Маша

1

Впервые я увидел её в парке. Было прохладно, поэтому поверх темно-синего шифонового платья в белый горошек она надела светло-голубую джинсовую куртку. Ноги были обуты в броги цвета «баклажан».

Вместе с матерью они степенно прогуливались под ручку. Несложно было признать мать в человеке, являвшем собой постаревшую и немного располневшую её копию. Тем более, что эта «копия» вцепилась в дочь, как мне тогда показалось, орлиной хваткой.

Как оказалось впоследствии — мне не показалось.

2

- Фуганок! - выкрикнула мать прямо в телевизор.

Как всегда в пятницу вечером они включали черно-белый "Каскад" и усаживались на старенький диван в ожидании телепередачи "Поле чудес". Этот совместный просмотр телевизора уже стал для них неким ритуалом, который неукоснительно соблюдался на протяжении многих лет.

- Рубанок! - прокричал ведущий, объявив правильное слово.

- Эх, опять не угадала, - раздосадованно сказала мать. - Пойду на боковую. Не засиживайся за книгами, Маша, ложись тоже, время уже позднее.

Она никогда не спорила с матерью. Покорно стелила постель на том же диване, где они ежевечерне смотрели телеспектакли, балет или заграничные сериалы. Ложилась под одеяло и брала в руки книгу Джека Лондона, которую читала при тусклом свете, исходившем от торшера с оранжевым абажуром. Но в тот вечер она не могла прочитать и страницы. Кружившиеся в голове мысли не давали сосредоточиться на сюжете книги. Тогда она выключила свет и, глядя в потолок, горько и беззвучно заплакала.

3

В следующий раз я увидел её в библиотеке.

- Александр Порфирьевич, скажите, а Майн Рид есть?

- Минутку, Машенька, сейчас принесу, совсем недавно поступил. В новом издании!

Невысокий седой старичок-библиотекарь с бородкой клинышком, надев очки, ушёл искать книгу.

Стоя за стеллажом с книгами в разноцветных обложках, я смотрел на неё и понимал, что за её, казалось бы, бесхитростной внешностью скрывается какая-то необъяснимая загадка.

- А вот и Майн Рид, - вернувшись, сказал старичок-библиотекарь, доставая ручку из нагрудного кармана своего черного пиджака. - Секундочку, Машенька, только формуляр заполню. Ага, готово. Вот, пожалуйста!

- Спасибо большое, Александр Порфирьевич! - сказала она, улыбнулась и поспешила к выходу.

Её коса, спускавшаяся почти до пояса, весело подпрыгивая, следовала за хозяйкой, пока вместе с ней не скрылась за входной дверью библиотеки.

Я подошёл к столу библиотекаря.

- Скажите, я могу взять ту книгу, которую сейчас оставила эта девушка?

- Пожалуйста, берите! Только формулярчик заполню...

Я выбежал из библиотеки, держа в руке томик Джека Лондона. Она стояла на находившейся неподалёку остановке, дожидаясь своего трамвая. "Успел!" - пронеслось в голове. Когда я подошёл, она покосилась на знакомую книгу и, посмотрев на меня, улыбнулась. Её глаза сверкали на солнце изумрудами.

- Давно хотел познакомиться с творчеством Джека Лондона, - сказал я первое, что пришло в голову.

- Надеюсь, вам понравится, - ответила она, не переставая улыбаться.

Подошёл трамвай. Войдя в него, мы, не сговариваясь, сели рядом.

- Прошу прощения, я не представился. Павел.

- Маша, - её взгляд с интересом скользнул по мне.

- Увлекаетесь приключенческой литературой? - сказал я, указав на книгу Майн Рида, лежавшую на её коленях.

- Да я, знаете, много чего читаю, но приключения, да, люблю больше всего.

Её голос был по-детски звонким, но вместе с тем неожиданно мягким и обволакивающим. Я предложил Маше сойти на несколько остановок раньше и вместе пройтись пешком до её дома на Вернадского.

- Хорошо, - ответила она. - Заодно расскажете о себе.

Мы вышли из трамвая и пошли по ярко освещенной июньским солнцем улице. Блики, отражавшиеся в окнах домов и маленьких лужицах, вместе с теплым ветром и сладким запахом, исходящим из открытых дверей булочных, вызывали ощущение трепетной радости. Я рассказывал о себе, своей заводской трудовой деятельности, увлечении филателией. В ответ Маша поведала о своей работе преподавателем живописи в художественной школе. Мы шли не спеша, увлеченно обсуждая разных писателей и поэтов, творчество которых вызывало у нас интерес. Так за разговором неожиданно мы подошли к её подъезду.

- Вот я и дома! Спасибо за приятную беседу, Павел. Я была рада нашему знакомству, - сказала Маша с толикой грусти, вновь одарив меня своей улыбкой. Во взгляде её зеленых глаз я прочитал нежелание идти домой.

- Маша! - из окна четвертого этажа раздался крик её матери.

- Мне пора. До свидания! - произнесла Маша и скрылась в подъезде.

- До свидания, - только и успел произнести я.

Отойдя на несколько шагов от подъезда, я обернулся и увидел в окне её мать, смотревшую на меня орлиным взором.

4

Мать встретила её ледяным взглядом.

- Где ты так долго была? - произнесла она тоном, соответствующим взгляду.

- Я же тебе говорила, что пошла в библиотеку за книгой, - оправдываясь, ответила дочь и протянула матери томик Майн Рида. - Вот, смотри, какую книжку достала!

- Не лги мне! - прокричала мать дочери в лицо, брызжа слюной. - Не лги матери!

- Зачем мне тебе врать, мама? - все больше пугаясь материнского тона, проговорила Маша.

- С кем ты там стояла?! - указывая на окно, не унималась мать.

- Это Павел, мы...

- Какой ещё Павел?! Я спрашиваю тебя, какой ещё Павел?! - не дав дочери договорить, мать всё больше разгоняла свою гневную тираду.

- ... мы... познакомились в библиотеке.

- Что значит "познакомились"? Какие могут быть знакомства?! Я переживаю, сижу как на иголках, уже все, что можно передумала, а она по библиотекам бегает знакомиться! Как тебя можно куда-то одну отпускать?! Ты что, забыла отца своего, пьяницу? Мало тебе в детстве было "радости" на рожу его пьяную смотреть, снова захотела?! Как бил он меня по голове и по всему телу, забыла? Как ты дрожала, забившись в угол, забыла? А он потом, как ни в чем не бывало, ляжет на диван и дрыхнет, пока не проспится. Тебе что, плохо живется?! Ты этого хочешь опять? Да?!

Мать отвернулась и опустила голову, тяжело дыша. Казалось, она хочет уйти к себе, но неожиданно снова повернулась и дала Маше звонкую пощечину. Томик Майн Рида выпал из её безвольных рук, глухо стукнувшись об пол, и раскрылся обложкой вверх, помяв страницы. Губы Маши задрожали, а на глазах выступили слёзы.

- И никаких тебе больше книг! - прохрипела мать.

Несмотря на предостережение, Маша опустилась, подняла и прижала к груди растрепавшуюся книгу. Мать тут же налетела на неё и, не помня себя, вцепилась в несчастную книжицу, а потом ухватила дочь за длинную косу и повалила на пол.

- Будешь еще лгать мне, а?! - раздавался нечеловеческий крик во время отчаянной потасовки.

Мать катала дочь по полу в прихожей и била её ладонями по щекам.

Маша отбивалась от ударов, закрывая руками голову и лицо. Вскоре ей удалось оттолкнуть от себя разъяренную запыхавшуюся мать и убежать, закрывшись в своей комнате.

- Паскуда неблагодарная! - вслед выкрикнула мать сквозь стенания.

Она сидела на полу в порванном халате, прислонившись спиной ко входной двери. Взгляд её был направлен в пустоту. По щекам крупными градинами катились слезы.

Через полчаса всё стихло. В квартире повисла тишина и более уже ничего не напоминало о недавней семейной драме.

Лишь только разорванный томик Майн Рида в новом издании лежал посреди прихожей.

5

Она сидела на подоконнике, обхватив руками прижатые к груди колени. Ссадины на лице от попадавших в них слёз давали о знать себе неприятным жжением. К сожалению, такое недопонимание в отношениях с матерью не было редкостью. Часто Маше приходилось терпеть несправедливые упрёки, незаслуженную брань в свой адрес, а иногда - болезненные тычки.

Но то, что случилось сегодня, было немыслимо.

Детство Маши было отнюдь не безоблачным и радостным. Отец пил, бил мать. Скандалы были практически ежедневными. Денег, конечно же, категорически не хватало. В младшей школе ей приходилось носить потертую и заплатанную одежду, которую присылали родственники. В старшей - донашивала вещи матери. Она ни разу не возмутилась по этому поводу. И не жаловалась, когда жестокие одноклассники называли её оборванкой.

Единственной отдушиной для неё были книги. Каждую свободную от уроков и домашних дел минуту она посвящала чтению. Книги позволяли ей, подобно герою чеховского рассказа "Пари", уплывать в дальние страны, подниматься на воздушном шаре выше облаков, вкушать самые изысканные блюда и пить самые прекрасные напитки. Вместе с героями любимых романов она совершала опаснейшие путешествия по горам и пустыням, скакала на лошадях быстрее ветра, опускалась на дно океана...

Но как бы хорошо ей не было в мире книг, рано или поздно всегда следовало возвращение в печальную реальность.

Поступив в институт, жизнь Маши никак не изменилась. Мать с отцом к тому моменту уже развелись. Связь с отцом со временем пропала окончательно. То ли спился он, то ли уехал куда... Этого Маша не знала.

Так и жили они вдвоём с матерью по заведённому порядку. Маша устроилась в художественную школу. Педагогическую деятельность она считала своим призванием, тем более, что дети сами к ней тянулись. Любили они её, а она отвечала им взаимностью.

Одно лишь было непонятно Маше: почему никак не встретится ей хороший молодой человек, этакий положительный герой из её книг? Почему её жизнь крутится только вокруг дома, работы и любимого увлечения?

Тем больнее была реакция матери на появление в её жизни Павла.

6

Я лежала на своём диване, накрывшись одеялом в дырявом, застиранном пододеяльнике, и смотрела в потолок. Тишина в квартире стояла такая, что было слышно, как капает вода из плохо закрученного крана на кухне. Капля за каплей, будто отсчитывая минуты моей бессонницы.

Павел, значит. Даже произносить неприятно. Выискался хахаль, ага! Знаю я, чем всё это заканчивается. Сначала книжечки, беседы культурные, проводы до подъезда — а там, глядишь, уже и цветочки, и рестораны, и обещания золотые горы насулить. А потом — кольцо на палец, и поминай как звали прежнюю жизнь.

Мне ли не знать.

Я ведь тоже когда-то слушала такие обещания. Стоял мой Витька у подъезда с гвоздиками, купленными на последние деньги, и говорил, что на руках носить будет. Носил, как же. Только не на руках, а за волосы таскал и кулаками по лицу — считать заставлял, скольких зубов лишилась.

Не пущу я в свой дом мужика. Хватит с меня. Хватит с нас с Машей.

Не для того я её растила одна, не для того ночей не спала, чтобы теперь она мне кого-то в дом приводила. Мужики — они все одинаковые. Что Витька мой, что этот... Павел — сначала цветочки, а потом кулаки. Дай только время.

За стеной скрипнула кровать — переворачивается, значит, тоже не спит. Может, о нём думает. А может, слёзы глотает.

Ничего. Пройдёт время — она мне ещё спасибо скажет. Ещё благодарить меня будет за то, что уберегла её от такой судьбы, какая мне досталась.

Любовь, думала я, засыпая, иногда больнее любой пощёчины — просто не сразу это понимаешь.

7

Трамвай дребезжал на поворотах, а я смотрел в окно и думал о Маше. Вот уже неделю она как сквозь землю провалилась. Ни в художественной школе я её не заставал — хоть и дважды заходил, ни возле дома.

— Какие люди! Молодой человек, а мы с вами, кажется, знакомы!

Я обернулся. На соседнее сиденье присаживался библиотекарь Александр Порфирьевич, в том же чёрном пиджаке и с той же бородкой клинышком.

— Александр Порфирьевич! Рад видеть! — сказал я, улыбнувшись старичку.

— И я рад, молодой человек, — ответил библиотекарь, опускаясь на сиденье и отдышавшись. — Всё бегаете за книжками Джека Лондона?

— Признаться, уже дочитал, — смущённо ответил я.

— Ну а что же, — библиотекарь хитро прищурился, — догнали тогда Машеньку-то на остановке? Или так и остались с носом стоять?

— Догнал, — сказал я, но уже без улыбки, опустив глаза в пол.

Старик, заметив перемену в моём настроении, посмотрел на меня внимательнее, чуть нахмурившись.

— Что такое? Случилось что?

— Да не видел я Машу уже неделю, Александр Порфирьевич, — будто стесняясь своих же слов, проговорил я. — Ни в школе её нет, ни у дома... Может, вы знаете, куда она запропастилась?

Библиотекарь помолчал, глядя куда-то в сторону, пожевал губы, потом вздохнул.

— Давно я эту семью знаю, — начал он не сразу, будто взвешивая каждое слово. — Ещё когда Машенька совсем крохой в библиотеку записываться с матерью приходила. А отец её... Непростой человек был. Выпивал шибко. Помню, раз пришёл за ней — так от него разило на весь читальный зал, да и еле на ногах стоял.

— Она мне не рассказывала про отца, — сказал я тихо.

— Такая, как Маша, и не расскажет, поди, — старичок покачал головой. — Не такая она, чтобы жаловаться. Ни разу от неё дурного слова не слышал — ни про отца, ни про мать.

— А что мать?

Александр Порфирьевич ответил не сразу. Он смотрел куда-то вперёд, лицо его сделалось хмурым и каким-то усталым.

— Не мне об этом судить, — произнёс он наконец. — Только я вам вот что скажу, молодой человек...

Трамвай качнуло, и старик поморщился, ухватившись за поручень.

— Помяни моё слово, не всё там гладко...

Договорить он не успел — трамвай, скрипнув тормозами, остановился, и в открывшиеся двери потянуло сыростью и запахом мокрого асфальта.

— Ну, моя остановка! — заторопился Александр Порфирьевич, поднимаясь и будто бы даже обрадовавшись поводу завершить нашу беседу. — Заходите почаще в библиотеку, молодой человек, буду вам рад!

Он неловко улыбнулся на прощание, не глядя ни на кого, и вышел, оставив после себя лишь лёгкий запах нафталина и папирос.

Я остался сидеть один, глядя перед собой. Двери с шипением закрылись, трамвай покатился дальше, а я всё не мог пошевелиться — только чувствовал, как что-то тяжёлое и тревожное медленно опускается на грудь, не давая вздохнуть в полную силу.