, ни их идеи, ни их ценности для нас никоим образом не важны. Важен сам процесс. Важна игра, которую можно запустить.

Впрочем, первым также стоит всё разрешить. Может быть, не сразу, спустя какое-то время. Когда вседозволенность у вторых войдет в полную силу, наберет обороты, превратив их в перемалывающий все на своем пути огромный жернов.

И тому, кто просит у тебя рубашку, отдай и верхнюю одежду.

Разрешить всё.

И не просто то, чего они требуют, а дать в десять раз больше, чем смогут унести. Завалить, засыпать свободой.

Обжигающее, пьянящее, леденящее кровь в жилах, блистательное в своей монументальности «МОЖНО».

Но и этого мало. Крайне мало.

Нужно прославить то, что было под запретом. Вымаливать прощение у запрещенного прежде. Устанавливать ему памятники, мемориальные доски, каяться перед ним в слезах и соплях.

Ты хочешь провести парад? Просто парад?

Нет же, нет! Возьми больше!

Возьми семью, права, детей, все льготы, какие только есть. Мы установим тебе и таким, как ты памятники во всех городах, деревнях и сёлах. На каждой замызганной улочке будет возвышаться бюст в твою честь и честь таких же, как и ты.

Мы будем устраивать еженедельный плач покаяния. Мы будем умолять о прощении и расцеловывать твою, какой бы она ни была, жопу, умиляясь великому духу свободы и вседозволенности.

Ты хочешь купить пистолет? Дадим танк!

Ты хочешь покурить чего-то эдакого? К твоим услугам сотни шприцей со всевозможными инъекциями.

Ты хочешь говорить, что вздумается? Мы предоставим тебе трибуну на центральной площади столицы. Мы силой сгоним людей, чтобы они слушали тебя.

Мы перепишем учебники, возвеличивая всех угнетенных, призывая детей брать с них пример и утверждая, что это не просто нормально, а единственно правильно.

Каждый некрофил получит в свое распоряжение личное кладбище. Каждый зоофил – зверофирму. Все самоубийцы – прайм-тайм и прямые эфиры центральных каналов. Все геи и лесбиянки – не просто семьи, а гаремы, в которые, если понадобится, людей приведут под страхом смерти.

Все угнетенные будут возвеличены и последние станут первыми!

А бородатые посидят на цепи. И не просто посидят. Их принудят к тому, чтобы они на все это смотрели и, по крайней мере, делали вид, что счастливы, что искренне приветствуют приход новой эры, эры вселенской свободы, эры всемирного «МОЖНО». Пусть хотя бы внешне, но они примут этот новый мир.

И тогда цепи с их шей спадут. Великое «МОЖНО» распахнет свои объятия и для них. Всю патоку, весь мёд, весь сахар мы выльем и на их головушки тоже.

Возвеличим, опоём, окружим великим вниманием, признаем их ценности.

Не забывая, разумеется, и о первых.

Все они должны захлёбываться небывалой свободой, все они должны быть ею ошарашены, выбиты из седла.

Они должны погрязнуть в пучине любви и неги так, чтобы их пасть сводило от приторного вкуса.

Свобода, вседозволенность, «МОЖНО» делают из людей послушных собак куда более эффективно, чем бесконечная муштра и запреты.

Они сделают из них нечто большее на первых порах. Они превратят их в эмоциональных кастратов.

Всех их поглотит пучина самолюбования, самоуслаждения, самовозвеличивания. И когда на улицах городов крёстные ходы будут пересекаться с гей-парадами – не будет никакой ненависти, никакой вражды, никаких стычек, ведь и те и другие знают, что они – великая ценность, они правы, они единственные и неповторимые, ведь мы убедили их в этом. Мы убедили их в огромном их для нас значении. Мы попросили прощения у всех и за всё, мы преклонили колена перед всеми. Все получили всё. Всем сестрам по серьгам. И сверх того – сотни сундуков чистого золота. Мы завалили их великим «МОЖНО». Их маленькие болотца больше не болотца – оазисы. Трупы их умерших героев эксгумированы, забальзамированы и украшают центральные площади городов. Про них постоянно говорят, их всё время ублажают, им всё время льстят, им заглядывают в рот, просят у них прощения, дозволения обратиться, всячески прославляют. И дают, дают, дают!

Дают не в меру, а больше, гораздо больше.

Всем можно всё!

Красная икра вкусна и желанна лишь тогда, когда она находится на прилавке магазина, в маленькой баночке и по большой цене. Но когда у тебя ею забит весь холодильник…

Нет, у них не будет претензий друг к другу. И даже наши былые шалости по отношению к одним из них будут забыты.

А что же мы?

А мы должны продолжать!

Не оскудеет рука дающего. И мы должны давать.

По старой схеме. Заваливать.

Унижаться перед ними, пресмыкаться, ползать на коленях, рвать на себе волосы от горя, что не можем дать больше.

Мы должны их потрясти. Они должны содрогнуться от созерцания нестерпимого блеска «МОЖНО»

Нестерпимого.

И однажды…

Вот оно!

Однажды они робко скажут «довольно».

А мы не слышим. Мы наваливаем и наваливаем, раздаём всё, что можно. Сняли с себя не только последние трусы, но уже содрали кожу и вырываем мясо.

Они скажут громче.

Не слышим.

Они крикнут.

Не слышим.

Они возопят. «Довольно! Довольно! Довольно!»

Не слышим. Не слышим. Не слышим.

Даём, даём, даём.

Горстями, пригоршнями, мешками, кучами.

Даём.

Они зайдутся в истерике!

«Хватит! Всё! Нам больше не надо!»

Дайте им больше! Еще больше! В сто раз больше прежнего!

Они бьются в припадках, они умоляют остановиться, они уверяют, что больше не вынесут.

Ах, какое сладостное, какое золотое время тогда наступит!

Ведь и одни, и вторые будут постепенно сходить с ума!

Великое «МОЖНО», всемирная свобода, свирепая вседозволенность разорвут их в клочья!

И они возненавидят себя и себеподобных!

И придут к нам, и уже сами будут ползать на коленях, и умолять вернуть всё как было.

А мы не слышим. Только даём и даём. Даём и даём.

И тогда уже они будут рвать на себе волосы и одежду. Уже они обвинят себя и своих во всех смертных грехах. И начнется великая бойня, великая резня, великое самоуничтожение.

Не первых вторыми, и не вторых первыми, а первых первыми и вторых вторыми.

Геи будут громить гей-парады, будут требовать запретить однополые браки и вернуть институт традиционной семьи, а православные активисты посбивают все кресты с церквей, пожгут все иконы и проклянут крестные ходы во веки вечные, слёзно моля всех пластических хирургов страны отрезать им половые органы и поменять пол.

Свои будут рвать и метать своих же. Первые – первых, вторые – вторых.

А потом они ринутся друг к другу, ринутся с великой надеждой, с великой страстью. Первые ринутся ко вторым и будут убеждать их, как же они, вторые, были правы, и как же неправы были первые. А вторые будут убеждать первых в обратном.

А после всё это перерастёт в ожесточенный спор, ещё позже – в остервенелую драку, ещё позже – в повальное истребление всех и вся.

А мы будем стоять рядом и накидывать. Накидывать, накидывать, накидывать.

Давать, давать, давать.

Грызите друг друга, человеки! Рвите на части!

Это ваше.

Оно всегда было вашим.

Вы получили то, что хотели вы – свой мир.

А мы получили то, что хотели мы – свою игру.

Каково, а?

И ведь всё так и будет.

А главное – ничего для этого делать не надо.

Надо угождать, соглашаться, льстить и не бояться давать.

Всем и со всеми.

Иное слово весит больше килограмма золота. Особенно для падких на него, слово, ушей.

А человечьи уши без слова не могут.

Они все до него чрезвычайно охочи.

Одарите человека словом и он одарит вас своей никчёмной жизнью(чего нам вовсе не нужно), своей игрой в вашем спектакле(чего мы страстно желаем).

Что там будет дальше у них? У человеков?

А всё то же.

Одно и то же.

По кругу.

Ведь круг – это их.

Кольцо.

Замкнутость.

После великого «МОЖНО» и блистательного хаоса, вызванного им, придет тот, кто «железной рукой» насадит великое «НЕЛЬЗЯ».

И не просто придёт. Его будут звать, алкать, в конце концов разыщут и умолят взойти на всечеловечий трон.

Тогда уже не будет ни первых, ни вторых, будут просто человечьи ошмётки, которым удалось выжить после бойни свободы.

Их закуют в цепи, наденут намордники и опять разделят на первых и вторых. На угнетаемых и угнетателей, бритых и бородатых, прогрессистов и ретроградов, либералов и консерваторов. И они опять взвоют. И среди серых полей великого «НЕЛЬЗЯ» постепенно взойдут ростки великого «МОЖНО».

И всё повторится вновь.

Вновь.

И вновь.

Круг.

Никогда не заканчивающийся круг.

Их круг – наша игра.

И это замечательно.

Это чудесно.

Спектаклю нет конца.

Игра – бесконечна.

Ряд масок – нескончаем.

И ты, вдруг пригорюнившийся от простоты своей и всех вокруг, от простоты человека и бытия, узри, каково это на самом деле – быть человеком.

Быть человеком – быть вещью, быть предметом, быть объектом, слугой, исполнителем, заключенным, грязью, тряпкой, мусором, посмешищем, швалью, блевотиной.

Быть человеком – невероятно уморительно.

Для нас.

Ведь человек – личина.

Маска.

Одна из.

Маска отыграла своё.

Время примерить новую.

Далее.

Никаких огней. Никаких бурь.

Но и никакого спокойствия.

Далее.