Маркс из холодильника

Маркс из холодильника

Утро выдалось заснеженным. Снег падал и падал. Большими такими, красивыми, притягательными хлопьями. В такую погоду хочется представить, что тебе лет пять и ты можешь не задумываясь ни о чем отпроситься у родителей на улицу, схватить санки и, показав, что ты не забыл надеть варежки, выкатится комом на улицу, открыть рот и подставить язык под крупные холодные снежинки. Они будут падать тебе на язык, таять, превращаться в маленькие теплеющие капельки, скапливаться на носу и щеках. А ты будешь стоять довольный, как на собственном дне рождения, и улыбаться снегу, природе, зимнему солнышку, ветру.

Вадим помнил этот вкус снега с детства. Не вкус даже, а ощущение: язык немеет, по нёбу растекается холодная вода, а во рту почему-то становится сладко. Двор у них был небольшой, с горкой, которую каждую зиму заливал дворник дядя Коля. Горка получалась кривобокой, с наледью у подножия, но для пятилетнего Вадима она была почти горнолыжным склоном. Он помнил, как тащил наверх санки, как варежки на веревке волочились по снегу, как мать кричала из окна: «Вадим, шапку!» — и он поправлял шапку, хотя она и так сидела на голове. Помнил, как один раз лизнул качели — просто так, из любопытства — и прилип. Кожа на губе осталась на металле, а он стоял и не понимал, почему все смеются. Тогда выбежала соседка тетя Люба, оторвала его от качелей, вытерла губу варежкой и сказала не сердито, но как-то слишком взросло: «Что люди подумают, Вадим? Уже большой». Он тогда не понял, при чем тут люди. Людей было всего трое: тетя Люба, мальчик из соседнего подъезда и бабушка на лавочке. Но фраза осталась. Она потом много раз возвращалась в разных вариантах: «не позорься», «не высовывайся», «что о тебе скажут». И Вадим, сам того не замечая, научился сначала смотреть по сторонам, а потом уже радоваться.

Отец у него был человеком основательным. Он проверял, выключен ли свет в коридоре, закрыты ли краны, заперта ли дверь. Не потому, что боялся воров, а потому, что не любил неопределенности. «Порядок должен быть во всем», — говорил он, и в его устах это звучало не как наставление, а как закон природы. У отца в гараже каждая вещь висела на своем гвозде, а гвозди были подписаны. Мать посмеивалась над этим, но сама складывала полотенца в шкафу строго по размеру. Вадим долго думал, что так живут все. Только потом понял, что это не порядок, а способ не бояться.

Мать, наоборот, была мягче, но стыдилась этой мягкости. Она могла обнять Вадима, а потом спохватиться: «Ну все, все, не маленький». Или занавесить окно, если Вадим слишком громко смеялся. «Не высовывайся, — говорила она, — люди смотрят». В их доме любили друг друга, но как-то украдкой, чтобы никто не увидел. Нежность считалась чем-то вроде ходить по квартире в нижнем белье: вроде и можно, но шторы лучше задернуть. Однажды Вадим, лет семи, увидел, как отец, думая, что никто не видит, поцеловал мать в затылок. Мать вздрогнула, оглянулась на дверь и сказала: «Ты чего? Вадим же». Отец смутился и отошел к окну. Вадим тогда сделал вид, что не заметил. Но запомнил: близость — это то, что прячут.

Правда, когда вырастаешь, это желание сложновато осуществить. На тебя обязательно посмотрят соседи, друзья, просто прохожие, которые точно окажутся знакомыми знакомых, и потом будут долго и многозначительно крутить пальцем у виска, намекая на твою личную невменяемость. Соседка сверху живет в каждом из нас. Даже когда никого точно нет рядом. Например в ванной. Те, кто поет в ванной — счастливые люди. Остальные стесняются. Могут же услышать. Современные дома крайне способствуют развитию подобных чувств. Так чихнешь в туалете, а тебе «будь здоров» в ответ. Сразу не по себе становится. Все время кажется, что за тобой наблюдают. А потом удивляются, почему люди так часто сходят с ума. Будь бдителен и не дай соседке сверху тебя увидеть.

Вадим вышел на балкон и высунул руку на улицу, делая вид, что поправляет кормушку для птиц. Снежинки приятно кольнули кожу на руке. Растаяли. Он улыбнулся, но время уже закончилось. Пора опять становиться серьезным и значительным. Иногда его распирало от собственной значительности, но зато никто не крутит пальцем у виска.

Кормушка висела на балконе второй год. Он смастерил ее из пятилитровой бутылки, прорезал окошко, прикрутил проволокой к перилам. Сначала птицы боялись, потом привыкли. Сейчас там сидела синица, нахохлившаяся, как маленький серый шар, и клевала что-то, что Вадим насыпал еще вчера. Он поправил проволоку, хотя она была в порядке. Просто нужно было чем-то занять руки. Сверху послышался скрип. Вадим поднял голову. На восьмом этаже, прямо над ним, открылась балконная дверь, и оттуда вышла Вера Петровна — та самая соседка, которая жила над ними и знала, кажется, все. Она была в пуховике, накинутом на халат, и в галошах на босу ногу. Вера Петровна держала в руках банку с крупой и смотрела вниз с выражением одновременного участия и подозрительности.

— Доброе утро, Вадим, — сказала она. — Кормишь?

— Кормлю, — сказал он.

— А я смотрю, ты руку высунул. Думала, курить вышел. А ты вон что.

— Нет, я не курю.

— Ну да, ну да, — сказала Вера Петровна так, будто он только что признался в обратном. — А Света дома?

— Дома.

— Спит небось. Молодец. А я вот не сплю. Всю ночь телевизор смотрела. Про этих, как их, которые в горах застряли. Двадцать человек, а спасатели никак не доедут. Я говорю: вот так и нас когда-нибудь засыплет, а никто не приедет.

Вадим кивнул. Вера Петровна жила одна. Муж умер лет десять назад, сын уехал в другой город и звонил по воскресеньям. Она знала все про всех: кто когда выходит, кто с кем здоровается, у кого какие шторы. Вадим иногда думал, что она и есть тот самый внутренний голос, который достался ему от родителей, только обрел человеческий облик и поселился этажом выше. Вера Петровна не была злой. Она была одинокой и потому внимательной. Но от ее внимания хотелось задернуть шторы.

— Ты бы шапку надел, когда выходишь, — сказала она. — А то уши простудишь. А Свете передай, что я ей вчера звонила. Не взяла. Наверное, в ванной была. Я слышала, у вас вода шумела.

— Передам.

— Ну ладно, корми свою птицу.

Дверь наверху закрылась. Вадим еще постоял, глядя на снег. Он представил, как выходит во двор, ложится в сугроб и делает ангела. Просто так. Без пальто, в костюме. Представил, как Вера Петровна смотрит сверху и качает головой: «Совсем с ума сошел». И эта картинка была настолько живой, что он невольно улыбнулся. Но улыбка получилась короткой, как выдох. Он вернулся в квартиру и закрыл балконную дверь.

Твоя жизнь будет твоей, если о ней никто не знает. Сынок, зашторь шторы. Даже если ты на седьмом этаже. Есть варианты, что фото твоих личных приключений окажутся в интернете, снятые вуайеристом-любителем. И нечего потом обижаться. У него свои интересы, у тебя — свои. Ты клеишь кораблики в банках, а он ищет интересные кадры и делится с единомышленниками. Кушай кашу — надень штанишки.

Вадим поймал себя на этих странных мыслях и улыбнулся про себя. Вчера он, как обычно, провел вечер в интернете. Застегнул часы на руке, потом левый рукав рубашки. Набросил пиджак на плечи.

— Милый, закрой, пожалуйста, дверь, мне немного холодно.

Света появилась из ванной, замотанная в полотенце. Он улыбнулся. Хотелось наброситься на нее, откинуть в сторону полотенце и забыть про работу, деньги, служебные вопросы и тому подобную дребедень, остаться вместе на весь день и радоваться снегу, солнцу. Можно бы пойти слепить снеговика, поваляться, сделать ангела, покататься с детьми с горы. Вадим закрыл балконную дверь и ничего не ответил. Света прошмыгнула в комнату, закрыв дверь. Она почему-то стеснялась переодеваться при нем, хотя они уже два года жили вместе.

Они познакомились в очереди в аптеке. Было это в феврале, холодным вечером, когда все болеют и все злые. Света стояла перед ним, в вязаной шапке, из-под которой выбилась прядь светлых волос, и держала в руках рецепт, свернутый в трубочку. Она уронила перчатку. Вадим поднял. Она сказала «спасибо» так серьезно, будто он спас ей жизнь. Потом они разговорились — про очередь, про погоду, про то, что в аптеке нет нужного лекарства. Оказалось, что она работает в детской библиотеке, ведет кружок рисования, и что у нее мерзнут руки. На первом свидании они пошли на каток. Вадим не умел кататься и все время падал. Света смеялась и держала его за руку. Тогда он впервые за долгое время почувствовал себя не серьезным и значительным, а просто человеком, которому весело. Но потом, когда они уже шли домой, он поймал себя на том, что оглядывается. Ему показалось, что кто-то из сослуживцев мог его увидеть. Смешного, в прокатных коньках, с мокрым шарфом. Он тогда ничего не сказал Свете. Просто снял коньки и стал прежним.

Света за два года так и не привыкла переодеваться при нем. Он сначала обижался. Потом привык. Один раз он вошел в комнату без стука, когда она переодевалась, и она вскрикнула, схватила первое, что попалось — его рубашку, — и прижала к себе. Он извинился и вышел. Потом они пили чай, и она сказала: «Я не люблю, когда смотрят». Он хотел спросить, что значит «смотрят», но не спросил. У каждого был свой стыд. У нее тоже. Может быть, даже больше, чем у него.

Света вообще была человеком, который многое делал тихо. Она рисовала по вечерам, сидя на полу в комнате, поджав ноги, и никогда не показывала незаконченное. Если Вадим заходил, она накрывала лист ладонью. «Потом», — говорила она. Но «потом» не наступало. На работе она вела кружок для детей, и дети ее обожали, потому что она разрешала им рисовать как угодно — хоть ногами, хоть локтями. Дома же она сама себе не разрешала ничего. Однажды Вадим нашел в шкафу папку с ее рисунками, перевязанную ленточкой. Он не стал открывать. Он просто вернул папку на место и сделал вид, что не видел. Ему показалось, что открыть — это как войти в комнату без стука.

— Я пошел на работу, закрой, пожалуйста, за мной дверь, чтобы тебе не мучиться с ключами, — прокричал Вадим в закрытую дверь комнаты.

— Хорошо, прикрой пока, я не одета, — расслышал он, уже выходя.

Дверь хлопнула и отрезала дом. Он остался с другой стороны. С этого момента начиналась работа, и в голову полезли различные вопросы контрактов, переговоров, финансов и всякой чепухи, которая на самом деле никому и не нужна, наверное.

Лифт сегодня долго не приезжал. Вадим смотрел в потолок подъезда и прокручивал план действий на сегодня, прикидывая, во сколько он сможет сбежать домой. Получалось не раньше одиннадцати, если повезет и последние поставки приедут вовремя. Ему нравилось работать логистом в огромном супермаркете. Он многое сделал, чтобы занять это место. Когда ты понимаешь, что именно благодаря твоим навыкам прогноза и предвидения, расчетов, графиков магазин будет получать прибыль, а люди — свежие и так необходимые им продукты и товары. Шесть машин выехали по графику вчера вечером, сегодня к десяти они прибудут в город. Да, раньше одиннадцати никак не получится.

В лифте висело объявление о собрании собственников. Вадим прочитал его два раза, хотя не собирался идти. В домовом чате с утра уже кто-то писал: «Уважаемые соседи, кто оставил коляску на первом этаже?» и «Опять мусор не вывезли». Вера Петровна, конечно, тоже писала. «Вадим, у вас с балкона корм летит, голуби весь подоконник загадили». Вадим не стал отвечать. Он вообще редко отвечал в чате. Ему казалось, что любое его слово могут использовать против него. Например, завтра кто-нибудь напишет: «А помните, логист с седьмого этажа писал про голубей?» И все будут знать, что он существует.

Лифт остановился на пятом, двери разъехались, и внутрь вошел сосед с четвертого — мужчина в спортивных штанах и куртке поверх домашней футболки, с собакой на поводке. Собака была маленькая, лохматая, с глазами навыкате. Она сразу же потянулась к ботинку Вадима.

— Боня, фу, — сказал сосед без особого энтузиазма. Потом посмотрел на Вадима. — Здорово. На работу?

— На работу.

— А я вот с Боней гулять. У меня сегодня выходной. Взял отгул.

— Хорошо.

— Ага. А ты чего такой? Как будто не спал.

— Не спал.

— Бывает, — сказал сосед и замолчал. Он был из тех людей, которые не боятся пауз. Вадим, наоборот, пауз боялся. Ему всегда казалось, что в паузе собеседник думает о нем что-то нехорошее. Поэтому он добавил:

— Работа.

— А, работа, — понимающе кивнул сосед. — Это да. Это святое.

Лифт доехал до первого. Сосед вышел первым, дернул поводок, и Боня выкатилась на улицу, как маленький шерстяной колобок. Вадим постоял в тамбуре, глядя им вслед. Сосед не спросил ничего лишнего. Не поинтересовался, почему Вадим не спит, не сказал «а вот я бы на твоем месте». Просто пожелал хорошего дня и ушел. И от этого стало почему-то легче. Вадим подумал, что не все люди — соседки сверху. Некоторые просто идут с собакой.

Но домовой чат не отпускал. Вадим достал телефон, пока ждал маршрутку, и открыл его. Вера Петровна уже успела написать новое сообщение: «Кто вчера в 23:40 шумел на седьмом? У меня люстра качалась». Вадим прочитал и почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не шумел. Он вообще лег в половине двенадцатого и сразу уснул. Но ведь это мог быть он. Мог быть кто-то другой. А мог быть вообще не седьмой этаж. Но Вера Петровна написала «на седьмом», и теперь все соседи думают на него. Он хотел было ответить: «Это не я», — но вовремя остановился. Если он ответит, значит, он прочитал. Значит, он признал, что это про него. Значит, он вступил в разговор. Лучше промолчать. Лучше быть невидимым. Он убрал телефон в карман и до самого офиса больше не доставал.

На работе его ждал привычный шум. Логистический отдел занимал три кабинета на втором этаже, рядом со складом. Пахло кофе, бумагой и немного холодом, который тянуло из открытых ворот. На доске висели графики, на мониторах — таблицы. Вадим любил эту комнату. Здесь все было предсказуемо. Или почти все.

— Вадим, шестая машина застряла, — сказал Олег, его коллега, не поднимая головы от телефона. — Поставщик говорит, что у них поломка на выезде. Будут к двенадцати.

— К двенадцати? — Вадим сел за стол и открыл таблицу. — У нас в десять приемка. Молочка, хлеб. Они не могут к двенадцати.

— Могут. Или не могут. Я говорю, что они сказали.

— Позвони еще раз.

— Уже три раза звонил.

Вадим посмотрел на график. Шесть машин. Пять уже в пути. Шестая должна была привезти скоропортящиеся товары. Если она опоздает, магазин откроется с пустыми полками. Не катастрофа, но неприятно. Он знал, что скажет директор. Он знал, что скажут в торговом зале. Он знал, что скажут покупатели, если не будет их любимого йогурта. Он знал все заранее, и это знание обычно помогало. Сегодня оно только раздражало.

Он стал логистом случайно. В юности он любил раскладывать вещи по местам. У него были подписаны коробки, папки, даже носки лежали парами, сложенные определенным образом. Мать говорила: «В отца пошел». Отец говорил: «Порядок должен быть во всем». После школы Вадим поступил на экономический, но на втором курсе понял, что теория — это не его. Ему нравилось не считать, а организовывать. Он устроился грузчиком на склад, чтобы подработать летом.

Первая смена была адом. Он уронил поддон с банками, рассыпал макароны, перепутал накладные. Помнит, как стоял посреди склада, среди рассыпанных макарон, и не знал, куда девать руки. Вокруг ходили люди, каждый занимался своим делом, и никто не обращал на него внимания. Только дядя Аркадий, старый кладовщик с прокуренными усами и руками, похожими на корни, остановился, посмотрел на макароны, потом на Вадима и сказал:

— Ты не руками работай, ты головой работай. Понял?

Вадим не понял. Он вообще в тот момент мало что понимал. Но дядя Аркадий не стал объяснять. Он просто показал, как составлять накладные, как проверять машины, как расставлять товар, чтобы нужное было под рукой. И через неделю Вадим впервые составил график разгрузки так, что машины не стояли в очереди, а товар не залеживался. Дядя Аркадий посмотрел на график, потом на Вадима, хлопнул его по плечу и сказал:

— Вот. Вот это уже дело.

Это была первая похвала, которую Вадим запомнил. Не за оценки, не за поведение, а за то, что он сделал мир чуть более предсказуемым. С тех пор он вырос. Закончил курсы, получил диплом, стал логистом. Теперь он гордился тем, что может посмотреть на таблицу и увидеть будущее. Через два дня будет пик продаж, значит, нужно заказать больше хлеба. Через неделю — праздники, значит, нужно увеличить поставки. Он любил это чувство. Оно давало ему значительность. Ту самую, которая иногда распирала его изнутри, но зато защищала от чужих взглядов.

Планерка началась в девять. Директор магазина, женщина с усталыми глазами и привычкой задавать вопросы, на которые не было ответов, спросила:

— Почему шестая машина опаздывает?

— Поломка на выезде, — сказал Вадим. — Я ищу замену. Могу перенаправить пятую машину, но тогда мы потеряем время на разгрузке. Или можно попросить у соседнего филиала.

— Проси, — сказала директор. — И чтобы к десяти хлеб был.

Вадим кивнул. Он позвонил в соседний филиал, договорился, переписал график, отправил водителю новую точку. Все это заняло сорок минут. К концу он почувствовал, что вспотел, хотя в кабинете было прохладно. Олег посмотрел на него и сказал:

— Ты как будто не спал.

— Не спал.

— Овцы?

— Что?

— Ну, когда не спишь, овец считают. Ты считал?

Вадим посмотрел на него. Олег улыбался. Он был из тех людей, которые всегда знают, как пошутить, чтобы стало легче. Но Вадиму не стало легче. Он вдруг вспомнил, как в школе, классе в седьмом, он на перемене рассказывал что-то смешное, размахивал руками, а потом обернулся и увидел, что за спиной стоит учительница и смотрит на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Одноклассники засмеялись. Не над шуткой, а над ним. Он тогда замолчал и больше никогда не рассказывал смешное на переменах. С тех пор он предпочитал быть серьезным. Серьезным не смеются в лицо. Серьезного не крутят пальцем у виска. Серьезный — это броня.

— Считал, — сказал Вадим. — Не помогло.

— А ты попробуй машины считать. Тебе же ближе.

Вадим посмотрел на Олега. Тот уже вернулся к своему телефону и не заметил, что сказал что-то важное. А Вадим запомнил. Машины. Это было проще, чем овцы. Машины он знал. Машины он понимал.

К вечеру все уладилось. Хлеб привезли вовремя. Шестая машина пришла к обеду, с опозданием, но без потерь. Директор сказала «молодец» и ушла на совещание. Олег ушел домой первым. Вадим задержался, чтобы проверить завтрашние графики, и вышел из офиса в половине одиннадцатого. На улице шел снег. Тот же самый, что и утром. Вадим постоял на крыльце, подставил лицо снежинкам и почувствовал, как они тают на щеках. На секунду ему захотелось открыть рот. Просто так. Как в детстве. Он даже приоткрыл губы, но потом вспомнил, что на крыльце курят охранники и водители, и закрыл рот. Опустил голову и пошел к маршрутке.

Когда он поворачивал ключ в замке, Света уже спала. Он тихо пробрался в квартиру и увидел то же, что и утром. Закрытую дверь комнаты. Стараясь не шуметь, Вадим привычно снял ботинки, прошмыгнул на кухню. Иногда ему казалось, что свою жизнь он проводит на работе и на кухне. Есть не хотелось. Он убрал в холодильник заботливо оставленный ужин. Повесил костюм на вешалку в коридоре и просочился в комнату. На ощупь нашел диван и лег.

— Ты пришел, милый, извини, я так хочу спать, — Света перевернулась на другой бок.

— Да, конечно, спокойной ночи, — он отвернулся к стене, закрыл глаза.

Сон не приходил. Обычно от усталости Вадим мгновенно отключался и спал без снов до кричащего звонка будильника. Пока тот не выдергивал его из темноты и не ставил на ноги, напоминая о необходимости не опоздать на работу. Сегодня сон не пришел и через час. И через два. С этим надо было бороться, иначе завтра рабочий день будет проведен неизвестно как. Такого еще ни разу не было. Сон всегда приходил сразу же, в ту же секунду, одновременно с касанием подушки головой. Вадим растерялся и не знал, что следует делать в таких случаях. Считать овец? Именно эта мысль засела в голове. Считать овец. Вадим задумался. А когда он в последний раз видел этих самых овец? Как они вообще выглядят и что должны делать, чтобы их считали? Прыгать через забор? Бред какой-то. Насколько помнилось, овцы могли прыгать, но забор должен быть не высоким, овцы же не высокие. И как они должны прыгать? С какой частотой в час, например, чтобы быстрее и эффективнее уснуть? Сколько овец должны преодолеть забор, в расчете на одного человека для наступления оптимального засыпания? Можно ли оптимизировать этот процесс и использовать овец несколько раз для разных человек, чтобы снизить затраты на приобретение овец и стоит ли учитывать амортизацию забора? Откуда выгоднее и быстрее доставлять овец для считания и какой выбрать способ заказа? Можно, наверно, интернет-магазин. А что, интернет-магазин вполне удобный вариант. Телефон же все рядом кладут, когда ложатся спать. В рекламе можно особенно указать на доступность мобильной версии или договориться с операторами связи об обеспечении доступа без контроля трафика. Опять же надо предоставить широкий выбор овец. Есть ведь разные породы. Плюс стриженые или нет. Можно за дополнительную плату предоставлять стриженых овец или стричь тех, которых уже купили. Стричь овец покупателя. И если они куплены в нашем магазине, то со скидкой. Но и других тоже стричь. А если не продавать, а сдавать в аренду? Где найти овец на всех не спящих? А тут предоставил, а после того как человек уснул, забирать и передавать следующему. Тогда, правда, придется нанимать контролеров сна. Или это можно поручить экспедиторам. Какая-то овечья проституция получается. «А можно всех посмотреть?». «Мне вот тех светленьких, я их буду считать».

Вадим вскочил, перепрыгнул через Свету, вылетел в коридор, набросил по пути халат. В шкафу схватил уже год спрятанные там сигареты и вышел на балкон с кухонной зажигалкой. Высунул руку за окно, нагреб снега и кинул его себе в лицо. Потряс головой. Прикурил. Затянулся.

Снег шел все так же. Вадим стоял на балконе в халате, в тапках на босу ногу, и курил. Сигарета была старая, сухая, горчила. Он не курил уже год, но держал пачку в шкафу на случай, если совсем припрет. Вот, приперло. Он смотрел на двор, на заснеженные машины, на окна соседнего дома. В некоторых окнах горел свет. Там тоже кто-то не спал. Может быть, тоже считал овец. Может быть, тоже боялся, что его увидят. Вадим подумал, что если бы все, кто не спит, вышли сейчас на балконы, они бы увидели друг друга. И, наверное, это было бы не так страшно. Но никто не выходил. Все сидели за шторами.

Он поднял голову. На восьмом этаже, у Веры Петровны, окно было темным. Значит, она все-таки спит. Значит, не все видят. Вадим почему-то почувствовал разочарование. Как будто он вышел на сцену, а зритель не пришел. Он усмехнулся про себя и затянулся еще раз. В стекле балконной двери отражался человек в халате, с сигаретой, с растрепанными волосами. Вадим не сразу узнал себя. Этот человек был каким-то другим. Не серьезным и значительным. Просто уставшим. Просто живым.

Овцы почему-то все не шли из головы. Нужно придумать другой способ заснуть, иначе с этими овцами с ума сойдешь, — подумалось Вадиму. Он достал телефон и набрал в поисковой строке «способы заснуть быстро». Первый же совет заставил ужаснуться испуганный мозг: «1. Считай овец, баранов, слонов, попугаев... Последуй совету Карлсона. Умный и в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил плохого не посоветует. Закрой глаза и представь стадо овец. Все овцы должны перепрыгнуть через заборчик. Твоя задача — мысленно посчитать их. В принципе, можно считать, кого и что угодно. Главное — отчетливо представлять, что ты считаешь. Если ты просто будешь произносить про себя — один, два, три, четыре, то сможешь попутно думать еще о каких-то важных вещах и долго не уснешь».

Следовало опустошить возникшие картинки в голове. Может выпить? Вадим бросил сигарету и вернулся на кухню. Заглянул в холодильник и не обнаружил там ни капли. В этот момент он пожалел, что последние несколько месяцев перестал держать дома алкоголь. А помогла ли бы сейчас бутылка? Почему весь этот бред лезет в голову? Овцы, попугаи, слоны. Можно просто кирпичи считать. Или, или, или считать машины. Машины, которые везут товар. Вадим немного успокоился и подсвечивая себе телефоном вернулся в кровать. Как там писали? Надо сконцентрироваться на процессе. Итак, машины выехали со склада подрядчика, загруженные в соответствии с путевыми документами. Периодичность выезда машин три с половиной секунды. Таким образом будут обеспечены беспрерывные поставки, в соответствии с проходимостью потребителей в розничных магазинах. В определенные часы надо делать перерывы, когда количество посетителей снижается. Это нужно уточнить у самих магазинов и внести коррективы. Пока, с целью отработать схему, можно начать в равновременном периоде, затем внести коррективы.

Вадим спал и на его лице появилась улыбка.