Машинка снов и Жозефина

1

Мне все чаще казалось, что моя жизнь похожа на эпизод одного довольно старого фильма. Я не хочу приводить его полностью, в этом нет никакого смысла, тем более что я совершенно не обладаю даром к пересказу. Мне бы хотелось, скорее, высказать его суть, по дороге покрыв его н-ным количеством собственных ассоциаций ибо так работает мой ум: он ничего не выдает в чистом виде.

Так вот: мужчина, плотно прижавшись кончиками ботинков к выступу в стене проходит мимо нескольких закрытых для него дверей за которыми что-то происходит. Об этом он проведывает бесцеремонно прижав свой глаз к замочной скважине.

Все, что мы узнаем, оказывается обнаруженным в каком-то смысле благодаря нашей дерзости и наглости.

Точнее я не могу сказать, что мы вообще что-то узнаем. Мы скорее подглядываем действительность. Мы живём так, точно слушаем музыку, песню на незнакомом языке. Она может нам нравится или не нравится. В какой-то момент мы можем даже вообразить, что мы понимаем смысл, но это прекрасное предположение не бывает истинным.

Итак, заглянув в первую замочную скважину мужчина увидел...

Несколько рук, несколько розовых пляшущих платков, движения тел, совершаемые ими пластические комбинации и ткани. Море, множество тканей. Руки приводили их в движение и они, по природе бесформенные и слепые, приобретали нечто похожее на форму. Иллюзию формы. Форму, созданную одним только движением. Если вдуматься удивительнейшая вещь: формы разрушались и создавались вновь пока шла музыка.

К краю сцены приставлена широкая лестница. На ступеньках её стояли белые манекены на которых в беспорядке висели куски все той же розовой ткани. Чуть поодаль, в глубине сцены, находились белые скульптуры, совершенно обнаженные в физическом смысле: одежда их была лепная.

Комбинация танца хороша. Очевидно здесь поработал мастер. Но девочкам немного не хватало раскованности. Солистка слишком собрана и напряжена во взгляде и это при том, что ее мягкие руки уже все знают. Точно руки ведают свой талант, а голова ещё нет.

Когда музыка кончилась, девочки стали разбредаться, беспорядочно двигаясь по сцене. Невозможно было угадать, что они в данную минуту делали. Точно музыка кончилась а вместе с нею кончился и настой, лад. И все разладилось. Солистка рассеянно посмотрела на маленькое окошко света, которое было где-то далеко, наверху, а затем медленно отвела от него взгляд, точно пытаясь переключиться, понять, что происходит вокруг.

В какой-то момент мужчине показалось, что их взгляды встретились и хотя он не мог видеть своих глаз, ему почудилось, что его собственный взгляд должен быть точно таким же. Все это длилось не более секунды, а вернее даже намного меньше, секунда это ведь так долго, так ...

И вот не успели мы произнести эту напыщенную фразу как она прошла, а я говорил что это долго.

Слова похожи на телегу, нагруженную кучей всякого мусора. Чтобы что-то было высказано, необходимо сначала всю эту кучу перебрать...

Поэтому в наше время люди общаются в основном взглядами и почти совершенно не пишут книг. После их постепенной отмены некоторое время популярностью пользовался классический кинематограф, который, благодаря относительно высокой скорости передачи зрительной информации, считался более удачным средством выражения идей и мыслей в современном мире. Однако же после, по мере того как люди все больше интересовались своим внутренним миром, кинематограф был заменён машинками по записыванию снов.

Как известно, то, что мы помним о своем сне, не есть самый этот сон, а есть лишь бледное о нем представление. Это знали и до машинок. И тем не менее их изобретение а также дальнейшее производство и распространение вызвало интерес огромный и даже некоторого рода изменение в образе жизни людей. За чашечкой утреннего кофе смотрели теперь сны. В метро по утрам смотрели сны. Меньше стали играть в компьютерные игры. Людей все труднее было чем бы то ни было удивить. Люди все меньше понимали, что такое «я». Концепция я стала терять свою актуальность. "Я"застилалось удивлением от увиденного. То, что по утрам показывалось на экране прибора с дневным «я’’ увязать было невозможно. Все эти перепады сюжетов, слоев сознания, красок... Это сложно объяснить. В наш век мы почти не пользуемся языком для выражения мысли. Язык, конечно, у нас остался, но это теперь, скорее, что-то очень бытовое. Он используется для передачи простой информации вроде: мама я ушел на работу. Я съел яблоки. Омлет сгорел, я его выбросил. Язык остался для выражения предметной информации. Всем давно надоело ломать его для выражения абстракций. Для этого люди теперь рисуют. То, что абстрактно, люди рисуют. Оказывается через картинки намного проще общаться. Нет необходимости в том, чтобы через время тянуть бесконечную телегу слов.

Благодаря машинкам и «кину снов» люди научились лучше работать с изображением.

*

Мужчина посмотрел в глаза девочки. Физически их уже не было перед его взором, но они все ещё были перед его внутренним оком. Ему стало очень неловко. Точно он заглянул в бездну, в пустоту. И этой пустотой был он сам. И не мог здесь помочь даже утренний кинематограф, который всех нас делал такими глубокими перед самими собой. Ничто не могло здесь помочь.

*

И вот уже девочка перебирала ткани. Мягкие ткани цвета чайных роз. Без музыки они теряли смысл, превращаясь в беспорядочную жалкую висячую массу в ее руках.

Смысл это настрой. Лад. Музыка. Он никогда не в вещи. Он в чем-то невидимом, из чего организуется какое-то единое движение. Это философский смысл танца. Теперь это знают все. Танцы по этой причине стали чрезвычайно популярны. Говорят, что они помогают приблизиться к пониманию мироустройства. Теперь все кому ни лень танцуют. Едва ребенок подрастет, как мать ведёт его на организованные танцы. Дискотеки и всякая беспорядочная белиберда в этом роде теперь совершенно не в моде. Люди сами перестали туда ходить так что нет ничего удивительного в том, что они постепенно позакрывались.

И все же...

Все же мне кажется нам стало недоставать спонтанности. Это странная, труднообъяснимая вещь. Каждое утро мы вглядываемся в хаотическое движение наших снов, а тем не менее именно ее, спонтанности, все больше и больше недостает. Вдоволь наглядевшись сумятицы в утреннем кино, в жизни мы лихорадочно ищем сцепок, связок, которые скрепят мир, не дадут ему развалиться. Я уже сказал, какие теперь танцы и какая «философия» за этим стоит. Мы испугались. В этом никто не признается, но мы испугались.

Теперь вы знаете, что увиденная мужчиной картина в замочной скважине не была чем-то необычным в своих вещественных, материальных проявлениях. Он увидел обычнейшее в наше время дело: урок организованных танцев. Однако же чтобы увидеть нечто необычное в привычной картине, нужно посмотреть на это если и не совсем запрещённым, то как минимум не вполне привычным образом: например через замочную скважину.

Взгляд девочки солистки и без того, быть может, когда-нибудь привлек бы его, но скважина дала нечто вроде фокуса, а страх быть обнаруженным обострил его внимание. И что же он там увидел? Пустоту.

Мужчина отшатнулся от двери точно что-то его выбило. Казалось он не хотел ничего понимать. Мимо по коридору шла маленькая девочка. Она удивлённо посмотрела на мужчину и сказала:

— Дядя, ты чего?

Ей стало смешно от собственного вопроса. Мужчина заметил в ее руках скакалочку.

— Эта ещё не подглядывает в щелки и не смотрит кино, — подумалось ему. Она все перепрыгивает.

Девочка громко смеясь удалялась со своей скакалочкой, попеременно меняя маленькие ножки, которыми она через эту скакалочку перепрыгивала.

Сначала люди считали, что то, к чему мы приходим с трудом, путем максимального обобщения до голой формы, применимой в самых разных сферах, это «то» и есть истина, бытие. Возможно в этом была какая-то правда, сегодня об этом невероятно сложно судить.

Затем люди стали искать истину в своих собственных ощущениях, через внимательность к ним. Они отсекали культуру, то, что считали ее мусорными наслоениями, говоря, что человек усваивает культурные конструкции в виде готового корма прежде, чем начнет мыслить сам.

Вдоволь насладившись спонтанными проявлениями своего я сначала через набравший небывалую мощь сюрреализм, а затем и через утренний просмотр снов, люди решили, что и это не даёт им нужного понимания того, что есть что.

Теперь вся чаще можно было где-нибудь, скажем, на улице или в метро, встретить невероятно спокойного прохожего с рассеянным выражением лица. Это было довольно странное для прежних европейских людей состояние, которые на языке новой расхожей концепции можно было выразить как «состояние наполненности чем-то, что, не являясь бытием, не является в то же время и мусором». Впрочем, я шучу, называя это концепцией. Да и сама эта мысль не была тогда выражена в слове. Помнится, кто-то сумел её нарисовать...

Может и есть какой-то смысл в том, что она скажет через скакалочку, — усмехнувшись подумал мужчина. Во всяком случае это неглупое в символическом смысле занятие. У нас у всех точно есть веревка, всегда одна и та же веревка, через которую мы перепрыгиваем то одной, то другой ногой. Так нужно чтобы передвигаться. Если прыгать обеими ногами сразу, движения не будет. Возможно, разумеется, движение вперёд и вовсе без скакалки, но, по-видимому, человечество об этом еще не догадалось и вот уж сколько тысячилетий подряд мы все прыгаем и прыгаем. Где-то на заре веков нам кто-то сказал, что для движения вперёд нужна скакалочка. А чтобы при помощи нее передвигаться, нужно менять ноги...

Эта мысль, как часто бывает с метафорами, ничего не объяснила мужчине, зато чрезвычайно его развеселила и он по выступу вдоль стены пошел к следующей двери.

Снова та же процедура прикладывания ока к замочной скважине. Следующая картина: девочка в странной зафиксированной позе подвешена при помощи веревок к высокому потолку. Другая девочка ее рисует. Первая — натурщица. Вторая — художница. С ними в комнате также преподавательница, которая говорит:

— В наше время натурщикам приходится нелегко. В современном искусстве мы сочетаем принципы формы из классики: анатомия, рисование с натуры, пропорции и все такое...

Но мы в большей степени пользуемся воображением...эм... да, воображение художника играет роль.

Очевидно ей очень непросто было выразить свои мысли. Я уже говорил, что речевая культура в современном обществе потерпела значительную деградацию.

То, что она хотела сказать, можно было бы изложить как следующий принцип: реалистичные формы в необычных, непривычных сочетаниях и положениях, выбивающие фон культуры, призывающие по новому осмыслить вещи...

Все это были общеизвестные сегодня толкования. То была истина вчерашнего дня...

Тут мужчина заметил в комнате ещё одну девочку. Она держала в руке тетрадку.

— Мама, — обратилась девочка к учительнице, — можно я почитаю тебе свой новый рассказ?

— Вера, это, конечно, можно, но ты же знаешь, что я против. Сегодня это никому не нужно. Нужно рисовать и учиться танцам. Никто не хочет читать.

На девочку тяжело было смотреть.

Мама сжалилась.

— Читай, — ответила она ей.

2

Все притихли и вроде бы слушали. Хотя на самом деле, конечно же, не слушали.

Мне совсем не хочется приводить здесь весь её рассказ. Я уже говорил, что я неважный пересказчик. Отмечу лишь, что это был типичный текст эпохи упадка письменности. Очень скомканный вначале, точно человек расписывается, точно это неестественный, непривычный для него процесс. Но затем, на этапе выводов, в нем было довольно неплохо обозначено то новое учение, о котором я уже упомянул, сказав, что оно есть «состояние наполненности чем-то , что, не являясь бытием, не является в то же время и мусором».

Она говорила:

«Просто ничего, знаешь. Ничего. И такое глубокое спокойствие ».

Я был приятно удивлен услышать от нее это. Концепция совсем не была новой, это довольно расхожее понимание сегодняшнего дня, через которое мы, конечно же, перепрыгнем через некоторое время по принципу скакалочки. Перепрыгнем, переработав. Перепрыгнем, чтобы двигаться дальше. Но язык... То, что она высказала это словами...

Это было приятно.

В прошлом людям приходилось объяснять что подобно тому как в языке существует понятие «птица», точно так же и в рисунке совершенно не нужно рисовать конкретную птицу, это может быть «просто птица», абстракция. Теперь же люди хорошо видят абстракции в рисунке и довольно неважно в речи. Разумеется есть люди, умеющие и то, и другое, сохранившие прежние навыки, но теперь это стало главным образом уделом специальных профессий.

Мама девочки вздохнула. Вздохнул и мужчина. Возможно им было скучно. Мужчина оторвал око от замочной скважины и побрел дальше вдоль выступа в стене к следующей двери.

Выглядела она точно так же как и предыдущие две. Они были точно копии одна другой. Казалось ничто в них не могло и намекнуть на разнообразие.

Мужчина протер пальцами свой запотевший нос, затем лоб, затем глаз и снова уставился в щелку.

Было очевидно, что увиденное его возбудило, хотя возбуждение это было иного рода, чем тогда, когда он встретился глазами с солисткой. Движения его стали мелкими, немного нервными, но нервозность эта была скорее волнением ожидания, волнением от чего-то, что вполне осознанно. То есть это отнють не была пробивающаяся сквозь внешнее спокойствие нервозность человека, который чего-то не осознает .

Он приоткрыл дверь.

— Жозефина, — раздался его голос.

— Жозефина !

Молодая бледнокожая девушка в светлых одеждах улыбнулась ему в ответ. Она ничего не сказала и лишь махнула ему рукой как бы приглашая

— Войди

Он вошёл.

Она слегка повернула голову в сторону стопочки беленьких фарфоровых чашек, а затем перевела глаз на него. Он кивнул.

Через пару минут она уже выносила дымящийся чай из мелиссы и мяты.

Жозефина знала, что путь в ее ателье не был для гостя простым и потому ей не нужно было допрашивать его как у него дела и чего он хочет. На первый из двух этих вопросов он и не захотел бы дать ей ответа, она об этом знала, на второй ответ не был нужен ей потому что все и так было понятно: нужно успокоительное.

Было бы большим заблуждением считать, что в наше время люди не слезают с костылей поддерживающих психику препаратов. Они, конечно, весьма охотно, как и в прежние времена, используют все, что могло бы помочь успокоиться или же, наоборот, сохранить возбуждение и концентрацию для какого-то дела, но этим все и ограничивается. Никто не ждёт больше чуда ни от каких веществ. Наркотики, например, потеряли всякую ценность. Одна из проходных истин нового века «все, что есть в наркотике, уже есть в тебе» .

Незадолго до презентации машинок по считыванию снов была опубликована статья некого «Иогансона» о том, что так называемые наркотики позволяют задаром, без усилия, присвоить нечто, и что мы и без того можем получить, но путем некоторого усилия, личностного развития. В наибольшей степени этот тезис касался так называемых наркотиков-ускорителей, позволяющих увеличивать скорость мыслительных операций в единицу времени. В то время чтение текстов было ещё достаточно популярным. Эпоха ещё не была столь визуализирована, как теперь. В качестве материала для эксперимента были подобраны 50 человек примерно равного интеллектуального развития которые читали сложные философские трактаты. Сначала они читали их в своем обычном сознании, затем 25 из них стали читать под воздействием наркотика, а 25 продолжили освоение текстов путем усилия. Первое время группа наркоманов была значительно более успешной. Но через 3 года результаты двух групп сравнялись.

Это исследование встретило значительное количество как похвалы, так и критики. Хвалили добрый посыл. Критиковали главным образом за то, что эксперимент проводился только с одним видом наркотиков и на одном типе деятельности, на что Иогансон отвечал, что в обязательном порядке будут вестись дальнейшие эксперименты, но никто ему не верил. Совершенно не известно, были ли у него идеи для последующей работы или же их не было вовсе, однако же помощь пришла совершенно с неожиданной стороны. Со стороны тех самых машинок снов.

Люди стали смотреть сны и увидели, что они переживают в себе все те состояния, которые обычно приписывали действиям наркотиков. Они услышали и звуки цвета, и запахи чисел и ещё кучу всего прежде невообразимого.

«Все, что есть в наркотике, уже есть в тебе».

Теперь с этим никто не хотел спорить. Впрочем, усвоив одну часть теории Иогансона, люди забыли про другую, не менее важную

" Ту, об усилии «

Машинка позволила задаром получить то, что Иогансон также, скорее всего, хотел показать раскрывающимся при помощи усилия.

Мне в каком-то смысле ужасно жаль этого Иогансона. Сказав А, он не сказал Б.

Слава, результат работы пришли к нему без усилия. Его объявили величайшим учёным столетия, избавившим мир от проблемы наркомании, но все как-то упустили тот факт, что он своей работы не доделал.

Впрочем здесь возможны две вещи. Первая, что он сам не был способен провести свой второй эксперимент. Вторая, что мир был готов принять только первый тезис.

Как обычно кроме важных, ключевых вещей, людям запомнились, их впечатлили также некоторые побочные выводы и иллюстрации. Например, все неожиданно массово поняли что такое синестезия. Все теперь стали синестеты.

Пока вы слушали эту историю наш герой неспешно пил чай. У Жозефины в шкафах всегда было два вида чая: успокоительный и возбуждающий. Успокоительный для того, чтобы расслабиться до или после просмотра снов. До просмотра чай принимали чтобы воспринять сон, войти в его колею (сон обязательно нужно смотреть в максимально расслабленном состоянии), а после его пили чтобы расслабиться, если увидел что-то совсем уж странное и непривычное. Иногда после просмотра сновидений принимали возбуждающий чай. Это происходило в том случае, если человека настолько затягивало в мир сновидений, что он словно не мог выйти из него наружу, в жизнь. Бывало и так, что возбуждающий чай пили при банальной передозировке чаем успокоительным. Таким образом, можно было сказать, что мы всё ещё не постигли гармонию возбуждения и торможения, не поняли изнутри как должны в норме работать симпатическая и парасимпатическая системы. Этот вопрос открывал, как минимум, ещё две проблемы.

Первой из них была проблема гармонии.

Это совсем просто и очевидно.

Дальше сложнее.

Чем и как достигается гармония?

Есть ли она результат коллосальнейшего напряжения, некая тугая тоненькая ниточка, волосок, потяни чуть в одну, чуть в другую сторону и ... стоп. Порвалась.

(Лат. concordia discors /discordia concors Разногласие согласного /согласие разногласного)

Или же она есть отстранённость от всего, этакое вселенское успокоение. Что-то обывательски неумное и в то же время глубоко мудрое.

Мы бесконечно, бесконечно далеки от решения.

Быть может это просто разные слои сознания. В какой-то момент мне показалось (впрочем, потом я засомневался) что первый вариант, чуть более простой, но довольно детально разработанный учёными прошлого, суть более низкий уровень. Второй же, таинственный, более высокий. Впрочем, вполне возможно, они не отрицали друг друга. Истина одного уровня и истина другого кажутся противоположными если их грубо сталкивать друг с другом. Внутри своего вектора развития каждая из них кажется правдой...

Когда я говорю о гармонии я не могу не вспомнить и о том,что говорил в самом начале. О бытии. Вы чувствуете эту перекличку?

Я приведу свои же собственные строки.

Строка 1

Гармония результат наряженного усилия.

Строка 2

... люди считали, что то, к чему мы приходим с трудом, путем максимального обобщения до голой формы, применимой в самых разных сферах, это «то» и есть истина, бытие.

Это очень похоже одно на другое.

А теперь

Строка 1

... или же она (гармония) есть отстранённость от всего, этакое вселенское успокоение.

Строка 2

«Просто ничего, знаешь. Ничего. И такое глубокое спокойствие ».

3,4,5

3

Не знаю, разобрались ли вы в моих многочисленных отступлениях или нет. Все же это такие вещи и темы, в которых довольно непросто достигнуть совершенной ясности.

Как бы то ни было, теперь мне вновь хотелось бы вернуться к нашему немного позабытому герою.

Он всё ещё сидит и пьет успокоительный чай со своей Жозефиной. Затем откуда-то (я не понял точно откуда) они достают небольшой лист бумаги. Мужчина начинает рисовать. Он наносит всего несколько линий и точек. Затем ручку берет в свои тонкие руки Жозефина. И выводит ещё несколько линий. Затем наш герой. И так по очереди пока лист не оказывается заполненным.

Очень популярная в наше время игра. Считается, что она помогает выстраивать гармонию и работать с подсознанием.

Наша эпоха, уставшая от бесконечных объяснительных акций прошлых времён, ко всему пытается подойти практически. Гармонию люди теперь рисуют, особенно часто это происходит в семейных парах. Считается, что люди, порисовав гармонию, подсознательно настраиваются на ее дальнейшее осуществление. Не могу не отметить также, что благодаря тому, что практикуется это регулярно, люди осуществляют принцип постоянного возобновляемого усилия, ведь даже гармония на листке бумаги постоянно должна строиться заново...

Видимо не все усилия Иогансона прошли даром...

Это интересно.

*

В наше время языковой деградации занятие это превратилось в один из видов общения. Если прежде люди встречались с друзьями чтобы поболтать, теперь они встречаются ещё и для того, чтобы порисовать. Я не говорю, что мы совсем перестали разговаривать. Конечно же нет. Я даже хочу это подчеркнуть: НЕТ. Но для самого откровенного, личного, потаенного теперь используются не слова.

С изобретением машинок в людях открылась просто удивительная способность к рисованию, прежде совершенно невообразимая.

Теперь все носят с собой блокноты с листами бумаги. В каждом рюкзачке, в каждой сумочке есть блокнот, альбом для общения. Люди рисуют свои эмоции, фрагменты своих снов, свои воспоминания.

Многое можно узнать о человеке и по тому, как он относится к своему рисунку. Кто-то считает свою картинку законченным произведением. А кто-то..

Ого, какую картину я вижу! Наш герой нарисовал что-то в своем альбоме, показал Жозефине, но она, кажется, нанесла одну единственную линию и... эта линия явственно перечеркнула все сказанное на листе. Это сильнее, поверьте, гораздо сильнее простого НЕТ и телеги слов. Твой рисунок сам теперь несёт приченённое ему нет. Сам говорит себе нет.

4

Бюро Жозефины, на которое читатель уже бросил краешек своего взгляда, было частью большого здания, носившего название «комплекс смежных культур». Мы находились на третьем этаже, том самом, который был посвящен непосредственно современной деятельности, такой как организованные танцы и ателье для создания необычных фото, где можно было заказать себе натурщика любого пола и возраста, обладающего изумительной гибкостью и актерским талантом. Здесь же находилась школа позирования, куда детей отправляли с самых малых лет, где они обучались гимнастике, танцам, актерскому мастерству, акробатике и статике. Это было учебное заведение совершенно нового образца. Ничего подобного предыдущая эпоха не знала. Были натурщики в академии художеств, которые часами терпеливо стояли в контрапосте (читай на одной ножке), но больше они, чаще всего, ничего не умели. Зачастую это были люди с улицы, физически заранее совершенно не подготовленные к такой работе. Всему тому, что художникам было нужно, они обучали их, как говорится, по ходу дела. Что же касается их собственного тела, то оно, не привыкшее к высоким статическим нагрузкам, довольно быстро сдавалось.

Были отдельно и актеры, выпускаемые для театра и кино, но никакого отношения к позированию не имевшие. Были гимнасты, существовавшие также для себя самих. Но чтобы все это воспитывалось совершенно сознательно и обязательно все вместе и с той лишь целью, чтобы использовать такого человека для создания фото и рисунков — это было впервые.

Кроме уже обозначенных предметов обучения в программу входили также и другие, никогда прежде не существовавшие. Например «урок гвоздей».

В каждой фотостудии была стена с воткнутыми в нее огромными широко выступающими гвоздями для принятия ломаных гимнастических поз. Урок этот был очень непростым и вводился не сразу, с первого года обучения, а где-то на второй, чаще даже на третий учебный год, когда ребенок уже знал основы пластики и имел базовую растяжку.

Применялись гвозди для разных целей:

1. удержание в течение длительного периода сложных гимнастических поз если человек, например, занимался классическим рисунком.

2. для создания сложной пластической формы, которую просто невозможно представить без гвоздей, например эффект парения, полета.

3. для фото в том случае, если фотограф был любителем и не мог ловить кадр в быстро меняющейся действительности.

Иногда гвозди при использовании в фото с готового изображения удалялись. Иногда же их оставляли, если они могли нести значение. Например в символической картине нашего современника «Полет на гвоздях» знаменитого Кристиана Баха гвозди, как явствует из названия, присутствуют. С появления этого изображения, кстати говоря, и началось широкомасштабное применение гвоздей. Так что это в некотором роде «современная классика». Поначалу людей привлекла глубокая символическая философская мысль, заключённая в этом произведении. Однако же по-настоящему знаменитым оно стало благодаря своей практической идее. Теперь всякий, даже самый неподготовленный человек, мог снимать всю фантастическую реальность своих снов не используя сложную компьютерную программу.

В прежнюю эпоху, до машинок, сюрреалистами были лишь избранные. А для избранных, как говорится, стараться никто не будет, они сами себе господа, пусть осваивают программы.

Однако же после изобретения машинок снов, когда каждый захотел показать, что ему снилось, но отнюдь не каждый был готов работать чтобы освоить компьютерную программу, некоему мистеру Гросс Фига пришла на ум мысль, что можно построить бизнес, организовав студию, в которой всякий может быстро, буквально в срок нескольких минут, заснять почти все что угодно. В этой студии были проекторы с самыми разнообразными видами удивительной реалистичности. Свет также можно было настроить как угодно. С тобой был опытный инструктор, технически великолепно обученный, который по твоему желанию сделает и подберет все что тебе нужно. И был этот герой, гениальный натурщик, гимнаст, акробат, актер и статист в одном лице, способный понимать тебя с полуслова.

Отдельным видом его искусства было также умение работать с тканями. В качестве школьного урока его вводили в последнюю очередь потому что считалось, что здесь необходимо развитое чувство гармонии, которое приходит лишь с возрастом. Перед тем как осваивать этот предмет дети в обязательном порядке проходили основы классической скульптуры и уроки мистера Ллои Марк по абстрактному рисованию под музыку, на которых при помощи авторучки графически передавали движение мелодии.

Считалось, что ткань это особый материал для творчества, который находится между предметным миром и абстракцией. Она может покрывать некой предмет по его форме, но способна также и сама принимать некую динамическую форму, повинуясь только движению. Здесь должно было сойтись все.

Подготовительные уроки на первый взгляд, казалось бы, никак не были связаны непосредственно с тканями. Однако же было бы глупостью их недооценивать. Они служили настройкой. Чтобы пианино играло хорошо, нужно его настроить.

5

Идея Гросс Фига имела огромный успех у современной публики, для которой быстрое отображение сновидческой реальности сделалось насущной необходимостью.

Это был гениальнейший человек века, внимательнейший, разумеется, к собственным снам. Он учел интерес современников в том числе и к организованными танцами, предположив, что они ему часто снятся. Современный человек в своих снах и вправду нередко видит себя и других танцующими. Гросс Фига создал натурщика, способного танцевать и стоять, танцующим, где, когда и как угодно. Он вложил огромные деньги в создание этого человека. И человек этот размножился в огромном количестве экземпляров, став неотъемлемой частью современной культуры.

*

Кое-что, разумеется, мы от этого потеряли. Придя в ателье человек многие вещи находил готовыми, и это в некотором смысле ущемляло его, сковывало. Культура, хочешь ты того или нет, это всегда некие рамки. В данном случае рамкой служил общепринятый способ выражения самого, казалось бы, прежде невыразимого. Люди открыли мир снов (пусть хоть и через машинку) чтобы наконец стать свободными, индивидуальными, неповторимыми. Первые сюрреалисты создали свое искусство чтобы удивить, шокировать, разорвать привычные связи и посредством этого пробиться к первозданным смыслам. Но последующая культура, сделав это явление, а главным образом способ его выражения, массовым, точно сожрала его. Некоторые люди всерьез теперь думают, что культура величайшая пожирательница всех времён, великая опошлительница. Многие неглупые люди просто возненавидели Гросс Фига, считая, что именно он все опошлил.

Другие же, чуть более умные, видели, что это всегдашний закон мира и лишь печально покачивали головами.

— Это время, — говорили они, — время не даёт нам остановиться. Люди считают, что они все должны перерабатывать быстро. А быстро это ателье Гросс Фига. При наличии такой потребности Гросс Фига просто не мог не появится. Это такая суета такая...

— Они все ещё не могут воспринимать, — говорила Жозефина в минуты просветления.

*

Роль Жозефины в новом театре снов была более чем скромной. Худенькая бледненькая девушка занималась уборкой комнат и декораций после съёмки а наш герой был ее частым гостем с этажа кино.

Ввиду того, что кино сейчас почти не снимали, а если и снимали, то большим спросом оно не пользовалось, человек он был очень и очень материально необеспеченным.

В часы перед работой он часто пил чай с Жозефиной.

Сегодня в своей утренней беседе наш герой отчасти нарисовал, отчасти рассказал Жозефине, что в его жизни произошла великая радость. Его съёмочная группа будет работать над редким в наше время классическим кино. Кино это, конечно, нельзя было бы назвать очень радостным, зато классическим а, соответственно, и редким в наше время оно было совершенно точно .

Наш герой очень любил классическое кино.

6

Основным пафосом новой эпохи было то, что человек наконец увидел, что называется, почти вживую, как в сновидческой реальности воссоединяются предмет и сознание о нем. Обыватель, впрочем, не слишком об этом задумывался, однако же немногочисленные оставшиеся в живых философы были в восторге. Прежде возможность такого восприятия хоть и была обозначена как вероятная и даже воспроизведена до известной степени сюрреалистами, все же подвергалась сомнению как существующая в реальности. Теперь же все скептики успокоились и свыклись.

Всем ужасно надоело сознание зеркала. Надоело все видеть как через зеркало. Как однажды выразился некий Маре Андри «Даже самого себя, свое физическое тело для того, чтобы воспринять его как целое, человек должен увидеть через зеркало.

Под зеркалом здесь воспринималось, кажется, восприятие как оно входило в следующую цепочку: Есть предмет. Есть я. И есть мое сознание (восприятие) об этом предмете. И это зеркало.

— Я совершенно не понимаю, что изменилось, в чем весь пафос, — думал наш герой во время утреннего чаепития, когда Жозефина в очередной раз рисовала зеркало. Может я очень глуп. Они наконец получили реализованным изображения своего зеркала. И на этом все .

А вот и не все. Выступая в роли воспоминания изображение на машинке строило новую цепочку, где восприятие (сознание) само начинало выступать как предмет, появлялось сознание этого сознания и, как всегда, оставалось ещё какое-то я. Зеркало же опять появлялось.

Оно было неизменным составляющим дневного сознания. Мы могли сколько угодно радоваться тому, что во сне все иначе, однако же как только мы просыпались, машинка наших снов становилась по отношению к нам внешним объектом.

Это удивительно, невероятно, но по отношению к нам самим она действительно была не наша. Это переживание было диким и странным, во многом неосознаваемым. Но оно было. Люди подспудно его чувствовали. Просматривая свои же собственные сны они точно оставались чужими самим себе.

Они что-то слышали про Маре Андри но, разумеется, мало кто прочёл хоть одну его книгу полностью и попробовал вникнуть в суть дела. Однако же и этого где-то кое-как слышанного было достаточно, чтобы сознание зафиксировало невнятно романтический образ: Зеркало.

Каждый, хоть и не осознавая этого ясно, все же чувствовал: экран аппарата снов чужд мне. Мне такому, каков я когда я проснусь. Отсюда этот ужас, все эти таблетки и травки с успокаивающим и взбадривающим эффектом.

Зеркало. Этот образ в своих вещественных проявлениях встречался все чаще. Люди любят изображать символ того, что их беспокоит. И в прошлые эпохи бывало такое, что люди, не понимая чего-то, бродя точно в тумане, производили на свет какую-то вещь, предмет, которая должна была как- то отображать это непонимание.

В наше время этим предметом было зеркало. Все вроде бы знали о чем это, но никто не смог бы сказать или показать. Поэтому ему предписали заведомо глубокое значение и всякий с этим соглашался.

Зеркало.

В наше время немало скульптур с его участием: зеркальные пластины направляются друг на друга, образуя бесконечные проходы; делаются стеклянные скульптуры в облике человека с зеркальными пластинами внутри. Популярно также колотое стекло, на заводах выпускаются фигурки уже заранее и специально поломанные. В конторах, в офисах, везде развешены зеркала.

Люди создавали предмет, символ своего глубокого переживания для того... чтобы от него отделаться...

Однако же не все люди были таковы. С некоторого времени, например, огласила свое существование «секта переживающих» очень опасная и тревожная для общественного спокойствия. Ее представители, возбужденные все тем же чувством отчуждённости между собой и тем, что они видели в машинке, требовали от своих последователей, боготворящих сновидческие фильмы, реально переживать отображаемые в них картины. Это было страшно. Многие видели в этом намеки на возвращение наркомании. Ведь наркотики были проторенной дорогой к такого рода переживаниям.

-

.

7,8

7

Жозефина была девушка обыкновенная, но в своей обыкновенности очень приятная. Каждое ее движение было шедевром. В ней была какая-то редкая свобода тела.

Бывают такие странные люди, которые даже в пропасть катятся с мягкой непринуждённостью. Не с грубым смехом, наотмашь, а как-то тихо, спокойно, с каким-то совершенным принятием.

Жозефина в пропасть не катилась. Но тем не менее она была из таких людей.

Казалось в этом мире ей ничего не было нужно, она не говорила ему ни своего да, ни своего нет. Подчас она совершала довольно странные поступки, совершенно противные принятому поведению, но делала это без всякого вызова.

Родители с удивлением глядели на отсутствие всяких попыток получить профессию, стать успешной, найти хорошую работу, улучшить свою жизнь. Однако же совершенное спокойствие дочери, исходящее от нее точно теплой, приятной, мягкой волной, закрывало им рот, точно давая понять: здесь не место вопросам. Здесь все уже хорошо.

Жозефина не обладала ничем особенным. Она не рассказала бы вам интересных, увлекательных историй, она не была учёной, она не была одарена ни артистически, ни физически. Я думаю многие люди сказали бы о ней, что она ничто, приняв во внимание ещё и тот факт, что она, казалось бы, совершенно ни к чему не стремилась. Это была просто девочка. Она что-то там себе рисовала, но в наше время этим никого не удивишь. Она рисует как раньше разговаривали. Не более.

Почти каждый день она приходит сюда, моет пол, меняет декорации, причем меняет чисто технически, просто приносит то, что ей говорят. В ее работе нет ничего ни творческого, ни умственного. Её родители считали, что на такой службе любому человеку с хоть каплей мозгов можно и задохнуться. Однако же, кажется, к Жозефине эти слова не имели отношения.

Она же не тупая совсем уж, — недоумевала маменька Жозефины. Зачем она там? Отчего не найдет службу лучше? Я её не понимаю.

«Тупой совсем» Жозефина не была, как не была она и умной. Ее странное равнодушие ко всему было, кажется, вызвано тем, что она не искала развлечений.

Наверное это ее самое удивительное свойство, — думал наш герой. Где вы ещё встретите человека, который не ищет как себя развлечь. Люди ищут развлечений, развлечений... Так говорил во всяком случае господин Паскаль.

Развлечение... То, что заполнило бы вечно проваливающуюся яму внутри нас. Пустоту.

Жозефина это обыкновенность без банальности. Так, возможно, сказали бы в прошлые времена. Сейчас говорят мало, но это не значит, что не чувствуют. Некоторые замечали это в Жозефине. Те, у кого были глаза, это видели и, раз увидев, удивлялись и не могли забыть.

— Инопланетянка, — думал наш герой о ней.

После чаепития он обычно отправлялся в свою студию. Сегодня же он явно никуда не собирался.

Он всё ещё сидел за столом и глядел на Жозефину.

На улице Жозефина всегда носила мягкие светлые одежды. В них же она пила свой утренний чай с нашим героем. После она меняла их на серый костюм уборщицы.

Вдруг, нежданно-негаданно ибо ничто этого не предвещало, наш герой достал фотоаппарат.

— Жозефина, я тебя сфотографирую, — сказал он ей.

Жозефина ничему не сопротивлялась.

— Вот здесь серая стена с трещинами. Будет интересно. Твое лицо и они.

Жозефина встала возле серой стены с трещинами. Лицо ее выражало спокойствие и было совершенно расслаблено. В нем не было ни улыбки, ни грусти. Ничего не было в лице Жозефины. Но оно было живое.

Наш герой сделал несколько снимков.

Эти будут черно-белые, — подумал он.

А теперь накинь на себя этот дикий розовый шарф. Розовый Скиапарелли. Вот так, да. Встань теперь туда.

Жозефина встала куда нужно.

— Отлично.

Ещё несколько снимков. Теперь уже цветных. Белое платье, розовый шарф, огромная шляпа с перьями. И снова совершенно живое лицо, в котором ничего нет.

Это очень и очень интересно. Нужно показать это нашему режиссеру. Мне кажется, она подходит на роль. Нам нужна девушка, которой идёт всё. В ней это есть и физически (потому что она блондинка и может хорошо выглядеть и в светлых, и в контрастных одеяниях) и как-то внутренне... Внутренне тоже.

Жозефина спокойно сделала все, что он от нее хотел. Сделала совершенно то, что ему было нужно. Без всякого старания, без всякого усилия.

Ни во время, ни после завершения съёмки она не задала ему ни единого вопроса.

В тот же день снимки были отнесены главному режиссеру. Ещё через день кандидатура Жозефины была утверждена на главную роль в фильме.

Жозефина ничему не сопротивлялась и на все соглашалась. Это была совершенная модель. Ее не пугали никакие сцены. Она была открыта любому опыту.

Выражение ее лица большую часть фильма не менялось. Лишь несколько раз ее попросили показать ужас и она без особого труда показала ужас как будто она всё знала об ужасе. Когда же ее ни о чем не просили она была просто Жозефина, но именно это и нужно было главному режиссеру.

Она не была среди тех, кто пришел отбираться на роль и что-то играл. Ее взяли потому что она была Жозефина.

И она была просто Жозефина.

— Она просто поразительна, невероятна! Это находка! Находка ! — говорили восхищённые зрители фильма.

На первый фильм пришло совсем немного народу. Все-таки классические несюрреалистические фильмы были не в моде. Но после удачной премьеры народ потянулся.

Девочка победившая пустоту. Инопланетянка.

Так, возможно, назвали бы ее люди, сохрани они способность выражать в словах свои эмоции. Они же никак ее не называли. И от этого восторг становился ещё сильнее. Это было загадочно, притягательно, обворожительно.

Находились, разумеется, и те, кому слава Жозефины была поперек горла. Их раздражало полное отсутствие у девочки художественного образования.

— Она не владеет гимнастикой! Она полный ноль в актерском мастерстве! Она не умеет работать с тканями! Она не натурщица! Она не актриса! Она не умеет даже рисовать музыку! Она не умеет ничего и не знает ничего! И она звезда!!! Это возмутительно! Возмутительно! Это заговор! Это деньги!

Стали детально изучать биографию Жозефину, у которой и биографии-то толком не было. Средние родители. Никаких влиятельных родственников. Отвратительно серая жизнь уборщицы... да вот она разгадка! Уборщица одного из лучших культурных учреждений страны!

Молодые девочки стали массово устраиваться уборщицами. Комплекс смежных культур каждый день атаковывали десятки соискательниц на должность поломойки несмотря на то, что должность давно закрыли. В то время как одни видели в феномене Жозефины объект для выражения всей скопившейся за жизнь ненависти, другие же расценивали его как шанс. Свой личный шанс на успех. Они надеялись повторить ее судьбу .

В эпоху, когда для обычного натурщика, которого каждый день всякий использует для вполне будничных целей (а рассказывание сна через фотокарточку давно превратилось в будничное событие), были установлены высочайшие требования, в эту самую эпоху такая невиданная наглость! Пустышка! Девчонка, которая ничего не умеет и вдруг... Звезда!

Дело выходило, конечно, и впрямь невиданное. Подсознательно люди находили Жозефину олицетворением наполненности. Наполненности редчайшей, от самой себя идущей, в каждом жесте, в каждом слове себя проявляющей. Сознательно же они видели ее пустышкой: девочка, которая не умеет ... И далее весь этот список: не гимнастка, не актриса, не натурщица. Про ткани и гвозди лучше и не упоминать.

8

Жозефина продолжала жить своей жизнью. Не натурщица, не гимнастка, не актриса. Просто Жозефина. Все так о ней и говорили: Жозефина. Актрисой ее называть было не принято.

Жозефину атаковывали кинокомпании. Ее снимали во всех лучших модных журналах. Считалось, что если тебе для твоей новой коллекции удалось привлечь в модели Жозефину, то успех обеспечен.

Появился культ личности Жозефины. О ней писались книги. О ней снимались фильмы.

Ну а так как фильмов снималось теперь очень и очень много и Жозефина не могла принять участие во всех, режиссёрам приходилось приглашать других актрис. Сыграть Жозефину считалось большой удачей. Это было вершиной карьеры любой актрисы. Это была очень и очень непростая роль. Мало кто мог хорошо ее исполнить.

9

Наш герой был теперь ее агентом. Именно он распоряжался, с какими журналами, продюссерами и режиссерами Жозефина будет сотрудничать. Стоит признать, что роль эта была не из простых. Каждое утро начиналось с того, что уже в пять часов раздавался резкий звонок в дверь, сопровождавшийся долгими покряхтываниями почтальона возле ящика. Самые важные письма (то были весточки от кинокомпаний, президентов и министров разных стран, приглашения модельеров и прочие послания касавшиеся рабочих вопросов) неловкой рукой мальчишки опускались в обвитый плющом парадный ящик, неизменно украшавший теперь входную дверь. Остальные же письмена, коих каждое утро набиралось по несколько мешков, мальчик оставлял возле входной двери.

Наш герой знал, разумеется, что некогда существовала традиция отправлять письма по компьютерной системе. Признаюсь, ему было даже немного жаль что она в конце концов ушла в прошлое. В нашу эпоху люди забавным образом разлюбили информационные технологии оповещения. Что и говорить — романтика писем взяла своё...

«Сколь в многих стихах о них говорится, ах...» пел современный певец Луи Мальто.

Всё это было тем более смешно и даже саркастично, что почти никто теперь не умел толком писать. Вскрытие конвертов показывало по большей части рисунки. Собственно же письма представляли собой бессвязные строчки в псевдопоэтическом духе или же короткие деловые сообщения. Впрочем, не могу не признать, что работала эта новая почта быстро. Современные летательные аппараты это вам не самолёты эпохи Байдена и Макрона...

*

Сколь часто наш теперь вечно не высыпавшийся герой, услышав утром звонок, устало брел к входу чтобы забрать эти проклятые письма. За исключением праздников и особых торжеств они приходили каждый божий день.

Уносить их нужно было совершенно немедленно, иначе, завидев мешки, могли набежать любопытные гости. Отчасти именно по этой причине, чтобы избежать названных зрителей, мальчишка-почтальон и прибегал к нему ранним утром.

Впрочем, уже где-то через час к ним приходили первые посетительницы — три женщины мастерицы по расшифровке письменных каракуль. Содержимое ящика наш герой разбирал сам. Мешки же опустошали три девы. Большая часть писем, как нетрудно догадаться, попросту выбрасывалась. Если же находилось что-нибудь интересное: какой-то особый рисунок или же нотная тетрадь с авторским произведением, предложенным, скажем, специально для нового фильма или же рекламы, то письмо это показывалось Жозефине лично. Что с ним делать дальше решала только она.

*

Жозефина вставала с кровати довольно поздно, часов в восемь а то и в девять. Слишком уж велик был соблазн подольше посмотреть сны, тем более что тахта в новом, недавно подаренном ей одним из поклонником доме, была куда как уютнее прежней.

Глядя на её пробуждение и неторопливое движение в сторону умывальной комнаты всякий бывший в доме успокаивался, ощущая передававшуюся точно по воздуху гармонию.

*

Восхищение нашего героя перед Жозефиной росло день ото дня. Никакие сумасшедшие деньги, никакая слава не портили ее характера. Все то же спокойствие. Все то же лицо инопланетянки.

По утрам, после того как Жозефина заканчивала свои дела с утренним туалетом, они совершенно по-прежнему пили чай и рисовали. Точно не было всех этих сумасшедших людей где-то то там, в мире, людей, жаждающих Жозефины, посылающих письма, которые нужно принимать каждое утро ровно в пять.

Однако же с некоторого времени наш герой стал замечать, как все чаще вместо нейтральных сборов ароматных трав она стала класть себе в кружку травы успокоительные, предназначенные прежде в основном для него.

В первые дни он не придал этому значения, однако же чуть позже в душе его зародились сомнения, уступившие вскоре место подлинному беспокойству.

Он стал бояться, что люди съедят его Жозефину, что она может потерять данное ей природой и потом будет ходить точно маска самой себя.

Перебирая по утрам письма министров и модельеров он всё чаще отвечал на них отказом.

С каждым новым месяцем он отклонял все больше и больше проектов. Досада и гнев на свое решение сделать из Жозефины звезду всё больше терзали его сердце. Никаких серьезных причин для беспокойств у него, казалось бы, не было. Мало ли людей, в конце концов, каждый день пьют тот или иной чай...

Но он всё не успокаивался.

Он хотел уберечь ее не то от мнимой, не то от и вправду подстерегавшей ее опасности.

Иногда ему даже удавалось дело для звёзды Жозефининого масштаба почти немыслимое: он ухитрялся отклонить все пришедшие в утренних письмах предложения никого не оскорбив и не обидев, со всеми сохранив дружественные отношения.

Жозефина не расстраивалась, когда утром, спросив его о том, какой у нее план на сегодня, она получала в ответ: никакого. Отдыхаем. Просто отдыхаем.

Как такое возможно её не интересовало, равным счётом как и причины отсутствия служебной нагрузки.

Если судьба ей что-то предлагала, она брала предложенное ей без раздумий и колебаний, если же жизнь протягивала ей пустую миску, Жозефина спокойно брала пустую миску.

Она нисколько не боялась потерять славу или постареть, как это обычно бывает со звёздами.

*

В появлявшиеся благодаря стараниям нашего героя свободные деньки Жозефина по большей части спала. Проснувшись где-то после обеда она подолгу не могла отойти ото сна и всё смотрела сновидческие фильмы через машинку.

Брови её то и дело сдвигались к переносице, ее явно что-то не устраивало в увиденном.

Отчаянно хотелось спать ещё и еще, точно там, по ту сторону машинки, была какая-то загадка, не отображавшаяся на экране.

Смотреть сны было очень интересно, но не как раньше, когда было одно лишь любопытство. Теперь любопытно больше не было. Хотелось переживать...

*

Жозефина, снимавшаяся теперь все реже, уплывала на волнах непривязанности всё дальше.

Она чувствовала, что не могла больше жить как прежде: ни той жизнью, которой жила сейчас, ни той, которую она имела, когда работала уборщицей, ни свой детской жизнью.

Некоторое время она целыми днями сидела дома и рисовала часами точно в трансе.

Однако же вскоре и это стало для неё невыносимым.

Ни на что больше не было сил. Она была совершенно исчерпана.

*

Жозефина не знала даже, куда могла бы пойти. Прежде, до всей этой нелепой истории со звёздной карьерой, у нее была подруга со смешным именем Кати.

Нельзя было сказать, чтобы она очень по ней скучала. Память о подруге постоянно жила в её сердце, однако же пути их разошлись. Вернее так казалось до сих пор. Сегодня, сейчас, всё окружающее вновь, как в прежние времена, почудилось ей зыбким. Оно виделось ей рябью на воде, которая, хотя и существует, близка по своей сути к ничто.

*

Жозефина усердно покрывала свое лицо кожной краской. Мастерицей макияжа она не была, для съёмок сию работу вместо неё проделывали гримеры. Впрочем, это не имело совершенно никакого значения. Её задача заключалось в другом...

Полкилограмма пудры и краски два часа спустя превратили её в Марфушу, одну из женщин, занимавшуюся в их доме разбором каракуль.

Загремироваться под Марфушу было проще всего: лицо её было невыразительным, толстый слой краски неизменно превращал его в светло-бежевую стену с двумя тонкими полосочками бровей, нарисовать которые было проще простого. Форма глаз также не имела значения: их почти не было видно из-под черноты модных в то время ресниц-бабочек. Немного подводил нос, но Жозефина немеревалась проскочить быстро.

— Никто ничего не заметит, — думала она.

Платье же для образа Марфуши можно было купить в каждом «Зеркальном магазине». Появившаяся с некоторого времени в её доме служанка легко его раздобыла.

— Размер 568. На сто двадцать поясков больше вашего.

— Ты никому ничего не расскажешь, — сказала ей Жозефина несвоественным ей голосом с металлическими нотками.

Служанка до такой степени им удивилась, что нервно взглотнула и отшатнулась в сторону.

В ответ Жозефина протянула ей бежевую коробочку обтянутую кружевом тончайшей работы.

— Ты ничего не расскажешь, — повторила она, — НИЧЕГО!

В ту же минуту, стоило только Жозефине отойти от неё на несколько шагов, как служанка стала торопливо разворачивать коробочку. Некоторое время пришлось повозиться со скреплявшими ее лентами, однако же то, что открылось ее взору пять минут спустя, превзошло все ее ожидания: на белоснежном ее дне коробки покоилось золотое колье с асуанскими изумрудами.

*

Жозефина ушла из дому в два часа дня поздней осенью 2784 года.

День выдался дождливый. Впрочем, быть может именно благодаря тому, что под предлогом плохой погоды она натянула на себя самый бесформенный из всех имевшихся в её шкафах плащ, ей удалось проскочить неузнанной.

10

Жила Кати далеко. Но теперь, когда загримированную под Марфушу Жозефину не узнавал никто, это не имело никакого значения.

*

Часть пути Жозефина проделала пешком, наслаждаясь давно позабытой радостью, доставляемой прогулками. Другую же она провела в общественном локомобиле «Нью Даджен».

Локомобиль был наполнен людьми. Их шепот, крики, смех и слёзы смешивались в голове Жозефины в единый поток из серой грязи. Ей казалось, будто некто неизвестный стоит на склоне горы и каждые несколько секунд подбирает с земли комок грязи и с размаху запускает его прямо в её лицо. Она же стоит не шелохнувшись и все ждёт, ждёт чего-то.

*

Дверь Кати была обтянута черной кожей.

— Совсем как у той гадалки, которая когда-то в далеком детстве предсказала мне великое будущее, — пронеслось в голове Жозефины.

Несколько секунд после ее стука было совершенно тихо. Затем дверь притворилась до узкой щелочки и тихий голосок произнес

— Кто там?

Жозефина ничего не смогла ответить. Сердце ее колотилось столь бешено, что она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Это ты, Жозефина? — спросил вдруг голос, — Если это ты, то входи. Я знала, что ты приедешь.

Фраза звучала таинственно и оттого непонятно, но Жозефина предпочла не задумываться над ее смыслом. Жизнь и без того была переполнена необъяснимыми загадками.

Кати нисколько не удивилась гриму Жозефины.

— Пойдем я затоплю тебе ванную и ты умоешься с розовой водой, бедняга, — сказала она, подняв шляпу Жозефины обильно посыпанную пудрой.

— Посыпать шляпы пудрой это очень глупая мода, — чихая от мучившей ее аллергии сказала она, — Я постоянно чихаю, стоит мне только попасть на улицу. Надо же было выдумать все эти пудры. Еще ж ведь под цвет одежды делают. Раньше, помню, ты носила белые платья и с ними шли флаконы с белой пудрой, прям в комплекте. А теперь твой наряд черный. Под кого переоделась, как её зовут?

-Марфуша.

— Русская?

— Вроде того, — ответила Жозефина тупо уставившись в оконную раму. Разговор утомлял и без того безмерно от всего уставший ее мозг.

*

За чаем Кати сказала:

— У меня кое-что для тебя есть.

С этими словами она протянула ей на ладошке пилюлю нежно-жёлтого цвета. Жозефина не раздумывая приняла ее из рук Кати как обычно принимала все, что давала ей жизнь.

Запомнилась лишь рука. Мягкая, нежная, удивительно тонкая рука Кати. В сознании Жозефины она была совершенно белой, стена же, в действительности также являвшаяся белоснежной, приобретала в ее голове тёмно-серый, почти черный цвет.

Чернее была лишь тень.

Всё было совершенно как во сне.

Жозефину качали волны ветра, все стихии переплетались в неведаном человеческому бытию танце, птицы пели песни моцартовых мелодий в перемешку с органами Баха.

Жозефина почувствовала как напряжение сказывалось с ее тела по органным трубам.

Она точно вернулась к себе самой. Той, которой она бывала в своих снах.

*

— Кати, милая моя Кати, можно я поживу у тебя некоторое время? Я не хочу никуда выходить.

— Живи, Жозефина. Живи пока можешь, — спокойно и мягко ответила ей Кати .

Так Жозефина и осталась у неё жить.

*

Она сидела у окна, смотрела на мягкий серый пейзаж, слушала каркающих ворон, поливала цветы, гладила кошек Кати. Надо сказать,что у Кати была совершенно чудесная, уютная квартира и совершенно замечательные кошки, которые много и чудесно спали. Спала с ними и Жозефина. Одна кошка селилась у неё в ногах, другая колечком лежала вдоль головы Жозефины.

Просыпаясь, Жозефина пила много чаю. Сны на машинке она больше не смотрела. Вместе с Кати они рисовали. Иногда на одном листе в диалоге, иногда на разных. Когда как хотелось. Собой Жозефина была теперь только тогда, когда съедала светло-жёлтую пилюлю. Без нее она была жалкая скучающая грустная пустая дурочка. Жозефина и Кати жили теперь почти в вечном сне. Вокруг, за пределами их маленькой квартирки, было большее возбуждение по поводу без вести пропавшей Жозефины. Всюду вдоль дорог висели плакаты с ее изображениями перечеркнутые черной надписью «ПРОПАЛА» Жозефина ни о чем подобном не подозревала и не задумывалась. Кати же всё знала, но намеренно старалась о ни о чём не думать. Она очень любила и себя, и Жозефину и была глубоко счастлива тому, что наконец обрела подругу.

Это обретение, однако, не избавило ее от бытовых бед. А беды у Кати были немалые. Она давно не работала. Все сбережения тратились на еду, горячий шоколад, корм для кошек, чай и светло-жёлтые таблетки.

Кати жила почти в таком же полубессознательном состоянии как и Жозефина.

В редкие минуты сознательности росла обеспокоенность. Продавались различные предметы обихода, украшения. Даже личная машинка снов Кати тоже была продана.

Жозефина из всех своих земных сокровищ не догадалась принести ничего. Впрочем, Кати ее в том не винила. Жозефина всегда была инфантильна. К тому же разве она знала почему, зачем, насколько она идёт сюда? Ее приход был бегством, шагом отчаяния, в такие минуты разве думаешь о насущном?

*

С предметами декора интерьера, такими как шелковые кроватные накидки, кружевные шторы, резные деревянные шкафчики для кукольных чашечек, круглые лампы всех цветов радуги, дававшие рассеянный цвет столь приятный в вечерние часы сновидческих грез, Кати расставаться не желала.

Пусть все это останется здесь, — думала она, однако же и работать, добывать деньги в том состоянии, в котором она находилась, было невозможно. Сладость сна наяву поглощала ее. Никакой Кати для мира больше не было. И никакой Жозефины.

Некоторое время они могли существовать для себя, но это не могло продолжаться вечно. Мир не поддерживает того, кто не живёт для мира. Эта истина была теперь одной из немногих сохранившихся в мозгу Кати. Она пульсировала в нем всеми цветами радуги, пугала ее флюоресцентным пламенем и громовыми звуками в ночных кошмарах.

Однажды, после одного из таких снов, в котором Кати летела с обрыва в какой-то каменистой пустыне, она, не выдержав охватившего ее напряжения, достала из шкафа все имевшиеся у нее таблетки.

— Жозефина безотказна, но все же нужно предпринять меры предосторожности, — думала Кати, растворяя в какао для Жозефины целых восемь таблеток. Столько же она окунула и в свою чашку. Затем медленно, неторопливым шагом из кухни направилась спальню, где в полудрёме, лениво перебирая пальцами кружавчики салфетки, дремала Жозефина.

*

Горячий какао коснулся их губ расплавленным шелком.

— Сегодня у него необыкновенно прекрасный вкус, — думала Жозефина, глядя на танец люстры. Тысячи огоньков плясали в ее голове на огромной сцене. Ей непременно захотелось их нарисовать, ведь где это видано, чтобы висюльки на люстре танцевали точно балерины. Она потянулась к прикроватной тумбочке за бумагой. Несколько черных штрихов легли на нее точно изменившие цвет сосульки. Затем ее рука опустилась, голова же прильнула к плечу.

Кати также пристроилась рядом с карандашом в руках и листком бумаги под носом.

Вместе выпили они горячий какаю .

Вместе уснули они, рисуя иную реальность.

11

Новость о гибели Жозефины была большим шоком для народа. Её жалели, о ней говорили, что она «взбесилась с жиру», что она всю жизнь принимала наркотики, что она дура.

Те, кто ненавидели ее прежде, ходили теперь высоко подняв голову.

— Я же говорил, что она ничего не стоит, — то и дело раздавалась с каждого угла.

Поклонники же загадочного таланта Жозефины ходили опустив голову так, точно некто невидимый вылил на них ведро с ледяной водой. Некоторые из них были близки к тому, чтобы принять сторону «правых»

— Да, я ошибался на ее счёт, — с грустью отвечали они своим прежним оппонентам.

Но были и такие, кто до сих пор «верил Жозефине». Позиция последних выглядела жалкой, бездоказательной, но тем не менее и таких людей находилось немало.

Все эти невольные зрители трагедии судачили, впрочем, о том, о чём они не знали да и не могли знать, но каждому казалось, будто он вправе судить о Жозефине.

— Стоит только человеку стать известным, как он превращается в нечто вроде народного достояния, общей вещи, обладать которой вправе каждый, — с грустью думал наш герой.

*

Жозефина и Кати были найдены поздно вечером в тот самый день, в который полагалось вносить оплату за квартиру.

Хозяева, пожилые супруги Перне, не сумевшие дозвониться до Кати, были жутко обеспокоены. В особенности госпожа Перне.

Супруг ее, как обычно, ко всему происходящему вокруг относился на порядок сдержаннее. Впрочем, и он в глубине души был недоволен.

— Подождем ещё часок, Лизе, — говорил он жене. Обычно она платит исправно.

— Ох, Луи, мы же так хотели сходить сегодня в «Золотые зеркала». Великая Жозефина выпустила новую коллекцию одежды, к тому же я не могу пропустить открытие обувной выставки! А эта дрянь все молчит. Поехали немедленно туда, в квартиру!

— Но дорогая, мы, кажется, договаривались, что не можем врываться туда без предупредительного звонка...

*

Как это обычно бывает, горячее нетерпеливо-женское мнение возобладало вскоре на холодным мужским и уже через пару часов возмущенные господа Перне находились у обтянутой черной кожей двери в квартиру.

Раздался звонок

Дзинь-Дзинь.

Ответа не последовало. Тогда госпожа Перне, с головы до ног обсыпанная черной пудрой, забавно потянув подбородок вверх, с трудом забралась правой рукой в узкий кармашек своего платья.

— Наконец-то нашла этот чертов ключ, — сказала она, вытащив ставшую совершенной черной от пудры руку из кармана.

Ключ аккуратно вошел в замочную скважину. Впрочем, уже через секунду госпожа Перне обнаружила, что искала она его напрасно: дверь не была заперта.

*

Три минуты спустя госпожа Перне издала столь страшный крик, что поглазеть на нее пришли человек двадцать соседей.

Впрочем, поглядеть действительно было на что, да вот только госпожа Перне никого больше не интересовала.

Ведь возле тумбочки из красного дерева лежали трупы Жозефины и Кати.

*

Впрочем, и госпожа Перне вызвала вскоре некоторый интерес, ибо ещё долгое время никто не мог утихомирить ее крик. Ее искаженное ужасом лицо привлекло внимание одного из пришедших вскоре журналистов.

Уже на следующий день фото госпожи мелькало во всех газетах, став своего рода символом охватившего народ отчаяния.

Страдание страданием, а законов бизнеса, как говорится, никто не отменял.

Госпожа Перне из обывательницы и впрямь вдруг превратилась в героиню драматической сцены. Пришедшие в квартиру люди, глядя на нее, не смели произнести ни звука, хотя в душе каждый из них кричал точно также, как и она. Она была их лицом, их ужасом перед данностью и в тоже время ужасом перед самими собой.

Прекрати госпожа Перне кричать через пять минут после увиденного, никто и не подумал бы возвести ее в герои сцены. Но Лизе Перне не прекращала.

Лишь шесть часов спустя, уже в психоневрологической больнице, она закрыла наконец свой рот войдя в состояние наркотического транса, вызванного инъекцией сильнодействующего успокоительного.

*

Очнувшись, госпожа Перне впала в детство. Она все время плела всякую чушь про принцессу Жозефину и настойчиво требовала от господина Перне, которого отныне величала папой, игрушку «Жозефина».

Господин Перне сделался столь опечален, что незамедлительно отправился в отелье по изготовлению игрушек, откуда спустя несколько часов вынес чудеснейшую куколку с густыми белыми волосами, которую он тут же отнес в больницу к жене. Поначалу врачи отнеслись к кукле настороженно, однако же видя, сколь большую радость она доставляет больной, решили таки допустить ее совместное с ней проживание в палате.

История эта также попала вскоре в газеты. Мастерская же, в коей была сделана первая кукла, уже через неделю наладила массовое производство.

*

Похороны Жозефины носили публично-массовый характер. Место погребения было выбрано в окружённой горами низинке, так что все представление проходило на спектакль в древнем амфитеатре. Люди стояли на горе, на разных ее ярусах, Жозефина была где-то далеко внизу и в то же время она была здесь, рядом. Вокруг царила тишина. Вместе с Жозефиной люди хоронили великое множество своих собственных чувств. Все понимали: ушла эпоха.

Вдруг, не пойми откуда, на труп Жозефины опустилась чья-то желто-зеленая сопля. Кто-то плюнул на девушку с высоты горы. Понять кто это сделал не было никакой возможности.

Наш герой был одним из немногих стоявших в ту минуту рядом с ней.

Сердце в его груди сжалось от боли и отчаяния, голова закружилась так, что на некоторое время все звуки вселенной перестали для него существовать. Когда же он очнулся, то понял, что на горе началась давка. Люди бились столь отчаянно, что тела многих из них летели в конце-концов с обрыва. Достигнув низины они разбивались в кровь.

Вдруг наш герой почувствовал удар в спину. На мгновенье слух вернулся к нему и он услышал:

— Это он, прекратите драться, это он!

Удар топора по голове не дал ему узнать что же произошло далее. Но даже тех нескольких секунд между двумя ударами хватило для того, чтобы он понял:

Я — НОВАЯ ИСКУПИТЕЛЬНАЯ ЖЕРТВА. ДА БУДЕТ ТАК.

*

Увы, никто так и не догадывался об истинных причинах произошедшего.

Никто так и не понял кто и почему плюнул в Жозефину.

Впрочем, стоит ли что-то говорить об ее смерти, не говоря уже о похоронах, коль скоро никто так ничего и не узнал об ее жизни. Разве что ее друг, наш герой, который открыл ее, который боялся, что люди съедят ее и который знал точно, наверняка, с уверенностью фанатика, что ничего не было в наркотиках такого, чего прежде не было бы в самой Жозефине. Но и он пал жертвой этой истории. Его мнение о произошедшем не довелось услышать никому

12

Жозефина не перестала быть героиней ни через сто лет, ни через двести. Таинственность ее жизни, равным счётом как и загадочность смерти, по-прежнему приковывали сердца. О ней писались стихи, слагались песни. На базе мастерской, изготовившей первую игрушку, возникла со временем целая фабрика. Родной город Жозефины отныне всегда был полон туристами, жаждаюшими купить ее куклу. Самой популярной моделью была фарфоровая фигурка с изумрудным ожерельем о существовании которого проболталась-таки служанка. Ожерелье у нее отобрали безвозмездно на благо музея, зато имя ее, Анжелика, запомнилась людям на века. Один поэт даже создал пьесу «Жозефина и Анжелика», в которой ожерелью приписывалась чудодейственная сила. Все это, разумеется, были глупости, но как, скажите, объявить перед лицом народа глупостью историю, призванную увековечить имя его кумира?

Вот и я говорю, никак. Так и прижилась она у нас.

История Жозефины напоминала истории многих великих людей. Их все знают, о них говорят, но никто, в сущности, не ведает, что же такого выдающегося они совершили.

Начинаешь изучать биографию — ничего поразительно. Такие же малые победы и поражения, как и у всех людей. У великих полководцев немало проигранных сражений, у королей — неверных решений, у дипломатов — проваленных переговоров, у художников — неудачных холстов и рисунков. Есть же среди них и те, о которых мы вообще не знаем, что же такого они совершили. Они известны благодаря своему образу или же произошедшей с ними истории. Именно таким образом была знаменита Жозефина.

*

Последнее обстоятельство, впрочем, совсем не мешало ее славе. Каждый год в ее честь проводился фестиваль погребения, ставший символом смерти старого и становления нового. Ведь именно после смерти Жозефины жизнь общества стала стремительно меняться. Сама Жозефина, разумеется, была тут совсем ни при чём. Девочка, всю жизнь рисовавшая картинки и ничем путним не занимавшаяся, едва ли могла повлиять на восстановление письменности и абстрактного философского языка. И тем не менее случай с ней был самым ярким эмоциональным событием тех лет. Запомнилось именно оно, это событие, а не все те подводные, скрытые от масс процессы, происходившие в течение ряда десятилетий до и после смерти Жозефины.

Считалось, что именно тогда, на горе, люди впервые поняли, насколько опасен увлекшийся бессознательным сновидческий человек.

Что касается фестиваля, то если в первые годы было принято, уложив куклу, плевать на нее настоящими, подкрашенными зелёной краской слюнями, то в последующие столетия этот обряд был заменён на почтительное укладывание в могилку стекла изумрудного цвета.

Признаюсь, впоследствии некоторая часть нашего народа и вовсе позабыла, что изначально использовались слюни.

*

Благодаря Жозефине в нашем городе появилось множество славных традиций. В одной из кондитерских, к примеру, с некоторого времени стали выпускаться конфетки «Жозефинчики». Изначально они изготавливались лишь для праздника погребений, однако же они оказались столь вкусны, что народ яростно потребовал их круглогодичного выпуска.

Традиции, как говорится, традициями, но бизнес прежде всего. Фисташковые конфетки быстро распространились по всему свету, укрепляя и без того немалую славу Жозефины. Традиционные «Жозефинчики» всегда фисташковые, но, признаюсь, лично мне по вкусу вишневые.

*

В честь Жозефины проводились также выставки картин. Собственных ее произведений сохранилось не так много, и все же у нас давно было принято считать ее величайшей художницей всех времён и народов.

Сохранились также и фильмы, сделанные на материалах машинки снов самой Жозефины. Фильмы эти, стоит признать, были столь странными, что никто не мог их понять.

Сама же машинка снов Жозефины долгое время хранилась в городском музее, но в какой-то момент таинственным образом из него исчезла так что в настоящее время никто не смог бы сказать где она находится.

13

Жан Леруа, помошник врача, практикант, студент «Центра исследования снов» при Государственном медицинском институте имени Мориса Дюруа" затаив дыхание следил за тем как машинка поглощала пленку. Жан очень любил работать с машинками пациентов, однако же такая возможность представлялась ему, как начинающему сотруднику, нечасто. Признаюсь, сегодня он впервые в жизни производил запись самостоятельно. Сон, знаете ли, такая вещь... Его легко стряхнуть. Даже с машинки. Одно неверное движение пальчиком, чуть косо поставленная пленка и все. Пиши пропало.

Жан глядел на поглощаемую аппаратом тонкую пластинку не отрывая глаз. Когда последний сантиметр ленты исчез в пасти машинки, месье Леруа облегчённо вздохнул. Потерев замерзшие в прохладном кабинете руки он принялся осторожно вытаскивать проявлявшуюся пленку с обратной стороны машинки.

Сон пациента Жан Леруа уже видел на проекторе. Он показался ему довольно любопытным, потому и было принято решение перевести его на ленту. Это был один из тех снов... Как бы сказать...

В общем, фильм, если его удастся записать, может помочь доктору в лечение пациента.

*

Имя пациента значилось как Жак Перне.

В качестве рода занятия указывалась преподавательская деятельность в средней школе имени Ле Бетти в предместье Орлеана. Специальность: всемирная история.

В разделе Хобби значились занятия живописью и станковой графикой.

*

Жан Леруа одной рукой почесал затылок и задумался. Если он историк, тогда совсем не удивительно, что в его сне настоящее столь причудливо переплетено с прошлым.

У него такие пейзажи... Такие чудные интерьеры....

Этот человек явно посетил десятки музеев и просмотрел сотни старинных фильмов. Нечастые в наше время хобби... Однако благодаря этой насмотренности визуальный ряд его сна настолько великолепен, что, быть может, стоит отнести эту ленту в киностудию.

Однако же, ее могут и не принять. Цензура. Бедолага явно не самого высокого мнения о нашей эпохе. К тому же в его сне все неприятные детали действительности столь гротескны, столь впечатляющи...

Нет, пусть, пожалуй, пленка полежит у нас.

Помощник доктора, придерживая одной рукой ленту, продолжал чтение личного дела пациента.

*

Женат.

Имя жены Жозефина Перне.

Имеет двое детей.

Имя сына Пьер Перне.

Имя дочери Катрин Перне.

*

Любопытно, — думал помощник доктора, переводя взгляд с листа бумаги на машинку.

Интересно. Эта чудная женщина во сне, которую звали Жозефиной, это его жена или кто другой?

Впрочем, фамилия Перне также значится в одном из фрагментов сна хотя и имеет отношение лишь к эпизодическим героям.

*

«Лизе Перне, — читал доктор Жан Леруа в колонке родители пациента.

Главный бухгалтер носочной фабрики Шеллони. Технолог. Изобретатель нового метода нанесения рисунка на капроновые чулки. 86 лет, вдова».

*

— Сколько раз я намекал на то, что к материалам дела не помешало бы прикладывать фотографии. Сейчас бы взять и сверить сразу же. Она или не она. Очень жуткий образ дает орущая дама, если это образ матери, то здесь явно есть над чем поработать.

Молодой помощник доктора нервничал. Машинка, суда по издававшиеся звукам, явно барахлила. Теперь ему было не до листка бумаги: с нее нельзя было спускать глаз.

Слабостью молодого доктора была крайне плохая зрительная память на лица. В случае, если сон будет сброшен, консилиум докторов может потребовать от него навести соответствия между лицами из сна и реальной жизни пациента. Любой другой человек проделал бы такую работу без труда, однако же для Жана Леруа она была пыткой на грани выносимого. Поручиться же за верность результата он и вовсе не мог, потому и сетовал сейчас на то, что перед глазами его не было альбома родных и друзей пациента.

Постепенно ритм работы машинки восстановился. Глаза помощника доктора снова забегали по листку бумаги.

Жалобы пациента:

Физическое состояние:

Слабость, бессонница, низкое кровяное давление.

Психологические проблемы:

патологические желание контролировать, апатия.

Предварительный диагноз:

не поставлен.

На этом пункте помощник доктора улыбнулся.

Врачом, выписавшим лист, явно был добряк Мари Жан.

— Как обычно не торопится, — подумал, улыбнувшись, Жан Леруа.

Он не знал ещё толком, в какой сфере медицинского анализа хотел закрепиться в будущем, хотел ли он проводить свои дни в лаборатории пленок, или, быть может, желал стать их проявителем.

Ну или, как знать, может когда-нибудь он и сам станет делающим выводы доктором...

— Если и быть врачом, то только как доктор Мари Жан! — рассмеяться студент.

*

Полчаса спустя начинающий горе-врач сидел возле машинки зажевавшей-таки пленку.

Событие, конечно, отвратительное, — думал практикант, придерживая катушку для ленты, пытаясь накрутить на неё хотя бы ту часть материала, которую ещё можно было спасти.

Мозг практиканта работал одновременно в нескольких направлениях. Во-первых, ему было ужасно жаль записи. Часть, в которой рассказывалось о колье Жозефины и устроенной на горе травле казалась безвозвратно потерянной. Он не мог знать в точности, что это была именно она, к такому выводу он пришел мысленно просчитав расстояние материала и сверив его с панелью, на которой отображались длины фрагментов.

Во-вторых...

*

Через некоторое время запись-таки удалось выправить. Конец вышел в целом исправным, оставалось лишь пройтись закрепителем.

Помощник врача внимательно осматривал пленку на предмет царапин. Даже самая крохотная неисправность могла нарушить работу процесса.

Зажеванную часть пленки пришлось удалить.

Однако же отнюдь не это было главной его бедой. Во время закрепления некая невыявленная прежде оплошность привела к тому, что множество кусков пленки оказались засвеченными.

— Черт, дьявольская сила, — ругался господин молодой доктор. — Нужно выбросить нафиг эту пленку, — думал он так, точно до сих пор был маленьким мальчиком, который боится, что родители, обнаружив его оплошность, надают ему ремня.

Вошедший в комнату главврач Пьер Ларю прервал мутный поток его мыслей.

— Паршивец, ты что делаешь, что ты делаешь, с каких пор у нас для фиолетовых пленок используется оранжевый состав! Мать его, да как же вас там учат!

Главврач оттолкнул Жана Леруа с такой силой, что тот отлетел до самого окна.

Сам же доктор Пьер Ларю быстрее пули помчался в каморку с реагентами, уже через пять секунд вернувшись с каким-то новым, неизвестным Жану раствором.

— Давай сюда банку, живо!

Растерянный студент трусцой помчался к маленькому столику с наполненными чистой дистиллированной водой банками.

Содержимое баночки с реагентом в ту же секунду очутилось в большой банке с водой, куда следом за ним отправилась и пленка.

— Паршивец, чей материал, говори живо!

— Жака Перне, — робко ответил студент.

— Жака Перне, Жака Перне! Да кто же вас таких неучей допускает к материалам Жака Перне! Ты хоть понимаешь, что ты натворил!?

Нет? Да Жак уже полгода почти не спит и не видит сны. Мы полгода ждали его материала, а ты все испортил! С ним произошло что-то страшное, но он ни о чем не может нам рассказать. Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты уволен! Пошел вон отсюда, ты уволен! Чтоб духу твоего здесь не было!

Высоченный Главврач схватил маленького практиканта за воротник пиджака точно нагадившего куда не следует котенка, приволок его к двери и вышвырнул в коридор, со всей силы захлопнув за ним дверь.

*

14

Главный врач Пьер Ларю закреплял просушенные пленки на подложке просматривающего аппарата с такой тщательностью, что любой человек, едва взглянув на него понял бы: во всей этой истории он человек не чужой. И действительно, Жаку Перне доктор приходился двоюродным братом.

*

Лишь через два долгих, мучительных дня пленка наконец была готова к просмотру. Большую часть ее длины занимали теперь пустующие белые пятна. Но кое-что всё-таки сохранилось.

Остались кадры, порой даже видеофрагменты, где герой сна впервые снимал Жозефину. Довольно неплохо сохранились псевдоисторические картины о национальных культурных лидерах. Сильнее всего оказалось повреждено начало рассказа. Доктор понял лишь, что в нём речь шла о каких-то танцах...

Кусок, где рассказывалось об ожерелье также, вопреки неловким расчетам студента, сохранился. А вот жизнь Жозефины с Кати, напротив, зафиксирована не оказалась.

Философские рассуждения сохранились лишь отчасти.

Не было также вполне понятным, с кем именно ассоциировал себя его больной брат. Был ли он одним лишь только рассказчиком, или же так называемый «наш герой» это тоже он. В этом не вполне ясном пункте доктор склонялся к последнему....

*

Закончив просмотр отрывков доктор ещё долгое время сидел перед ставшим пустым экраном.

Любопытно и таинственно, — думал он, прокручивая в памяти фрагменты сна своего брата. — Ты задал такие вопросы, над которыми всю свою жизнь думаю и я, но вместе с тем, в том же самом сне ты открыл мне всю глубину ран твоей души...

Если бы я мог увидеть весь сон!

Увы, его́ судьба показала глупому мальчишке, который никогда ничего в нем не поймет!

**********

P.S

Графическое изображение рассмотренного сна. Прикладывается к каждому документу. Составлено:

Доктор Пьер Ларю

Главный врач «Центра исследования снов» при Государственном медицинском институте имени Мориса Дюруа".

Сентябрь 2656 год.

Пациент Жак Перне

********"""""''':"""**"''::;;;!!!:'"***""':;¡??!::''""""*****#&₽" '::;;;!;'"""**"'::;;!!;-_₽#-'#:;;!!?!;+())-:'''""**':;;!!!?*"':;!?!:'"*':;!????!;:''"""""""'::;:****""'::;;!!!;::&&₽#':;;!!????!;:::''"*':;!!!;''_#'-++;:'"''†††":::??!;:+-:''_ ₽#":!!//(:"**""""'':;.,,,""**':-++;;:'""*₽#₽₽""'&:;!!?(+--::;!!!;'**"_₽##"::-+;;!¡!??¿!;;:;¿¿!?!?""**₽#_&:&&:;:'""+':;₽₽₽":;;!!!??"""""':;;++-:_&₽#;!!?!;!!???)

(::;;;!!!!"""""-_&:""''""':¿¿!!.

*"""""'¿¿?;!;;+""_&$$####"':---;;'&--;;++--++;:"*:!!(((!!;"""':;

,""":;;--+++±±±;'““*'::;;!-“¿¿;++±††:-++----;"“““':¿¡;!?!

,,. ,““:“?¿¿:':;¡!:"**†“::;;!+--;!!?)!<;::!(<<-+"†¿?!;'"""""'“":!;_#₽&::;!!?"';+--(;'&-+;;'_:“"“""''‘"+-"&--++;;!++&:'*#₽""::'':;;++!!???((±++++++((

Примечание. Текст девочки из главы 2

Образец текста эпохи упадка письменности.

Мне казалось, что время у нас было тягучим, этаким тянущим вниз и назад, беспамятным и совершенно серым. Этакая память без памяти как стиральная резинка которая не защитит. Мне не было плохо. Никому из нас не было плохо. Мы жили как в вечную непогоду, такую серую, но ужасно теплую и спокойную. Мы жили в доме все вместе. Наша большая почти горбатая бабушка с большим горбатым носом. А у моего брата была кличка Моцарт потому что он носил белую кудрявую шевелюру. Музыкой он не занимался. Такой вот был Моцарт.

Мы слушали капельки дождя как они ударялись кап кап кап и создавали какое-то странное ощущение, знаешь, точно время было наполнено, но это наполнение не было наполнением чем то осознанным, имеющим структуру, связь, это было что-то такое, что просто было и в то же время его точно не было, что-то неуловимое, нежное и приятное, знаешь, я любила это. Как и Моцарт.

Наполнение без структуры, без связи и в то же время совсем не мусор. Это как когда на несколько минут совершенно погасишь внутренний голос и никто ничего не говорит, но есть какой-то приятный шум вокруг. Это не как бытие, которое у философов, в которое ещё нужно попасть, совершить усилие, это как на востоке: просто ничего, знаешь. Ничего. И такое глубокое спокойствие. Как музыка, которой нет. Как жизнь, которой не чувствуешь.

Ты сидишь и не говоришь. И внутри тебя ничего не говорит. Существует какая-то жизнь и ее точно нет. Она совершенно не важна и не существенна в этот момент да и вообще нет. Нет ее нет.

Бабушка наливает чай. Она в таком костюме со старыми пуговицами и в фартучке. Чай. Сначала это совсем маленькие листики а потом они раскрываются в наших чашках. Чего там только нет в этом чае. И листы и цветы и аромат и вкус.

Меня всё ещё продолжает плавить точно я утекаю и меня становиться все меньше. И нет об этом сожаления совершенно никакого.

Где- то начинает звучать песня. У певицы такой тягучий голос. Она точно в теплый зимний вечер работает им словно паяльником у зимнего окна. А тот предмет, который она переплавляет, это я. Точно она начинает с лица и шеи, переходит на грудную клетку, а остального и не было уже давно и без нее.

Все это не боль, ты об этом не думай. Это сплошная красота. Это, ты ведь это знаешь, как новое искусство, про которое говорят, что его предмет совершенно слит с тем представлением, которое даётся о нем сознанием. Оно отражает не внешнюю реальность, а тот мир, который создаётся в голове. Не в биологическом смысле в голове, разумеется, а в той странной реальности, которую и назвать-то не знаешь как. Она бывает чаще всего во сне, но бывает и наяву. Может она и есть единственная для человека, а мы и знать ее не знаем. Это так странно. Странно. Это решили нарисовать художники и ещё Франц Кафка и я сползаю в этот мир очень и очень часто и до сих пор не знаю что он такое. Кто-то называет это феноменологической реальностью, но это так надуманно и так далеко от жизни каждого, каждого из нас простых, таких далёких от всех этих умностей. И ещё это, конечно же, ничегошеньки не объясняет кроме того, что люди признали: да, это что-то существует. Да, так называемые современные художники не сошли с ума и возможно даже изобразили действительное. Сюрреалисты изобразили действительное. Невероятно, не правда ли?