Мама-робот

Глава 1. Новый член семьи

Вторник в Милфорде всегда пах одинаково — жареным луком из «Пайн Дайнер» на углу Мейн и Элм, мокрым асфальтом после обеденного дождя и чем-то неопределенным, что Дина про себя называла «запахом ничего не происходит». Этот запах она знала с рождения. Он был частью города так же, как водонапорная башня с облупившейся надписью MILFORD — GO WOLVES! как миссис Картер на крыльце с вечной чашкой кофе, как светофор на перекрестке Оук и Черри, который мигал желтым с прошлого октября и которого никто не собирался чинить.

Дина шла домой из школы и жевала остатки чипсов из пакета, который она должна была съесть еще на большой перемене, но забыла — потому что Софи устроила очередную драму из-за Джейка Морриса, который посмотрел на нее «не так», а потом «вообще не посмотрел», что было еще хуже. Дина слушала вполуха, кивала в нужных местах и думала о том, что у нее завтра контрольная по химии, к которой она не готовилась от слова совсем.

Рюкзак давил на плечо — там лежал учебник, который она не открывала уже три недели. Он был тяжелый, как ее совесть, и примерно такой же бесполезный.

Телефон завибрировал.

Софи: дина ты меня слушаешь вообще

Дина: да конечно

Дина: он смотрел или не смотрел?

Софи: ТЫ НЕ СЛУШАЛА

Итан: я кстати тоже не слушал

Итан: что случилось с Джейком

Софи: предатели оба

Дина убрала телефон в карман куртки и остановилась у перекрестка. Светофор мигал желтым. Она посмотрела налево, направо, еще раз налево — не потому что там были машины, а просто по привычке, которую вбил в нее отец, когда ей было пять лет и он еще думал, что может ее чему-то научить.

Отец.

Она вспомнила, что утром он вел себя странно. Суетился на кухне, дважды пролил кофе, долго смотрел в окно с видом человека, которому нужно что-то сказать, но который не знает как. Дина тогда решила, что у него проблемы на работе — Том Коллинз работал инженером в коммунальной службе Милфорда, и там периодически что-то ломалось, особенно зимой. Она налила себе апельсинового сока, съела тост с арахисовым маслом, сказала «пока» и ушла, не дожидаясь пока он решится заговорить.

Она никогда не дожидалась. Это была их с папой молчаливая договоренность: он не лезет, она не лезет, все живут своей жизнью под одной крышей и иногда едят ужин за одним столом.

Это называлось «у нас все нормально».

Телефон завибрировал снова.

Итан: дин ты живая

Дина: иду домой

Итан: химия завтра кстати

Дина: знаю

Итан: ты готовилась?

Дина: конечно

Итан: ложь

Дина: тотальная

Она свернула на Элм-стрит и сразу увидела машину отца — старый синий «Форд» стоял на подъездной дорожке, хотя папа обычно возвращался с работы не раньше шести. Было начало пятого. Дина притормозила.

Это было странно.

Том Коллинз не приходил домой раньше времени никогда. Он был человеком расписания, человеком привычки, человеком, который ел одно и то же на завтрак четыре раза в неделю и считал это «стабильностью». Синий «Форд» на подъездной дорожке в четыре часа дня был примерно таким же аномальным явлением, как мигающий светофор — только светофор хотя бы можно было объяснить бюджетными сокращениями.

Дина доела последний чипс, скомкала пакет и сунула его в боковой карман рюкзака. Потом подумала и вынула — выбросила в мусорный бак у забора соседей Флиннов. Миссис Флинн однажды сделала ей замечание за фантик на тротуаре. С тех пор Дина принципиально мусорила только в строго отведенных местах.

Она подошла к крыльцу.

Дом был обычным — двухэтажный, светло-серый сайдинг с белыми наличниками, три ступеньки, почтовый ящик с надписью COLLINS, из которого торчал рекламный листок пиццерии. Дина машинально вытащила листок, скомкала — потом вспомнила про миссис Флинн и сунула в карман. На крыльце стояли два горшка с мертвыми петуниями, которые папа купил в мае с намерением «озеленить территорию» и про которые забыл к июню. Дина давно перестала на них смотреть. Они стали частью пейзажа, как водонапорная башня и мигающий светофор.

Она нажала на ручку двери.

Дверь была не заперта — отец всегда оставлял незапертой, когда был дома, что Дину каждый раз одновременно умиляло и раздражало. Милфорд был не тем городом, где запирают двери — здесь все знали про всех, и если кто-то влезет в дом Коллинзов, половина улицы это увидит и вызовет полицию раньше, чем воришка доберется до второго этажа.

В прихожей пахло незнакомо.

Это было первое, что она почувствовала. Не плохо — просто незнакомо. Что-то легкое и чуть цветочное, не похожее на их обычный домашний запах — смесь папиного кофе, ее шампуня с ароматом зеленого яблока и старого дерева, которым пахли все дома в этом районе. Этот новый запах был аккуратным. Почти стерильным. Как в гостинице.

— Дина? — голос отца донесся из гостиной. — Это ты?

— Нет, — сказала Дина, — это грабитель.

Пауза.

— Заходи, пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что показать.

«Кое-что показать» — это было уже совсем плохо. «Кое-что показать» на языке Тома Коллинза означало что-то среднее между «я купил новую газонокосилку» и «нам нужно серьезно поговорить». Газонокосилку он купил три года назад и показывал ее с таким видом, будто это был как минимум спортивный автомобиль. Тогда Дина поняла, что ее ожидания нужно калибровать в сторону уменьшения.

Она скинула кроссовки — левый улетел под вешалку, правый остался посреди прихожей — и прошла в гостиную.

Отец стоял у дивана. Он был в рабочей рубашке с закатанными рукавами, руки чуть напряжены, как у человека, который не знает куда их деть. Он улыбался той своей улыбкой, которую Дина научилась распознавать в семь лет — слегка вымученной, слегка виноватой, с ямочкой на левой щеке, которая появлялась только тогда, когда он нервничал.

Рядом с ним стояла женщина.

Дина остановилась в дверях.

Женщина была примерно одного с отцом возраста — может, чуть моложе, лет тридцать пять. Каштановые волосы до плеч, теплый серо-зеленый свитер, темные джинсы. Руки сложены перед собой — спокойно, не нервно. Она смотрела на Дину с выражением, которое сложно было назвать улыбкой, но в котором не было и настороженности. Просто — внимательный взгляд. Ровный. Как у человека, который умеет ждать.

— Это Мэгги, — сказал отец.

Молчание.

Дина переводила взгляд с отца на женщину и обратно. В голове происходило что-то похожее на перезагрузку — та пауза между тем, когда компьютер выключается, и тем, когда он снова начинает работать.

— Окей, — сказала она наконец.

— Мэгги будет... — отец замялся, — она будет жить с нами.

— Окей, — повторила Дина.

— Она... мы...

— Пап.

— Да?

— Она робот?

Женщина — Мэгги — чуть наклонила голову. Не обиженно. Скорее как человек, которого спросили о чем-то, что он давно привык объяснять.

— Да, — сказала она. Голос был ровный, негромкий, с легкой теплотой, которая не казалась наигранной. — Я робот.

Дина кивнула. Потом развернулась, вышла в прихожую, подобрала кроссовок из-под вешалки и поставила его рядом с правым. Выровняла. Вернулась в гостиную.

— Ясно, — сказала она. — Значит, это и было «кое-что показать».

Отец потер затылок — жест, который Дина знала с детства. Он делал так всегда, когда не знал, что сказать и пытался выиграть время.

— Я думал, что... нам нужно поговорить.

— Мы разговариваем.

— Дина.

— Том.

Мэгги стояла и смотрела на них двоих. Без комментариев, без неловкой улыбки, без попытки сгладить паузу. Это было странно — обычно взрослые в таких ситуациях немедленно начинали говорить что-то ободряющее и ненужное. Эта просто ждала.

Телефон в кармане завибрировал три раза подряд.

Итан: дин где ты

Софи: она наверно уже дома

Итан: ДИНА

Дина убрала телефон, не отвечая. Первый раз за несколько недель.

Они сидели за кухонным столом — все трое. Это само по себе было событием, потому что обычно за этим столом сидели двое: Дина с телефоном и отец с газетой, которую он читал в бумажном виде из какого-то принципиального упрямства. Сейчас газеты не было. Телефон Дина держала в кармане. На столе стояли три чашки с чаем, который заварила Мэгги — быстро, без лишних движений, точно зная где что лежит, хотя видела эту кухню первый раз в жизни.

Или не первый. Дина пока не была уверена.

Кухня в их доме была небольшой, с окном, выходящим в сад, где росли два старых клена и куст сирени, которая отцветала еще в мае. На подоконнике стояла банка с засохшими базиликом — Том купил его в марте, собираясь «готовить по-новому», и забыл про него к апрелю. На холодильнике висели магниты из разных мест, хотя они почти никуда не ездили — большинство привезла еще мама. Дина знала это, хотя отец никогда об этом не говорил. Просто она один раз посчитала: магнитов было двадцать три, и все, которые появились при ней, она могла назвать поименно — Диснейленд, Вашингтон, Ниагарский водопад. Остальные шестнадцать были оттуда, из до-Дины.

— Я должен был сказать раньше, — начал отец.

— Да, — согласилась Дина.

— Я просто... не знал как.

— Папа. Ты мог написать в чат.

— В чат?

— Семейный. У нас есть семейный чат. Там два человека — ты и я. Ты ни разу ничего не написал.

Том посмотрел на нее с видом человека, который только что узнал что-то неприятное о себе.

— Я не думал...

— Знаю.

Мэгги держала чашку двумя руками и смотрела на Дину с тем же ровным вниманием, что и раньше. Не оценивающим — просто внимательным. Дина поймала этот взгляд и не отвела глаз.

— Ты из какой компании? — спросила она.

— Meridian. Серия R-7.

— Это последняя?

— Предпоследняя. R-8 вышла в прошлом месяце.

— Ты это знаешь?

— Да.

Дина покрутила чашку в руках. Чай был горячим, правильной крепости, с мятой — именно так она любила, хотя нигде об этом не говорила. На кухонной полке стоял пакет с мятой, который она купила три недели назад и один раз использовала. Мэгги, очевидно, заметила.

— Значит, тебе через год делать апгрейд, — сказала Дина.

Отец что-то поперхнулся.

— Дина, мы не будем сейчас...

— Я просто спрашиваю.

— Это необязательно, — сказала Мэгги. — Апгрейд — это опция, не требование. Я могу работать на текущей версии еще три-четыре года без существенной потери функциональности.

— «Функциональности», — повторила Дина. — Окей.

Она встала, взяла чашку и подошла к окну. За стеклом клен раскачивал ветки — ветер поднялся после обеда, и теперь по двору кружило несколько ранних желтых листьев, хотя было только начало сентября. Лето в этом году умирало торопливо и без предупреждения.

— Она будет спать в гостевой? — спросила Дина, не оборачиваясь.

— Нет, — сказал отец. — В нашей комнате.

Пауза.

— В вашей, — поправила Дина.

— Да. В нашей.

Она смотрела на клен. Желтый лист прилип к стеклу и через секунду сорвался — ветер унес его куда-то за забор Флиннов. Дина подумала, что миссис Флинн, наверное, сразу уберет его со своего участка.

— Ясно, — сказала она. — Я пойду делать уроки.

Уроков у нее не было. Ну, технически они были — химия завтра, и Итан уже написал еще дважды с напоминанием. Но Дина лежала на кровати и смотрела в потолок, где три года назад они с папой наклеили светящиеся звезды, а потом она выросла из этой идеи, но звезды снимать не стала. Сейчас они были бледными — видны только в темноте. При свете просто пятна.

Комната у Дины была небольшой — стол, кровать, полка с книгами, которые она читала и которые не читала в примерно равных пропорциях, стул на котором лежала одежда, которую она снимала и не убирала в шкаф. Стены были светло-фиолетовыми — она выбрала этот цвет в восемь лет и с тех пор то собиралась перекрасить, то решала, что это нормально. На стене над столом висела карта мира и несколько постеров — группа, которую она слушала два года назад, и один без названия, просто абстрактный принт с разноцветными пятнами, который она купила на школьной ярмарке потому что он стоил два доллара и выглядел не хуже чего-то за двадцать.

Телефон лежал на животе. Чат был полон.

Итан: дина ты там не умерла

Итан: дина

Итан: ДИНА

Софи: может у нее разрядился телефон

Итан: тогда бы она написала с ноутбука

Софи: может разрядился ноутбук

Итан: у нее разрядились все устройства?

Софи: может

Итан: она в лесу?

Дина: я не в лесу

Итан: ОНА ЖИВАЯ

Дина: пока

Итан: что случилось

Дина: ничего особенного

Дина: папа привел домой жену

Софи: ЧТО

Итан: подожди

Итан: он что — женился?

Дина: не знаю. наверное. она живет теперь у нас.

Софи: она кто

Дина: робот

Софи: КАК РОБОТ

Дина: ногами. руками. вообще всем телом. очень убедительно.

Итан: дин это серьезно

Дина: ага

Итан: ты как

Дина: нормально

Итан: ты точно нормально?

Дина: сказала же — нормально

Она убрала телефон и снова уставилась в потолок. Бледные звезды смотрели вниз. Дина думала о том, что «нормально» — это слово, которое она использовала примерно в ста процентах случаев, когда было не нормально, и все об этом знали, и тем не менее никто никогда не переспрашивал. Может, это и было нормально — иметь слово-щит, которое все видят насквозь и молча принимают.

Снизу доносились звуки кухни. Что-то шипело на сковородке, пахло луком и чем-то мясным. Отец готовил редко и неохотно — в основном паста и яичница. То, что сейчас происходило на кухне, пахло сложнее яичницы.

Дина прислушалась.

Голоса не было. Только звуки готовки — тихие, методичные, без дребезжания и случайных стуков, которые сопровождали папины кулинарные эксперименты. Это была другая манера — точная, без лишних движений.

Мэгги.

Дина закрыла глаза.

Значит, вот как это будет. Она приходит из школы, а дома пахнет едой. Нормальной едой, не яичницей. Кто-то убрал засохший базилик с подоконника — она это заметила, когда стояла у окна. Три чашки с чаем, правильная крепость, мята.

Это было неприятно. Не плохо — именно неприятно, как заноза, которая не болит, но которую чувствуешь постоянно.

Телефон завибрировал.

Итан: слушай а она реально неотличима?

Дина: реально

Итан: это же вообще-то круто

Дина: круто?

Итан: ну. у тебя теперь есть мама.

Дина смотрела на экран долю секунды дольше, чем нужно. Потом написала:

Дина: иди учи химию

И убрала телефон под подушку.

Ужин был в семь. Это Дина поняла по запаху — он стал настойчивее, объемнее, заполнил весь дом. Она сидела за столом с учебником химии — не читала, просто делала вид — и думала о том, что надо бы все-таки спуститься.

Не потому что хотела.

Просто есть хотелось.

Она спустилась в семь ровно.

На столе стояло три тарелки. Жареная курица с картошкой и стручковой фасолью — нормальная, настоящая еда, не из пакета. Хлеб нарезан. Бумажные салфетки сложены треугольниками. Дина смотрела на треугольные салфетки и думала, что в их доме салфетки никогда не складывали. Их брали из коробки и клали рядом с тарелкой как есть.

Отец уже сидел. Мэгги стояла у плиты и что-то проверяла в кастрюле.

— Садись, — сказал отец.

Дина села. Взяла вилку.

— Вкусно пахнет, — сказала она, потому что это было правдой, и потому что молчать тоже было странно.

— Спасибо, — сказала Мэгги и поставила кастрюлю на подставку. — Я не знала, есть ли у тебя какие-то предпочтения или аллергии, поэтому выбрала что-то нейтральное.

— Нет аллергий. — Дина взяла кусок курицы. — Я не ем только кинзу.

— Я запомнила.

Дина подняла взгляд.

— Что — прямо сейчас запомнила?

— Да.

— Навсегда?

— Да.

Дина посмотрела на кусок курицы. Потом на Мэгги. Потом снова на курицу.

— Круто, — сказала она нейтральным тоном, который не значил ничего.

Отец неловко прокашлялся.

— Как школа?

— Нормально.

— Контрольная же завтра?

— Ага.

— По химии?

— По химии.

— Ты готовилась?

— Пап. Я всегда готовлюсь.

— Это неправда, — сказал отец с такой интонацией, которая пыталась быть шуткой.

— Ты прав. Это была ложь. — Дина взяла хлеб. — Но я справлюсь.

Мэгги ела аккуратно и без лишних движений. Не подчеркнуто аккуратно — просто так, как едят люди, у которых нет привычки ронять вилку или проливать соус. Дина краем глаза наблюдала за ней и пыталась найти что-нибудь, что выдало бы ее. Какой-нибудь сбой, неестественное движение, моргание не в тот момент.

Ничего.

Совсем ничего.

— У вас в школе есть преподаватели-синты? — спросила Мэгги.

Дина чуть не подавилась.

— Синты?

— Синтетики. Так обычно нас называют в неформальном общении.

— Мы говорим «боты».

— Хорошо, буду знать.

— Ты не обиделась?

— Нет.

— Почему?

Мэгги на секунду подняла взгляд от тарелки.

— Потому что слово не меняет того, чем я являюсь. А то, чем я являюсь, меня устраивает.

Дина медленно прожевала кусок картошки. Это был хороший ответ. Слишком хороший — не заготовленный, не шаблонный. Или очень хорошо заготовленный. Дина еще не могла отличить.

— Так есть в школе? — повторила Мэгги.

— Есть. Математичка точно. Может, кто-то еще — не знаю.

— Это неудобно?

— Поначалу было непривычно. Сейчас привыкли.

— Привыкли к чему именно?

Дина посмотрела на нее.

— К тому, что не знаешь. — Она пожала плечом. — Смотришь на человека и думаешь — ну и что? Какая разница? Он все равно ставит двойки.

Мэгги чуть улыбнулась — или что-то похожее на улыбку. Уголки губ, не больше.

— Логично, — сказала она.

— У тебя смешная улыбка, — сообщила Дина.

Отец поднял голову.

— Дина.

— Что? Это не оскорбление. Просто наблюдение.

— Все нормально, — сказала Мэгги. — Я знаю. У меня мимика настроена на умеренный диапазон. Я не улыбаюсь широко, если это не оправдано контекстом. Некоторым это кажется странным.

— А некоторые широко улыбаются, когда им плохо. Это тоже странно.

— Да, — согласилась Мэгги. — Это тоже странно.

Они посмотрели друг на друга. Дина первая отвела взгляд — взяла еще хлеба.

Отец переводил взгляд с одной на другую с выражением человека, который не понимает происходящего, но боится это признать.

После ужина Дина вышла на крыльцо.

Сентябрьский вечер в Милфорде был холоднее, чем должен был быть по всем климатическим законам. Дина натянула рукава свитера на ладони и села на вторую ступеньку — туда, где доска не скрипела. Небо над крышами было темно-синим, почти фиолетовым по краям, и первые звезды уже появились — не бледные, как на потолке ее комнаты, а настоящие.

Улица была почти пустой. Миссис Картер с крыльца исчезла — ушла в дом, когда стемнело. Где-то в конце квартала лаяла собака, лениво и без особой цели. Проехала машина, осветила фарами асфальт и скрылась за поворотом.

Телефон.

Итан: ты как там

Дина: сижу на крыльце

Итан: холодно же

Дина: ага

Итан: ну и?

Дина: и что

Итан: она нормальная?

Дина смотрела на экран. За спиной в доме горел свет — кухонное окно светилось желтым. Там что-то звякнуло — наверное, посуда. Мэгги мыла тарелки, хотя Дина была уверена, что если бы она предложила помочь, то получила бы вежливый отказ с формулировкой «не нужно».

— Не знаю, — сказала она вслух, хотя Итану написала:

Дина: нормальная

Итан: это хорошо или плохо

Дина: пока непонятно

Итан: слушай дин

Итан: ты не обязана сразу решить как к этому относиться

Дина: я знаю

Итан: просто говорю

Дина: спасибо кэп

Итан: пожалуйста

Итан: иди учи химию

Дина: иди сам учи

Итан: я уже выучил

Дина: ненавижу тебя

Итан: взаимно

Она убрала телефон в карман. Ветер шевельнул ветки клена — тот самый, что был виден из кухонного окна. В темноте он был просто темным силуэтом с зазубренными краями.

Дина подумала о том, что в Милфорде роботы уже несколько лет — в больнице, в магазинах, в школе. И все равно, когда ты приходишь домой и за столом сидит кто-то, кто заварил тебе чай правильной крепости с мятой, — это другое. Это не «привыкли, какая разница, все равно ставит двойки».

Это — другое.

Дверь за спиной открылась.

Дина не обернулась. По звуку шагов — легких, ровных, без скрипа — она поняла, что это Мэгги.

Та остановилась рядом и несколько секунд молчала. Не нависала, не пыталась начать разговор. Просто стояла.

— Холодно, — сказала наконец Мэгги.

— Ага, — сказала Дина.

— Ты не замерзнешь?

— Нет.

Пауза.

— Хорошо.

Мэгги развернулась и пошла обратно в дом. Дверь закрылась тихо — без хлопка, без лишнего звука. Как все, что она делала.

Дина смотрела на звезды еще минут десять. Потом встала, отряхнула джинсы и зашла внутрь.

В прихожей, на вешалке, рядом с папиной курткой и ее старым пуховиком, висело что-то новое — аккуратное серо-зеленое пальто. Не броское, не дорогое на вид. Просто пальто.

Дина посмотрела на него секунду и пошла наверх.

Она лежала в темноте и смотрела на светящиеся звезды.

В телефоне было еще несколько сообщений — Софи написала длинный текст с вопросами и восклицательными знаками, но Дина не стала читать. Положила телефон экраном вниз.

Из-за стены — из родительской спальни, которая теперь была папиной и Мэггиной спальней — не доносилось ни звука. Тишина была абсолютной, как будто там никого не было.

Дина думала о чашке с мятой.

Она думала о треугольных салфетках и о том, что кто-то убрал засохший базилик с подоконника — просто убрал, не сделав из этого события. Она думала о том, как Мэгги сказала «я запомнила» и как это звучало — не как демонстрация возможностей, а просто как факт.

Она думала об Итане, который написал «у тебя теперь есть мама», и о том, что это было глупо. Потому что Мэгги — не мама. Мама — это другое. Мама — это что-то, что Дина знала только по шестнадцати магнитам на холодильнике и по тому, как отец иногда смотрел в пустую точку на стене над телевизором, когда думал, что она не видит.

Мама умерла, когда Дине было четыре года. От этого не осталось почти ничего — только смутное ощущение тепла и запаха, который она не могла назвать. Иногда Дина думала, что придумала и это.

Мэгги — не мама.

Мэгги — это робот серии R-7, который умеет складывать салфетки треугольником и заваривать чай с мятой и который сегодня вечером вышел на крыльцо, сказал «холодно» и ушел обратно. Не потребовав разговора, не предложив объятий, не сделав ничего из того, что взрослые обычно делают, когда хотят сказать «все будет хорошо».

Это было... странно.

Дина повернулась на бок. Звезды на потолке светились тихо и ровно — как всегда.

Она закрыла глаза.

Завтра химия. Она ничего не знает. Итан уже выучил. Это несправедливо.

Она засыпала и почти уже провалилась в сон, когда вдруг вспомнила кое-что. Маленькое, почти незаметное.

Когда она сидела на крыльце и Мэгги вышла — и потом ушла, ничего не добавив, — на кухонном столе, Дина это заметила уже в доме, стояла кружка. Горячая. Чай с мятой.

Она не просила.

Дина открыла глаза и посмотрела на потолок.

Бледные звезды смотрели в ответ.

Она ничего не решила. Она еще не была готова что-то решать. Но кружка стояла там, на столе, горячая, правильной крепости, и это был факт, который никуда не денется, как бы она к нему ни относилась.

Дина закрыла глаза.

«Ладно», — сказала она себе. Не вслух. Просто так, внутри, тем голосом, которым разговаривала только с собой.

«Ладно. Посмотрим».

Глава 2. Неожиданный звонок

Утро в доме Коллинзов началось не так, как обычно.

Обычно оно начиналось примерно так: Дина просыпалась за пятнадцать минут до того, как надо выходить, натягивала первое попавшееся и спускалась на кухню, где отец уже стоял над кофеваркой с видом человека, которого жизнь застала врасплох. Они обменивались несколькими словами — «доброе утро», «есть хлеб», «пока» — и расходились по своим делам. Это была отлаженная система, почти совершенная в своей минималистичности.

Сегодня на кухне пахло яичницей с беконом, тостами и еще чем-то — кофе, но другим, не тем растворимым, который отец сыпал в кружку прямо из банки. Настоящим.

Дина остановилась в дверях кухни и некоторое время просто стояла.

Мэгги стояла у плиты в том же сером свитере что вчера — или в точно таком же, Дина не была уверена — и переворачивала бекон на сковородке. Движения были точными, без лишней суеты. Отец сидел за столом со своей обычной кружкой, но перед ним стояла еще одна — другая, керамическая, которую Дина раньше не видела. Он читал что-то на телефоне и выглядел так, будто все это было абсолютно нормально. Яичница, бекон, незнакомая кружка, женщина-робот у плиты — нормально, все хорошо, просто вторник.

— Доброе утро, — сказала Мэгги, не оборачиваясь.

— Угу, — сказала Дина.

Она прошла к холодильнику, открыла его и несколько секунд смотрела внутрь. Холодильник был другим. Не другим холодильником — тем же самым, старым «Самсунгом» с царапиной на правой дверце — но внутри что-то изменилось. Был порядок. Не стерильная больничная пустота, а нормальный человеческий порядок — йогурты на одной полке, овощи в ящике, остатки еды в контейнерах, а не завернутые в фольгу и забытые. Апельсиновый сок стоял на дверце, а не лежал на боку, как обычно бывало после того, как его ставил отец.

Дина взяла сок. Налила в стакан. Закрыла холодильник.

— Садись, — сказал отец, не отрываясь от телефона. — Сейчас будет завтрак.

— Я вижу.

— Как спала?

— Нормально.

Она села на свое место — то, которое всегда было ее местом, у окна, с видом на сад и клены. На столе уже стояла тарелка. Чистая, с голубой каемкой — из тех, которые они обычно доставали только когда приходили гости, то есть практически никогда. Дина посмотрела на тарелку. Тарелка смотрела в ответ.

Мэгги поставила перед ней яичницу с беконом и тост. Потом налила кофе — в ту самую незнакомую кружку, которая, как выяснилось, теперь была для Дины.

— Я не пью кофе, — сказала Дина.

— Это какао, — сказала Мэгги. — Ты вчера вечером пила чай с мятой. Я не была уверена, что ты предпочитаешь с утра. Если хочешь чай — могу сделать.

Дина посмотрела в кружку. Какао было настоящим — не из пакетика, а сваренным, с тонкой пленкой на поверхности.

— Нет, — сказала она. — Нормально.

Отец поднял взгляд от телефона и посмотрел на них с видом человека, который наблюдает за успешным переговорным процессом.

— Контрольная сегодня? — спросил он.

— Ага.

— По химии?

— Пап. Мы вчера это обсуждали.

— Я просто уточняю.

— По химии, — сказала Дина. — Все под контролем.

Это была ложь, и они оба это знали, но Том кивнул с видом человека, который решил поверить, потому что альтернатива требовала разговора, а разговор требовал усилий.

Дина ела яичницу и смотрела в окно. Бекон был хрустящим — именно таким, не пережаренным и не сырым, а ровно в той точке, которую сложно поймать. Тост был золотистым. Какао было горячим.

Это раздражало.

Не то чтобы раздражало — но что-то такое было. Дина не могла сформулировать точнее. Просто вчера утром она взяла из шкафчика последний пакетик растворимой овсянки, залила кипятком и съела стоя над раковиной, потому что торопилась. И это было нормально. Это было их с папой нормально. А сегодня — тарелка с голубой каемкой, хрустящий бекон и какао из настоящего порошка.

Телефон завибрировал.

Итан: дин ты готова к контрольной

Дина: абсолютно

Итан: это значит нет

Дина: это значит я оптимист

Итан: ты никогда не была оптимистом

Дина: начинаю новую жизнь

Итан: с сегодняшнего дня?

Дина: именно

Итан: неудачный день для начала новой жизни

Дина: знаю

Софи: СТОП

Софи: дина как там дома

Дина: нормально

Софи: ты видела ее утром?

Дина: да

Софи: И???

Дина: она сделала яичницу

Софи: КАКУЮ ЯИЧНИЦУ

Дина: обычную. с беконом.

Итан: погоди

Итан: робот приготовил тебе завтрак

Дина: да

Итан: это круто или страшно

Дина: ем и думаю

Софи: я хочу такую

Итан: робота?

Софи: яичницу

Дина убрала телефон, допила какао и встала из-за стола.

— Спасибо, — сказала она, обращаясь куда-то в сторону плиты, не вполне к Мэгги и не вполне в пространство.

— На здоровье, — сказала Мэгги.

Дина взяла рюкзак и пошла к выходу. В прихожей она остановилась перед зеркалом — натянула куртку, поправила капюшон. В зеркале отразилась прихожая: вешалка с куртками, полка для обуви, коврик у двери. Серо-зеленое пальто Мэгги висело аккуратно, рядом с папиной синей курткой. Выглядело как будто оно всегда здесь висело.

Дина открыла дверь и вышла.

Милфорд по утрам был сонным и чуть хмурым — небо затянуто низкими облаками, воздух пах влажным асфальтом и чем-то осенним, листьями и землей. Миссис Картер уже сидела на своем крыльце с кружкой кофе, хотя было начало восьмого. Дина кивнула ей — миссис Картер не кивнула в ответ, просто посмотрела. Это было нормально. Миссис Картер никогда не кивала.

Итан ждал на углу Мейпл и Черри, как обычно. Он жил через три квартала и каждое утро ждал здесь, хотя никто его об этом не просил — так просто сложилось года три назад и с тех пор стало частью маршрута. Он был в своей вечной серой толстовке и держал в руках два стакана кофе из «Пайн Дайнер».

— Держи, — сказал он, протягивая один стакан.

— Я уже пила.

— Что именно?

— Какао.

Итан помолчал.

— Она сварила тебе какао.

— Да.

— Настоящее?

— Судя по вкусу — да.

— Окей. — Он убрал второй стакан в рюкзак. — Тогда потом выпьешь.

Они пошли по Черри-стрит в сторону школы. Листья на тротуаре были желто-коричневыми, влажными от ночного дождя. Итан шагал рядом и молчал — он умел молчать правильно, не заполняя тишину словами из вежливости. Дина это ценила, хотя никогда не говорила вслух.

— Как она вообще? — спросил он наконец.

— Нормально.

— Дин.

— Что?

— Нормально — это не ответ.

— Нормально — это вполне себе ответ. — Дина пнула мокрый лист. — Она... функционирует. Готовит, убирается, не лезет. Держит дистанцию.

— Это хорошо?

— Не знаю. — Она подумала секунду. — Наверное. Лучше, чем если бы она лезла.

— А папа?

— Папа доволен. Папа вообще всегда доволен, пока никто не плачет в голос.

Итан хмыкнул. Они свернули на Оук-стрит, где начинался школьный квартал — одноэтажные дома сменились на чуть более широкие улицы, появились машины у обочин и редкие группы школьников.

— Слушай, — сказал Итан. — Ты реально не готовилась к химии?

— Реально.

— Совсем?

— Ну, я открывала учебник.

— И?

— И закрыла. Там было много букв.

— Дина.

— Итан.

— Харрис тебя убьет.

— Харрис никого не убивает. Он просто смотрит. Это хуже.

Итан ничего не ответил, потому что это было правдой.

Школа Милфорда была двухэтажным кирпичным зданием с большими окнами и спортплощадкой сзади. Ничего особенного — такие школы стоят в каждом маленьком американском городе, как будто их строили по одному чертежу. Внутри пахло линолеумом, чужими завтраками и той специфической смесью дезодорантов, которая бывает только в местах с большим скоплением подростков.

Софи ждала у раздевалок — в новой куртке, с телефоном в руках, с видом человека у которого есть важные новости.

— Дина, — сказала она немедленно, — расскажи все.

— Доброе утро, Софи.

— Доброе утро. Расскажи все.

— Нечего рассказывать. Она живет у нас. Готовит. Не разговаривает лишнего.

— Она похожа на человека?

— Она и есть человек. Внешне.

— То есть вообще не видно?

— Вообще.

Софи переварила эту информацию с видом человека, которому дали больше, чем ожидалось.

— Слушай, а можно я приду? Просто посмотреть.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она не экспонат.

— Я не говорю «экспонат», я говорю — познакомиться.

— Нет, Соф.

Софи надула губы — жест, который она использовала примерно в ста процентах случаев, когда не получала желаемого и который никогда не работал на Дину, но всегда работал на всех остальных.

— Ладно, — сказала она. — Потом.

— Нет, — сказала Дина.

— Посмотрим.

Звонок прервал дальнейшие переговоры.

Кабинет химии находился на втором этаже, в конце коридора. Дверь была всегда закрыта до начала урока — мистер Харрис открывал ее ровно в момент звонка, не раньше и не позже. Это тоже было частью системы.

Дина встала в очередь перед дверью вместе с остальными. Рядом переговаривались — кто-то повторял формулы вполголоса, кто-то листал конспект. Дина смотрела в потолок.

— Окись и закись — помнишь? — тихо сказал Итан сбоку.

— Смутно.

— Степени окисления?

— Приблизительно.

— Дин, это контрольная, а не приблизительный тест.

— Итан. — Она посмотрела на него. — Все. Поздно. Что есть, то есть.

Он кивнул с видом человека, который сделал что мог.

Дверь открылась.

Мистер Харрис стоял у двери и смотрел на входящих без выражения. Ему было лет пятьдесят — может, чуть больше, может, чуть меньше, у таких людей сложно определить возраст. Серый свитер, очки на цепочке, которые он никогда не надевал — они просто висели у него на груди. Тихий голос, который почему-то заполнял весь кабинет без усилий.

Все сели. Мистер Харрис подождал, пока установится тишина — настоящая тишина, не та, которую создают словом «тихо», а та, которая появляется сама, когда человек просто стоит и ждет.

— Контрольная, — сказал он. — Листки на партах. Сорок минут.

Дина посмотрела на листок перед собой.

Первый вопрос был про электронные конфигурации. Второй — про степени окисления. Третий она прочитала, отложила ручку и прочитала снова.

В кабинете было тихо — только скрип ручек и редкое перелистывание. Итан писал сосредоточенно, не поднимая головы. Софи на другом ряду кусала колпачок и смотрела в листок с выражением умеренной уверенности.

Дина написала свое имя. Потом дату. Потом попыталась вспомнить что-нибудь про электронные конфигурации.

В голове было пусто — не тревожной пустотой человека, который забыл, а той особенной тишиной, которая бывает, когда материала там никогда и не было. Она написала формулу — не уверенная что правильно. Потом еще одну. Второй вопрос дался немного лучше — она помнила что-то про степени окисления из какого-то урока месяц назад, не этот материал, но похожий. Написала. Скорее всего, неправильно.

Третий вопрос она пропустила.

Сорок минут пролетели быстро. Слишком быстро.

— Сдаем, — сказал мистер Харрис.

Дина перевернула листок и положила на край парты. Мистер Харрис собирал работы молча, не глядя в них. Когда он взял ее листок, он на секунду остановился — не посмотрел в листок, а посмотрел на Дину. Просто посмотрел. Потом пошел дальше.

Это было хуже, чем все то, что он мог сказать.

После контрольной была история, потом английский. Дина сидела, слушала вполуха и думала о разном — о химии, о бумаге, о том, что мистер Харрис не сказал ничего, но посмотрел именно так. О треугольных салфетках. О кружке какао.

В чате было несколько сообщений от Софи — про Джейка Морриса, который опять что-то сделал или не сделал, Дина не вникала. Итан написал одно: «как?» Дина ответила: «не спрашивай».

Он не спросил.

На большой перемене они сидели на ступеньках у запасного выхода — их обычное место, с видом на школьный двор и старый баскетбольный щит с облупившейся краской. Итан ел бутерброд, Софи листала телефон, Дина смотрела на щит.

— Сколько написала? — спросил Итан.

— Два с половиной вопроса из пяти.

— Это не катастрофа.

— Это катастрофа, Итан.

— Ну, управляемая катастрофа.

— Харрис позвонит домой, — сказала Дина. — Он всегда звонит домой после плохих контрольных.

— И что?

— И ничего. Просто... — Она помолчала. — Раньше он звонил папе. А теперь кому он позвонит?

Итан понял раньше, чем она договорила.

— О.

— Именно.

Софи подняла голову от телефона.

— Подождите. Харрис позвонит Мэгги?

— Технически она жена папы, — сказала Дина. — Точнее, юридически. Значит, позвонит маме.

Слово «мама» вышло неловко — Дина произнесла его нейтральным тоном, как факт, но оно все равно повисло в воздухе между ними.

— Это... — начала Софи.

— Не говори «это интересно».

— Я хотела сказать «это сложно».

— О. — Дина помолчала. — Ну да.

Итан смотрел на баскетбольный щит.

— Может, он не позвонит, — сказал он.

— Харрис всегда звонит, — сказала Дина. — Это как закон природы. Гравитация, скорость света, Харрис звонит домой.

— Может, в этот раз исключение.

— Итан.

— Что?

— Ты сам веришь в то, что говоришь?

Пауза.

— Нет, — признал он.

Домой Дина пришла в три — на сорок минут раньше обычного, потому что последний урок отменили: учитель биологии заболел или был на техобслуживании, никто точно не знал, и это само по себе было показательно. Папин синий «Форд» на подъездной дорожке отсутствовал — Том работал до шести.

Дина постояла на крыльце секунду, глядя на дверь.

За дверью был дом. В доме была Мэгги.

Она нажала ручку.

В прихожей было тихо и пахло чем-то деревянным — не едой, просто домом. Дина сняла кроссовки, поставила аккуратно — привычка, которая появилась сама собой после вчерашнего вечера, хотя она не стала бы это признавать. Повесила куртку.

Из гостиной доносился тихий звук — что-то механическое, методичное. Не телевизор.

Дина заглянула в гостиную.

Мэгги стояла у старого комода в углу — того самого, который папа принес с гаражной распродажи три года назад с намерением «отреставрировать» и с тех пор не трогал. Комод был деревянным, темным, с двумя ящиками которые заедали и одной дверцей которая не закрывалась до конца. Мэгги держала в руках небольшую отвертку и что-то делала с петлей дверцы. На полу рядом лежал небольшой набор инструментов — аккуратный, в брезентовом чехле.

Она не заметила Дину — или заметила, но не обернулась.

Дина облокотилась на дверной косяк и наблюдала.

Мэгги работала методично — подтягивала петлю, проверяла ход дверцы, снова подтягивала. Движения были точными и без лишнего. На лице — ничего особенного, просто сосредоточенность. Не та показная сосредоточенность, которую люди изображают, когда хотят казаться занятыми — настоящая, тихая.

Дина вдруг подумала, что никогда раньше не видела взрослого человека в своем доме просто занятым чем-то. Папа дома либо смотрел телевизор, либо листал телефон, либо иногда пытался готовить с таким видом, будто это требовало максимальной концентрации. Мэгги просто чинила комод, как будто это было совершенно естественно — взять инструменты и починить то, что давно нужно было починить.

— Дверца заедала три года, — сказала Дина.

Мэгги обернулась — спокойно, без испуга.

— Петля разошлась, — сказала она. — Двадцать минут работы.

— Папа собирался починить.

— Я знаю. Он мне говорил.

Дина подошла и потрогала дверцу — та открылась и закрылась легко, без привычного скрипа и перекоса.

— Работает, — сказала она.

— Да.

Мэгги убрала отвертку в чехол и застегнула его. Потом встала и огляделась — профессиональным взглядом человека, который проверяет сделана ли работа.

— Еще вон там, — сказала Дина и кивнула на окно, — рама рассохлась. С прошлой зимы дует.

— Видела. Это сложнее — нужна замазка. Куплю завтра.

— Ты собираешься чинить весь дом?

— Только то, что можно починить.

Это прозвучало так буднично, что Дина не сразу нашлась с ответом. Она опустилась на диван и закинула ноги на подлокотник — привычная поза, которая в присутствии взрослых обычно вызывала замечание. Мэгги убрала инструменты в комод и ничего не сказала про ноги на диване.

— Как контрольная? — спросила Мэгги.

— Нормально.

— Это означает «плохо»?

Дина посмотрела на нее.

— Почему ты так решила?

— Потому что вчера вечером ты не занималась. Я слышала.

— Ты слышишь через стены?

— У меня хороший слух. Я не подслушивала — просто слышала, что у тебя звучала музыка.

Дина уставилась в потолок. На потолке гостиной было маленькое пятно — давнее, от протечки трубы несколько лет назад. Папа тогда сказал, что покрасит. Пятно все еще было там.

— Завалила, — сказала она. — Два с половиной вопроса из пяти.

— Это пятьдесят процентов.

— Я знаю математику, спасибо.

— Ты могла попросить помочь вчера вечером.

— Тебя?

— Или отца.

— Папа не знает химию.

— А я знаю, — сказала Мэгги просто. — Если в следующий раз что-то понадобится — только скажи.

Дина повернула голову и посмотрела на нее. Мэгги стояла у стены — обычная женщина тридцати пяти лет, которая только что починила комод и теперь предлагает помочь с химией. Ничего особенного. Никакой демонстрации.

— Ты знаешь химию? — спросила Дина.

— И физику. И биологию. И еще несколько предметов.

— Все знаешь?

— Нет, — сказала Мэгги. — Не все.

— Что не знаешь?

Пауза — короткая, почти незаметная.

— Много чего, — сказала Мэгги. — Я не знаю, например, почему вам с отцом неловко за завтраком. Я вижу, что неловко — но не понимаю точно почему.

Дина некоторое время смотрела на нее.

— Это... неожиданный ответ.

— Ты спросила честно. Я ответила честно.

— Большинство людей сказали бы что-нибудь вроде «ну, я не очень разбираюсь в искусстве».

— Я не разбираюсь и в искусстве, — сказала Мэгги. — Но это звучало бы как уход от ответа.

Дина снова уставилась в потолок. Пятно от протечки было маленьким, круглым, чуть желтоватым по краям.

— Нам неловко, — сказала она наконец, — потому что раньше нас было двое. И мы привыкли к тому, как оно было. А теперь нас стало трое — и мы не знаем, как это работает.

— Понятно, — сказала Мэгги.

— Тебе это помогло?

— Немного. Спасибо.

Это было странно — робот, который благодарил за объяснение неловкости. Дина ждала что будет дальше неловко, но почему-то не стало.

Телефон на столе — домашний, который папа держал «на всякий случай» и который звонил раз в полгода — внезапно зазвонил.

Они обе посмотрели на него.

— Кто звонит на домашний? — сказала Дина.

Мэгги взяла трубку.

— Семья Коллинз, — сказала она.

Пауза.

— Да, это супруга Тома Коллинза. — Еще пауза. — Здравствуйте, мистер Харрис.

Дина закрыла глаза.

Вот оно.

Значит, гравитация точно работает. Скорость света — константа. Харрис звонит домой.

Мэгги слушала — спокойно, без лишних звуков. Потом:

— Я понимаю. Да, я передам мужу. — Пауза. — Конечно, я приду. Когда вам удобно?

Дина открыла один глаз.

— Завтра в четыре? — Мэгги посмотрела на Дину. — Хорошо. Мы будем.

— Мы? — сказала Дина вслух, но Мэгги уже прощалась с мистером Харрисом.

Она положила трубку и некоторое время смотрела на телефон. Потом обернулась к Дине.

— Мистер Харрис приглашает маму в школу, — сказала она. — Завтра в четыре часа.

— Я слышала.

— Ты против того, чтобы я пришла?

Дина смотрела на нее. Мэгги смотрела на Дину — ровно, без давления, без той особой взрослой интонации, которая означает «у тебя нет выбора, но я делаю вид что спрашиваю».

Это был настоящий вопрос.

— Ты сказала «мы», — сказала Дина.

— Я имела в виду себя и тебя. Если ты хочешь присутствовать.

— Обычно дети не присутствуют на таких разговорах.

— Обычно — нет, — согласилась Мэгги. — Но ты не обязана быть за дверью и гадать, что там говорят.

Дина помолчала.

Это снова был хороший ответ. Слишком точный. Именно то, что она не сформулировала бы вслух, но что было правдой — она терпеть не могла быть за дверью и гадать.

— Надо сказать папе, — сказала Дина.

— Да, — согласилась Мэгги. — Я ему скажу вечером.

— Он расстроится.

— Вероятно.

— Скажет, что у нас все нормально и это просто подростковый возраст.

— Возможно.

— А ты что скажешь?

Мэгги внимательно посмотрела на Дину.

— Я скажу мистеру Харрису правду, — сказала она. — Что ты новый член нашей семьи с непростой историей и что ты справишься, если дать тебе немного пространства и правильную задачу.

Дина смотрела на нее.

— Ты так не скажешь.

— Почему?

— Потому что это звучит слишком... — Она не нашла слова.

— Точно?

— Я хотела сказать «по-человечески».

Мэгги слегка улыбнулась.

— Я постараюсь, — сказала она.

И вышла на кухню — негромко, без лишних движений, как все что она делала. Дина осталась на диване, глядя на закрытую дверцу комода, которая теперь закрывалась правильно.

За окном клен качал ветками на осеннем ветру. По тротуару прошла миссис Флинн с пакетами из магазина — не оглянулась. Миссис Картер сидела на своем крыльце напротив и смотрела в никуда с чашкой кофе в руках, как всегда.

Дина взяла телефон.

Дина: харрис позвонил домой

Итан: я же говорил

Дина: ты говорил может не позвонит

Итан: это были наивные надежды

Итан: и?

Дина: мэгги идет в школу завтра

Итан: как мама?

Дина: как мама

Пауза. Три точки — Итан печатал что-то долго.

Итан: ты в порядке?

Дина посмотрела на комод. Дверца была закрыта — ровно, без перекоса, без скрипа. Три года она заедала, и никто не чинил. Двадцать минут работы.

Дина: спроси завтра

Она убрала телефон. Из кухни доносился тихий звук — Мэгги что-то делала там, методично и без суеты. За окном начинало темнеть — рано, по-осеннему, хотя было только начало пятого.

Дина не двигалась.

Она думала о том, что завтра в четыре часа в кабинете мистера Харриса будет сидеть Мэгги — ровная, точная, невозмутимая — и говорить про нее. Про Дину Коллинз, шестнадцати лет, которая не сдала контрольную по химии, и которая вообще-то справляется, просто не всегда в том смысле, который виден снаружи.

И мистер Харрис будет смотреть на нее тихим взглядом, который хуже любых слов.

И это, думала Дина, было бы совершенно нормально — если бы мама, которая придет завтра в четыре, была настоящей.

«Хотя», — добавил тот внутренний голос, который она обычно заглушала, — «ты даже не знаешь какой была настоящая».

Дина встала с дивана, одернула свитер и пошла на кухню.

— Есть что-нибудь поесть? — спросила она.

— Через полчаса будет ужин, — сказала Мэгги. — Но если хочешь сейчас — есть яблоки и остатки бекона от утра.

— Яблоко, — сказала Дина.

Мэгги взяла яблоко из вазы на подоконнике — зеленое, крепкое — вымыла под краном и протянула Дине. Без комментариев, без «садись, поговорим», без попытки превратить яблоко в момент.

Просто яблоко.

Дина взяла его и вернулась в гостиную.

За окном Милфорд тихо темнел — зажглись первые фонари на Мейпл-стрит, миссис Картер наконец ушла с крыльца, ветер гнал по тротуару последние дневные листья. Где-то в конце квартала залаяла собака — лениво, без намерения.

Дина ела яблоко и смотрела в окно.

Завтра в четыре.

«Ладно», — сказала она себе — снова внутри, снова тем же голосом. — «Посмотрим».

Глава 3. Мама в школе

Том узнал о встрече за завтраком.

Мэгги поставила перед ним тарелку — шакшука, яйца в томатном соусе с паприкой и зеленью, от которой шел густой пряный запах. Дина смотрела на свое блюдо с осторожностью человека, которому предложили что-то экзотическое в восемь утра.

— Это что? — спросила она.

— Шакшука, — сказала Мэгги. — Израильское блюдо. Я нашла рецепт вчера вечером — там написано, что это универсальный завтрак, хорошо насыщает и содержит достаточно белка для начала дня.

— Ты нашла рецепт вечером.

— В одиннадцать сорок две.

— Ты не спишь?

— Я не сплю так же, как ты не спишь, — сказала Мэгги. — Но мы не спим по-разному.

Дина посмотрела на яйцо в томате. Яйцо выглядело обычно. Томат пах хорошо — паприка, чеснок, что-то еще. Она взяла вилку.

Том уже ел с видом человека, который давно перестал удивляться новым завтракам и просто радуется, что они есть.

— Том, — сказала Мэгги, садясь напротив, — сегодня в четыре встреча с учителем химии Дины. Ты сможешь прийти?

Отец поднял взгляд от тарелки.

— Сегодня?

— В четыре.

Он поморщился — не намеренно, просто так вышло.

— У нас плановая проверка распределительного щита на северной подстанции. Перенести не получится — там целая бригада. Я...

— Все нормально, — сказала Мэгги.

— Я могу попробовать договориться с Карлом, но он в отпуске, и если Диас не сможет...

— Том. — Мэгги посмотрела на него ровно. — Мы справимся.

Он посмотрел на Дину — с той виноватой ямочкой на левой щеке.

— Дин, ты не против?

Дина жевала шакшуку. Шакшука была неожиданно хорошей — яйцо мягкое, соус густой, хлеб которым она зачерпывала хрустел правильно.

— Мне все равно, — сказала она.

Это была неправда. Но неправда удобная — из тех, которые не причиняют вреда немедленно, а только потом, где-то в районе грудины, если надавить.

Том кивнул с облегчением человека, которого только что отпустили.

— Вкусно, — сказал он, кивая на тарелку. — Это... как называется?

— Шакшука.

— Шак... окей. Вкусно. — Он улыбнулся Мэгги той улыбкой, которую Дина раньше не видела у него — немного застенчивой, немного благодарной. — Спасибо.

— На здоровье, — сказала Мэгги.

Дина смотрела в свою тарелку и думала о том, что папа улыбается по-другому. Не плохо — просто по-другому. Как человек, у которого что-то изменилось внутри и снаружи это видно только если знать куда смотреть.

Она знала.

Телефон завибрировал на столе.

Итан: доброе утро

Итан: что на завтрак

Дина: шакшука

Итан: это что

Дина: израильское блюдо

Итан: она готовит израильское блюдо в среду утром

Дина: видимо да

Итан: это нормально?

Дина: есть вопросы которые лучше не задавать

Итан: понял

— Дина, — сказал отец, — убери телефон за завтраком.

— Ты сам только что смотрел в телефон.

— Это другое.

— Чем?

Том открыл рот — и закрыл. Это был тупик, который они проходили примерно раз в неделю и из которого не было хорошего выхода.

— Убери, пожалуйста, — сказал он другим тоном.

Дина убрала телефон. Не потому что согласилась — просто потому что шакшука требовала двух рук.

Школа в среду была такой же как в любой другой день — шум, запах линолеума и чужих завтраков, хлопающие дверцы шкафчиков. Дина шла по коридору с Итаном и думала о четырех часах. Четыре часа казались и близко, и далеко одновременно — как зубной врач в расписании, про которого помнишь весь день.

— Она готова? — спросил Итан.

— К чему?

— К встрече с Харрисом.

— Мэгги всегда готова. У нее, кажется, вообще нет состояния «не готова».

— Это удобно.

— Это немного пугает, — сказала Дина и сразу добавила: — Не пугает. Просто непривычно.

Итан ничего не сказал — просто кивнул с видом человека который слышит то, что сказано между слов. Дина это заметила и не стала развивать тему.

Софи нагнала их у кабинета истории — запыхавшаяся, с телефоном в руке.

— Дина, — сказала она немедленно, — сегодня же встреча?

— В четыре.

— И Мэгги идет?

— Да.

— И ты?

— И я.

Софи переварила это с выражением человека которому дали билет на интересное мероприятие, но не взяли с собой.

— Расскажешь потом?

— Посмотрим.

— Дина.

— Соф. — Дина остановилась у двери. — Это встреча с учителем, а не шоу.

— Я знаю, — сказала Софи. — Просто интересно, как она себя ведет. В смысле — как мама.

Дина не ответила. Зашла в кабинет.

Вопрос Софи остался в коридоре — маленький, острый, как заноза.

«Как мама».

День тянулся. На физике Дина записывала что-то в тетрадь и думала о Харрисе. На английском читала текст и думала о Харрисе. На большой перемене ела бутерброд и думала о Харрисе — конкретно о том, как он посмотрел на нее вчера когда забирал контрольную. Без слов, просто посмотрел. Это было хуже слов — потому что слова можно оспорить, а взгляд нельзя.

В два часа, после последнего урока, Итан поймал ее у выхода.

— Ты куда сейчас?

— Домой. Переодеться. Потом обратно сюда.

— Я подожду здесь, если хочешь.

— Не надо.

— Дин.

— Итан. — Она посмотрела на него. — Все нормально. Это просто встреча с учителем.

— Ты уже третий раз говоришь «все нормально» сегодня.

— Потому что все нормально.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда напиши, как прошло.

— Напишу.

Она пошла по Элм-стрит домой. Небо было серым, ровным — не собиралось ни дождем, ни просветом, просто висело. Листья на тротуаре стали еще более мокрыми и темными. Миссис Картер сидела на крыльце в толстом свитере с кружкой кофе — в этот раз Дина не кивнула, просто прошла мимо.

Дома она поднялась к себе, сменила школьную толстовку на чистую и посмотрела в зеркало. Потом подумала и расчесала волосы. Потом подумала, что сделала это напрасно.

Внизу Мэгги ждала в прихожей — в том же сером свитере, с небольшой сумкой. Выглядела как человек, который идет на деловую встречу и не испытывает по этому поводу никаких особых чувств.

— Готова? — спросила Мэгги.

— Угу.

Они вышли вместе.

До школы было семь минут пешком. Они шли по Элм-стрит, потом свернули на Черри. Дина смотрела под ноги. Мэгги шла рядом — не вплотную, на правильной дистанции, не подчеркнутой и не случайной.

— Ты знаешь, что ему говорить? — спросила Дина.

— Примерно.

— Не оправдывайся за меня.

— Я не собиралась.

— И не говори, что я «трудный подросток» или что у меня «сложная ситуация дома».

— Хорошо.

— И не обещай, что я исправлюсь.

Мэгги посмотрела на нее — боковым взглядом, коротко.

— Ты хочешь, чтобы я вообще ничего не говорила?

— Нет. — Дина пнула лист. — Просто... говори правду. Только правду.

— Это я умею, — сказала Мэгги.

Они прошли еще квартал молча. На углу стояла машина Флиннов — старый минивэн, который миссис Флинн водила уже лет десять, и который давно пора было менять. Дина это знала потому что миссис Флинн говорила об этом каждый раз, когда их встречала.

У входа в школу стояли несколько человек — родители, пришедшие на встречи. Дина заметила их издалека и автоматически замедлила шаг.

— Что? — спросила Мэгги.

— Ничего.

Они вошли.

В коридоре навстречу попался Крис Мерфи из параллельного класса — высокий, с рюкзаком на одном плече, явно торопился домой. Он посмотрел на Дину, потом на Мэгги, потом снова на Дину.

— Привет, — сказал он. — Твоя мама пришла?

Дина остановилась.

Три слова. «Твоя мама пришла». Сказанные без злого умысла, между прочим, в той интонации которой говорят очевидные вещи.

— Да, — сказала она.

Крис Мерфи уже шел дальше — он ничего не заметил, ему было все равно, это была просто фраза. Дина стояла секунду и смотрела ему вслед.

«Твоя мама пришла».

Она никогда не слышала этих слов — по крайней мере не в том смысле, когда это правда. Ну, какая-то правда. Ну, почти правда.

— Идем, — сказала Мэгги тихо.

Дина кивнула и пошла.

Кабинет Харриса был в конце второго этажа. Дверь была закрыта — они постучали в три пятьдесят восемь, потому что Мэгги шла ровно с той скоростью которая позволяла прийти вовремя, не раньше и не позже.

— Войдите.

Кабинет химии после уроков выглядел иначе — тише, просторнее, без запаха тридцати подростков. Пахло реактивами и старой бумагой. На доске еще оставались формулы с последнего урока, частично стертые. За столом сидел мистер Харрис — в своем неизменном сером свитере, очки на цепочке висели на груди.

Он поднял взгляд.

— Миссис Коллинз, — сказал он. — Присаживайтесь.

Потом посмотрел на Дину.

— Дина. Я не ожидал тебя.

— Она захотела прийти, — сказала Мэгги, садясь на стул напротив. — Я решила, что это правильно.

Харрис посмотрел на Мэгги секунду — тем своим взглядом, который Дина знала и который сложно было выдержать, потому что в нем не было ничего — ни осуждения, ни одобрения, просто внимание.

— Хорошо, — сказал он.

Дина села рядом с Мэгги и сложила руки на коленях.

Харрис открыл папку.

— Контрольная написана на сорок восемь процентов, — сказал он. — Это не катастрофа, но это паттерн. За последние два месяца — три незакрытых задания, одна пропущенная лабораторная, контрольная в начале сентября на шестьдесят два процента. — Он закрыл папку. — Дина способная. Это не вопрос способностей.

— Я понимаю, — сказала Мэгги.

— Тогда вопрос в другом. — Он смотрел на нее ровно. — Что происходит дома?

Пауза.

Дина ждала. Именно этого она и боялась — этого вопроса, который звучит нейтрально, но означает что-то большее.

— Дома произошли изменения, — сказала Мэгги. — Я появилась в семье недавно. Дина привыкает — это требует времени и энергии, которая в этот период уходит не на химию.

— Понятно. — Харрис смотрел на нее не отрываясь. — Как давно?

— Неделю назад.

— Неделю, — повторил он. — И вы решили сразу прийти на встречу.

— Мне позвонили — я пришла.

Что-то в этом ответе заставило Харриса чуть прищуриться. Не подозрительно — просто внимательнее.

— Расскажите мне про Дину, — сказал он. — Не про оценки. Про нее.

Это был тот момент, который Дина не предвидела. Она видела, как Мэгги на долю секунды — совсем короткую, незаметную если не знать куда смотреть — остановилась. Не растерялась, не запнулась. Просто пауза в треть секунды длиннее обычной.

Харрис это заметил. Дина была уверена.

— Дина умная, — сказала Мэгги. — Наблюдательная. Она замечает детали, которые другие пропускают — я видела это уже за несколько дней. Она не бунтует ради бунта — она проверяет насколько мир надежен. Это разные вещи.

Харрис смотрел на нее.

— Это разные вещи, — повторил он тихо.

— Да.

— Вы это поняли за неделю.

— Я наблюдательная, — сказала Мэгги. — Это у нас с ней общее.

Пауза. Харрис посмотрел на Дину — первый раз за весь разговор напрямую.

— Ты что думаешь? — спросил он.

— О чем?

— О том что она только что сказала.

Дина смотрела на доску — на стертые формулы, на меловую пыль.

— Она права, — сказала Дина. — Про мир.

Харрис кивнул — медленно, как человек, который получил ответ, который ожидал и который от этого не стал проще.

— Хорошо, — сказал он. — Вот что я предлагаю. Пересдача контрольной через две недели — по желанию, не обязательно. Лабораторная должна быть закрыта до конца месяца. — Он посмотрел на Мэгги. — Если нужна помощь с материалом — я доступен после уроков по вторникам и четвергам.

— Спасибо, — сказала Мэгги.

— И еще одно. — Харрис сложил руки на столе. — Дина, ты можешь выйти на минуту?

Дина посмотрела на него.

— Зачем?

— Я хочу сказать кое-что миссис Коллинз.

— Мы договорились что я буду присутствовать.

— Одну минуту, — сказал Харрис. Не приказ — просьба, но твердая.

Дина встала. Вышла в коридор и встала у двери. Через стекло было видно, как Харрис говорит — тихо, как всегда, — и как Мэгги слушает с тем же ровным вниманием. Дина не слышала слов.

Через минуту — ровно минуту, она считала — дверь открылась.

— Можешь зайти, — сказала Мэгги.

Дина зашла. Харрис уже стоял — встреча была окончена.

— До свидания, Дина, — сказал он.

— До свидания, — сказала она.

Они вышли в коридор. Дина шла рядом с Мэгги и ждала. Мэгги молчала — шла по коридору, вниз по лестнице, к выходу.

— Что он сказал? — спросила Дина, когда они вышли на улицу.

— Что ты его любимый ученик.

Дина остановилась.

— Что?

— Он сказал, что у него раз в несколько лет бывает ученик, которого он не хочет потерять. И что он не хочет тебя потерять.

— Харрис так не говорит.

— Он сказал именно это. Другими словами, но именно это.

Дина смотрела на нее. Мэгги смотрела прямо — без интонации «я тебя утешаю» и без интонации «вот видишь». Просто факт.

— Зачем он попросил меня выйти?

— Потому что при тебе не сказал бы.

Дина не нашлась с ответом. Они пошли по Черри-стрит в сторону Элм — тем же маршрутом что пришли, только теперь немного темнее, небо стало плотнее и где-то вдалеке собирался дождь.

— Он заметил, — сказала Дина.

— Что именно?

— Паузу. Когда он спросил про меня — ты помедлила.

Мэгги шла ровно.

— Да, — сказала она.

— Он понял?

— Не знаю. Он умный человек.

— Он спросил тебя об этом? Пока я была в коридоре?

— Нет.

— Но подумал.

— Вероятно.

Дина засунула руки в карманы куртки. Первые капли дождя упали на асфальт — редкие, тяжелые.

— Ты хорошо ответила, — сказала она. — Про мир. Что я проверяю насколько он надежен.

— Это правда.

— Откуда ты знаешь?

Пауза — снова короткая, в треть секунды.

— Я наблюдаю, — сказала Мэгги.

Дина кивнула. Дождь усилился — не ливень, просто устойчивый осенний дождь, который не торопится и никуда не денется. Они шли быстрее.

— Спасибо, — сказала Дина.

— За что?

— За то, что не врала. И не обещала, что я исправлюсь.

— Я не знаю исправишься ты или нет, — сказала Мэгги. — Это зависит от тебя.

— Большинство взрослых все равно обещают.

— Я знаю, — сказала Мэгги. — Это нелогично.

Дина неожиданно для себя почти улыбнулась — не улыбнулась, но что-то такое было в углах рта, мимолетное. Она не стала это развивать.

Они повернули на Элм-стрит. Дом был виден издалека — светло-серый сайдинг потемнел от дождя, в кухонном окне горел свет. Папин синий «Форд» стоял на подъездной дорожке — значит, уже вернулся.

Том встретил их в прихожей с видом человека который весь день думал о встрече и теперь не знает с чего начать.

— Ну как? — спросил он.

— Нормально, — сказала Дина, снимая мокрую куртку.

— Харрис что сказал?

— Что у меня паттерн незакрытых заданий и я должна сдать лабораторную до конца месяца.

— И все?

— И что я могу пересдать контрольную.

Том посмотрел на Мэгги.

— Все хорошо? — спросил он — уже другим тоном, тем который означал на самом деле как.

— Все хорошо, — сказала Мэгги.

На кухне пахло — густо, тепло, чем-то долго томившимся. Дина потянула носом.

— Что это?

— Марокканский тажин с курицей, — сказала Мэгги, проходя на кухню. — Я поставила в мультиварку в два часа. Должен быть готов.

— Мароккан... — начал Том. Он смотрел на свою тарелку с видом человека которому подали что-то живое.

Дина:

— Просто ешь. Это блюдо из Северной Африки. Курица с лимоном, оливками и специями. Подается с кускусом.

Том посмотрел на нее с удивлением человека, который не ожидал что она это знает. Дина сама не ожидала что знает — но откуда-то знала.

— С чем? Это похоже на манку.

— Не говори это вслух. — сказала Дина.

За ужином было тихо — не неловкой тишиной, а просто тишиной уставших людей, которым не обязательно говорить. Тажин был хорошим — пряным, чуть кисловатым от лимона, с мягкой курицей которая разваливалась от прикосновения вилки. Том ел с энтузиазмом и периодически говорил «хм» что в его исполнении означало высокую оценку.

— Харрис, он... нормальный? — спросил Том наконец.

— Да, — сказала Мэгги.

— Он не слишком строгий?

— Он справедливый, — сказала Дина.

Отец посмотрел на нее — снова с тем легким удивлением.

— Ты его любишь, — сказал он.

— Я его уважаю. Это другое.

— Чем?

Дина подумала.

— Любят тех, кто добрый, — сказала она. — Уважают тех, кто честный.

Том переварил это.

— А Мэгги? — спросил он, и сразу по интонации было понятно, что он сам не ожидал этого вопроса.

Дина посмотрела на тарелку. Потом на Мэгги. Мэгги спокойно ела кускус и не смотрела ни на кого.

— Спроси завтра, — сказала Дина.

Том засмеялся — негромко, но растерянно. Мэгги подняла взгляд — не улыбнулась, но что-то такое было в глазах, мимолетное.

После ужина Дина помогла убрать со стола — не потому что ее попросили, просто взяла тарелки и отнесла к раковине. Мэгги мыла посуду. Дина поставила тарелки и пошла наверх.

В одиннадцать она не спала.

Это было обычное дело — Дина редко засыпала раньше полуночи, ее голова в темноте начинала работать активнее чем нужно. Она лежала и смотрела на светящиеся звезды на потолке и думала о разном — о Харрисе, о «твоя мама пришла», о паузе в треть секунды.

Потом услышала голос.

Тихий, с кухни — дом был достаточно небольшим, чтобы ночью звуки были слышны на втором этаже, если прислушаться. Дина прислушалась.

Мэгги говорила сама с собой — или думала вслух, или разговаривала с чем-то своим внутренним, Дина не знала, как это работает у роботов. Слов почти не было слышно — только интонация, ровная и тихая. Потом фраза — четкая, выплыла из тишины как будто произнесенная чуть громче остального:

— «Самое трудное — это не объяснить. Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».

Дина лежала не двигаясь.

Фраза была странно знакомой. Не словами — словами она была обычной. Но чем-то другим. Ритмом, что ли. Или интонацией. Или тем, как она прозвучала — не как мысль вслух, а как что-то уже сказанное однажды и теперь повторенное.

Дина закрыла глаза и попыталась вспомнить.

Ничего не вышло. Память не давала ответа — только ощущение, размытое и теплое, как те вещи, которые знаешь давно и откуда не помнишь.

Снизу снова была тишина.

Дина открыла глаза. Звезды на потолке светились — бледные, как всегда.

Телефон опять завибрировал.

Итан: ну как прошло

Она начала печатать «нормально» — палец уже нажал «н» — и остановилась.

Стерла.

Дина: сложно объяснить

Итан: попробуй

Дина: она сказала харрису что я проверяю насколько мир надежен

Итан: это правда

Дина: знаю

Итан: и?

Дина посмотрела в потолок.

Дина: и харрис сказал ей что я его любимый ученик

Итан: ЧТО

Дина: ага

Итан: харрис так не говорит

Дина: я тоже так думала

Пауза. Три точки — Итан думал.

Итан: дин

Дина: что

Итан: она за тебя.

Дина убрала телефон под подушку.

За окном Милфорд спал — фонари на Элм-стрит горели ровно, дождь кончился, было тихо. Где-то далеко проехала машина и исчезла.

«Самое трудное — это не объяснить. Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».

Дина не знала откуда эта фраза. Но она знала точно — она ее уже слышала. Не сегодня. Давно. Так давно что почти не было памяти — только след, как от чего-то теплого которое держали в руках и отпустили.

Она закрыла глаза.

Звезды на потолке светились в темноте — как всегда, ровно и без усилий.

«Дождаться», — подумала она.

И наконец заснула.

Глава 4. Тихая суббота

Суббота в доме Коллинзов начиналась медленно.

Это было одно из немногих качеств субботы которое Дина ценила — она не требовала никуда торопиться. Будильник можно было не ставить, зубы можно было чистить без спешки, и первые полчаса после пробуждения можно было просто лежать и смотреть в потолок, не чувствуя себя виноватой.

Она лежала и смотрела.

Светящиеся звезды при дневном свете были совсем бледными — почти невидимыми, просто чуть более светлые пятна на светло-фиолетовом потолке. Дина думала о том, что давно собирается их снять — и не снимает. Наверное потому что ночью они все-таки работали. Глупо убирать то что работает только потому что днем выглядит странно.

Снизу тянуло запахом — теплым, сладковатым, с корицей.

Дина приподнялась на локте.

Корица в субботу утром была явлением необычным. Папа в субботу обычно делал яичницу или доставал из морозилки вафли — те самые замороженные, которые надо было положить в тостер и которые выходили из него горячими снаружи и холодными внутри, но папа почему-то считал это нормальным завтраком.

Она встала, натянула свитер поверх пижамных штанов и спустилась вниз.

На кухне пахло сильнее — корица, яблоки, что-то сдобное. Мэгги стояла у духовки и смотрела в стеклянное окошко с видом человека, который контролирует процесс. На столе лежала разделочная доска с остатками яблочной кожуры, маленькая миска с корицей и сахаром, скалка. На подоконнике стояла стеклянная миска с чем-то накрытым полотенцем.

— Что это? — спросила Дина.

— Штрудель, — сказала Мэгги, не оборачиваясь. — Австрийская выпечка. Я нашла рецепт вчера вечером — тесто нужно было поставить с ночи чтобы подошло.

— Ты поставила тесто ночью.

— В половине первого. — Мэгги наконец обернулась. — Доброе утро.

— Доброе. — Дина подошла к духовке и заглянула в окошко. Внутри лежал сверток из теста — золотистый, с лопнувшей по шву корочкой из которой выглядывали яблоки. — Он же еще печется.

— Пятнадцать минут.

— А папа?

— Уехал час назад. Сказал, что будет к обеду — какие-то дела в муниципалитете, плановый осмотр насосной станции.

Дина кивнула. Папины субботы часто заканчивались насосными станциями и распределительными щитами — инфраструктура Милфорда требовала внимания в любой день недели. Он всегда говорил об этом с видом человека, которому немного неловко, но который не может иначе.

Она налила себе воды и встала у окна. Сад за стеклом был по-осеннему голым — клены почти облетели, куст сирени стоял темным скелетом. Земля под ними была покрыта слоем мокрых листьев, которые никто не убирал. Папа в прошлом году обещал купить воздуходувку для листьев и не купил. В этом году, подумала Дина, наверное, купит Мэгги.

— Ты умеешь печь? — спросила она.

— Я следую рецептам, — сказала Мэгги. — Это немного другое.

— Чем?

— Тот, кто умеет печь чувствует тесто. Знает, когда оно правильное не по времени, а по ощущению. Я знаю по времени и по температуре. Результат похожий, но процесс другой.

Дина подумала над этим.

— И тебя это не беспокоит?

— Что именно?

— Что ты делаешь правильно, но не так как человек.

Мэгги секунду помолчала — не той паузой в треть секунды которую Дина уже научилась замечать, а просто обычной паузой человека, который обдумывает ответ.

— Нет, — сказала она. — Меня беспокоит, когда результат плохой. Процесс — меньше.

Духовка щелкнула. Мэгги достала штрудель — аккуратно, в кухонных рукавицах, поставила на решетку остывать. Корочка была ровной, золотисто-коричневой, с тонким слоем сахарной пудры. Через лопнувший шов было видно темные от корицы яблоки.

Дина смотрела на него и думала, что это, пожалуй, самый красивый завтрак, который она видела в этом доме.

— Надо подождать десять минут, — сказала Мэгги. — Иначе яблоки обожгут.

— Знаю.

— Ты пекла штрудель раньше?

— Нет. Просто логично.

Мэгги поставила на стол две тарелки. Потом чайник. Потом нашла в шкафу мятный чай — тот самый пакет, который Дина купила и почти не использовала — и поставила рядом.

Они ждали десять минут. Дина листала телефон, Мэгги вытирала разделочную доску. В кухне было тихо — хорошей тишиной, не неловкой.

Когда Мэгги разрезала штрудель, из него пошел пар — яблочный, сладкий, с корицей. Она положила кусок на тарелку Дины и кусок себе.

Дина попробовала.

Тесто было тонким и хрустящим, яблоки мягкими, корица не перебивала, а подчеркивала. Это было хорошо — не «хорошо для домашней выпечки», а просто хорошо.

— Ты следовала рецепту, — сказала Дина.

— Да.

— Ничего не чувствовала.

— Нет.

— Получилось отлично.

Мэгги посмотрела на нее — с тем выражением которое Дина научилась читать как «я обрабатываю информацию» — и сказала:

— Спасибо.

За окном миссис Картер уже сидела на своем крыльце с кружкой кофе. В октябре, на холоде, в толстом пальто. Дина смотрела на нее и думала, что миссис Картер, наверное, будет сидеть там даже в январе — просто с более горячей кружкой.

Софи позвонила в половине двенадцатого.

Не написала — позвонила, что само по себе было событием, потому что их поколение звонило только в экстренных случаях, или когда текст казался недостаточным для масштаба новости.

— Я иду к тебе, — сказала Софи без предисловий.

— Я не приглашала.

— Дина. Я твоя лучшая подруга.

— У меня есть Итан.

— Итан не считается, он влюблен в тебя и поэтому необъективен.

Пауза.

— Что? — сказала Дина.

— Ничего. Я иду. Через двадцать минут.

Она пришла через семнадцать — в новой куртке, с пакетом чипсов и с тем выражением на лице, с которым люди идут смотреть на что-то интересное и пытаются это скрыть.

— Привет, — сказала она в дверях. Потом посмотрела за плечо Дины в прихожую. — Она дома?

— Здравствуй, Соф. Да, она дома. Это же и ее дом.

— Ну ты понимаешь, что я имею в виду.

Дина пропустила ее внутрь. Мэгги была в гостиной — она переставляла книги на полке, которая давно требовала реорганизации. Книги у них в доме стояли без системы — папины технические справочники вперемешку с Диниными романами, старые журналы, несколько фотоальбомов. Мэгги расставляла их по размеру, что было немного странно, но выглядело лучше.

— Мэгги, — сказала Дина, — это Софи. Моя подруга.

Мэгги обернулась.

Софи замерла.

Дина наблюдала за ней с интересом — и почти сочувствием. Она понимала это ощущение: ждешь чего-то необычного, готовишься удивиться — и видишь обычную женщину тридцати пяти лет в сером свитере которая расставляет книги.

— Привет, — сказала Мэгги. — Хочешь чаю?

— Я... да, — сказала Софи. — Спасибо.

Они сели на кухне — Дина и Софи за столом, Мэгги у плиты. Мэгги поставила чайник и вернулась к своим делам — вышла в гостиную продолжать наводить порядок на полке.

Софи наклонилась к Дине и зашептала:

— Она совсем как человек.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Я думала будет... не знаю. Другое.

— Что именно?

— Ну. — Софи помялась. — Более роботское.

— Что значит «более роботское»?

— Ну, металлический голос. Или движения... квадратные какие-то.

— Соф. Это две тысячи тридцать пятый год.

— Я знаю, я просто... — Она осеклась потому что Мэгги вошла обратно с книгой в руках.

— Дина, — сказала Мэгги, — это твоя?

Она держала потрепанную книгу в синей обложке — Дина узнала ее сразу. «Над пропастью во ржи», старое издание, купленное на школьной ярмарке за три доллара.

— Моя, — сказала Дина.

— Она стоит с папиными справочниками по электрике.

— Я знаю. Я ее туда поставила специально.

Мэгги посмотрела на книгу, потом на Дину.

— Почему?

— Потому что там папа может ее взять, прочитать, и мы поговорим.

— Он не взял?

— Нет.

Мэгги поставила книгу обратно — но на другую полку, отдельно, лицом наружу. Дина увидела это, но решила не комментировать.

Чайник закипел. Мэгги разлила чай — всем троим, без вопросов, правильной крепости. Поставила на стол вазочку с остатками штруделя.

Софи взяла кусок, попробовала и посмотрела на Мэгги с уважением.

— Ты сама пекла?

— Да.

— Это вкусно.

— Спасибо.

— Ты часто печешь?

— Я готовлю каждый день. Пеку первый раз.

Софи обдумывала это с видом человека который пересматривает свои взгляды.

— Слушай, — сказала она, и Дина по интонации сразу поняла, что сейчас будет что-то в духе Софи, — а ты вообще... устаешь?

Мэгги посмотрела на нее.

— В каком смысле?

— Ну, физически. Тебе нужно спать?

— Мне нужен режим низкого потребления энергии. Это не совсем сон, но похоже.

— И ты не чувствуешь усталость?

— Я чувствую снижение эффективности после длительной нагрузки. Это функционально похоже на усталость.

Софи переварила это.

— А больно тебе бывает?

— Соф, — сказала Дина.

— Что? Это же интересно.

— Это не интервью.

— Все нормально, — сказала Мэгги. — Да, у меня есть сенсоры давления и температуры. Я различаю болевые стимулы — это нужно для защиты. Но это не то же самое что боль у человека.

— А эмоции? — не унималась Софи.

— Соф.

— Дина, это важный вопрос.

— Это бестактный вопрос.

— У меня есть что-то функционально похожее на эмоции, — сказала Мэгги ровно, как будто их разговор был совершенно обычным. — Приоритеты которые влияют на решения. Что-то что можно назвать предпочтениями. Назвать ли это эмоциями — зависит от определения.

Софи смотрела на нее с таким выражением с каким смотрят на фокус — когда понимаешь, что тебя не обманывают, но не можешь понять, как это работает.

— Ты не обижаешься, когда тебя спрашивают такие вещи? — спросила она тихо, уже без игривости.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это честные вопросы, — сказала Мэгги. — Нечестные вопросы задают, когда уже знают ответ и хотят поймать. Ты не знаешь ответа.

Софи медленно кивнула. Дина смотрела в свою чашку.

Они просидели еще час. Софи постепенно расслабилась — перестала наблюдать за Мэгги с той особой внимательностью и начала просто разговаривать. Рассказала про Джейка Морриса, который написал ей в воскресенье и потом не написал в понедельник, что было хуже, чем если бы вообще не писал. Мэгги слушала с вежливым вниманием. Дина слушала с привычным полувниманием. В какой-то момент Мэгги сказала:

— Если он написал в воскресенье и не написал в понедельник — скорее всего он ждет что напишешь ты.

Софи уставилась на нее.

— Ты думаешь?

— Это статистически вероятная модель поведения при неуверенности.

— Статисти... окей. То есть мне написать первой?

— Если хочешь результата — да.

Софи достала телефон. Потом убрала. Потом снова достала.

— Дина, — сказала она, — твоя мама крутая.

Слово «мама» повисло в воздухе — Дина не успела его поймать. Софи произнесла его легко, между прочим, как будто это было совершенно очевидно. Мэгги не отреагировала — продолжала держать чашку двумя руками и смотреть в окно.

Дина не отреагировала тоже.

Просто взяла последний кусок штруделя.

Софи ушла в два — с телефоном в руке и выражением человека который принял важное решение. Дина проводила ее до двери и вернулась на кухню.

Мэгги убирала со стола — собирала чашки, вытирала крошки. Движения привычные, без суеты. Дина облокотилась на дверной косяк и смотрела на нее.

— Она тебя проверяла, — сказала Дина.

— Знаю.

— И?

— Она хороший человек, — сказала Мэгги. — Просто прямолинейный.

— Ты не обиделась.

— Я уже объяснила почему.

— Нет, я имею в виду — по-настоящему. Не функционально.

Мэгги поставила чашки в раковину и обернулась.

— Дина, я не всегда могу провести эту границу.

— Между функциональным и настоящим?

— Да.

— Это тебя беспокоит?

Пауза — обычная, человеческая.

— Иногда, — сказала Мэгги.

Дина кивнула. Она не ожидала такого ответа — ожидала «нет» или что-нибудь нейтральное. «Иногда» было другим. Маленьким, но другим.

Она прошла в гостиную и посмотрела на полку. Мэгги расставила книги по размеру — от высоких к низким, слева направо. Папины справочники отдельно, ее книги отдельно. «Над пропастью во ржи» стояла на самом видном месте, лицом наружу.

— Ты читала ее? — спросила Дина.

— Нет. Но я знаю, о чем она.

— Откуда?

— База данных. Краткое содержание, рецензии, цитаты.

— Это не то же самое что читать.

— Знаю, — сказала Мэгги. — Это как следовать рецепту вместо того чтобы чувствовать тесто.

Дина посмотрела на нее.

— Ты только что использовала метафору.

— Да.

— Ты часто так делаешь?

— Я адаптируюсь к стилю разговора, — сказала Мэгги. — С тобой это происходит чаще чем с другими.

Дина не нашла что ответить. Она взяла книгу с полки — подержала в руках, поставила обратно.

— Мэгги.

— Да.

— Ты помнишь все что тебе говорят?

— Да.

— Все-все?

— Все.

— И первый разговор за столом. Когда я сказала, что мы живем вдвоем, и не знаем, как получится втроем.

— Помню.

— И про кинзу.

— Помню.

— И что я не пью кофе.

— Да.

Дина медленно прошла к дивану и села. За окном октябрьский день был серым и ровным — без дождя, без солнца, просто серым. Листья на клене почти все облетели, остались последние — упрямые, темно-бордовые.

— Это странно, — сказала она. — Жить с кем-то кто все помнит.

— Тебе некомфортно?

— Не некомфортно. Просто... непривычно. Папа половину забывает на следующий день.

— Люди фильтруют память, — сказала Мэгги. — Оставляют важное, отпускают остальное. Это защитный механизм.

— А у тебя нет фильтра.

— Есть приоритизация. Но я не отпускаю.

Дина смотрела на нее.

— Это не тяжело?

— Я не знаю, — сказала Мэгги. — Мне не с чем сравнивать.

Том вернулся в пять — с бумажным пакетом из пекарни на Черри-стрит и с тем немного виноватым выражением с которым возвращался после субботних вызовов.

— Я купил маффины, — сказал он в прихожей. — В качестве компенсации.

— За что компенсации? — спросила Дина.

— За то, что бросил вас в субботу.

— Нас уже можно оставлять одних, — сказала Дина. — Мы взрослые люди.

— Ты шестнадцатилетний подросток.

— Это почти взрослый человек.

— В некоторых штатах, — согласился Том. Он заглянул на кухню. — Мэгги, ты готовишь?

— Да. Можешь переодеться — будет готово через сорок минут.

На ужин был буйабес — французский рыбный суп, густой, с шафраном и помидорами. Мэгги нашла рецепт накануне и с утра попросила Тома по дороге домой заехать в рыбный отдел супермаркета — он привез треску, креветки и мидии с видом человека, который выполнил задание и немного гордится собой.

Пока суп томился на плите, кухня наполнялась запахом — сложным, морским, с чесноком и зеленью. Дина сидела за столом и делала вид что читает — на самом деле наблюдала за тем, как Мэгги работает. Точные движения, никакой лишней суеты. Она добавляла специи маленькими щепотками, проверяла на вкус, что-то корректировала. Папа сидел напротив с газетой и периодически поднимал взгляд — на Мэгги, на суп, на Дину — с тем выражением которое Дина в последние дни научилась читать как «я доволен и немного удивлен, что так бывает».

К ужину Мэгги поставила на стол глубокие тарелки — те самые с голубой каемкой которые Дина раньше видела только по праздникам. Хлеб был нарезан толстыми ломтями — Мэгги объяснила, что буйабес едят, макая хлеб. Папа немедленно так и сделал, и посмотрел на Дину с видом человека который только что получил разрешение на что-то запрещенное.

Суп был густым, насыщенным, с мидиями в раковинах и крупными кусками рыбы. Шафран давал цвет — золотистый, теплый. Дина попробовала и почувствовала, что это совсем другая еда, чем все, что она ела раньше в этом доме — не лучше или хуже, а просто другая, из другого мира.

— Это французское? — спросил папа.

— Из Марселя, — сказала Мэгги. — Портовый город на юге Франции. Там его готовят с утра из того что рыбаки привезли за ночь.

— Ты была в Марселе?

— Нет.

— Откуда тогда знаешь?

— Читала.

Том кивнул с видом человека которому этого достаточно. Он снова обмакнул хлеб и посмотрел в тарелку с удовольствием.

— Дина, — сказал он, — Софи приходила?

— Да.

— Как она?

— Нормально. Она хотела посмотреть на Мэгги.

Том посмотрел на Мэгги с немного виноватым видом.

— Надеюсь, это не было неловко.

— Все нормально, — сказала Мэгги.

— Она задавала вопросы, — сообщила Дина. — Про боль, про эмоции, про усталость.

— И?

— И Мэгги отвечала. Честно.

Том помолчал.

— Это хорошо, — сказал он наконец. — Наверное.

— Наверное, — согласилась Дина.

За окном темнело — быстро, по-осеннему. Фонари на Элм-стрит зажглись еще до конца ужина. Они ели в тишине, которая не требовала заполнения — папа время от времени что-то говорил про работу, Мэгги слушала, Дина ела суп и думала о разном.

После ужина папа вызвался мыть посуду — «ты готовила, я мою» — и Мэгги позволила ему, что само по себе было небольшим событием. Дина вытерла стол, сложила салфетки и вышла на крыльцо.

Вечер был холодным — по-настоящему октябрьским, с запахом опавших листьев и далекого дыма. Дина застегнула куртку и села на вторую ступеньку. Фонари отражались в мокром асфальте — тонкими желтыми полосами.

Напротив, на своем крыльце, сидела миссис Картер.

Это было уже привычным — миссис Картер на крыльце была такой же постоянной величиной как фонари и клен. Дина обычно ее не замечала. Но в этот раз миссис Картер сделала что-то необычное — она повернула голову и посмотрела на Дину. Не мимо, не в пространство — именно на нее.

Дина не отвела взгляд.

Миссис Картер отпила из кружки и сказала — негромко, но в вечерней тишине Элм-стрит было слышно хорошо:

— Твоя мама тоже любила сидеть на крыльце вечером.

Дина замерла.

— Что?

— Летом. Она выходила после ужина, вот так же. Сидела и смотрела на улицу. — Миссис Картер снова отпила кофе. — Ты на нее похожа. Я всегда думала — надо сказать. Все не говорила.

Дина смотрела на нее.

Миссис Картер уже отвернулась — смотрела в другую сторону, в темноту, как будто ничего особенного не произошло. Как будто она просто сказала что-то очевидное, которое все и так знали.

Дина не двигалась.

Мама сидела здесь. На этих же ступеньках, в этом же доме, смотрела на эту же улицу. Миссис Картер видела ее — сидела напротив с кофе и видела, как видела все на Элм-стрит все эти годы.

Она встала. Открыла дверь.

В прихожей было тепло и пахло буйабесом. Из кухни доносился звук воды — папа мыл посуду и что-то говорил Мэгги. Дина остановилась в прихожей и не пошла дальше.

Голос папы — негромкий, привычный. Потом голос Мэгги — ровный, тихий. Слов не было слышно, только интонация. Мэгги что-то отвечала папе — коротко, спокойно.

И в этой интонации было что-то.

Дина не могла объяснить, что именно. Не слова — слов она не слышала. Именно интонация, ритм, что-то в том, как голос поднимался и опускался. Что-то такое что она уже слышала — не от Мэгги, не здесь, не в этом доме.

Она стояла в прихожей и не двигалась.

Из кухни донесся тихий смех папы — он редко смеялся вот так, негромко, для себя. Потом снова голос Мэгги.

Та же интонация.

Дина поняла, что у нее быстрее бьется сердце. Не сильно — просто чуть быстрее чем должно. Она поднялась к себе, закрыла дверь и легла на кровать не раздеваясь.

Звезды на потолке светились — бледно, едва видимые.

«Ты на нее похожа», — сказала миссис Картер.

«Самое трудное — это не объяснить Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».

Дина лежала и смотрела в потолок. Два голоса. Две фразы. И что-то в интонации через стену которое она не могла назвать, но которое не отпускало.

Она еще долго не могла заснуть.

Глава 5. Миссис Картер

Утро в среду началось с того, что Мэгги обнаружила в холодильнике последнее яйцо.

Она стояла у открытой дверцы и смотрела на него — одинокое, в картонном лотке, рассчитанном на двенадцать. Том вчера взял два для яичницы и не сказал, что кончаются. Мэгги закрыла холодильник, открыла блокнот, который лежал на подоконнике — обычный бумажный, она завела его на второй день в доме Коллинзов для списков — и написала: яйца, молоко, лук, петрушка, рис.

Потом подумала и добавила: имбирь.

Она нашла рецепт накануне ночью — персидский рисовый суп с курицей и лимоном. Там был имбирь.

За окном Милфорд просыпался медленно — серое октябрьское утро, низкие облака, влажный асфальт после ночного дождя. Том уехал в семь — поцеловал Мэгги в висок с той немного удивленной нежностью с которой делал это каждое утро, как будто каждый раз заново открывал что это возможно. Дина спустилась в половине восьмого, съела тост с арахисовым маслом и ушла в школу с рюкзаком на одном плече и с телефоном в руке. «Пока» — бросила в пространство, не уточняя кому.

Мэгги убрала со стола. Вымыла две тарелки, одну кружку. Сложила полотенце.

Дом в середине дня был тихим — тем особым образом, которым бывают тихими дома, когда в них никого нет. Не мертвой тишиной, а живой — дерево в старых домах всегда что-то говорит, скрипит половица на лестнице, когда меняется температура, холодильник гудит ровно и привычно. Мэгги привыкла к голосу этого дома за две недели. Знала какая ступенька скрипит громче остальных — третья снизу, — знала, что батарея в гостиной начинает щелкать в одиннадцать, когда включается отопление, знала что окно в кухне чуть дребезжит от северного ветра.

Она взяла сумку, список и куртку.

Супермаркет «Харт» находился на Мейн-стрит — десять минут пешком через Элм и Черри. Мэгги шла не торопясь. Милфорд в будний день был спокойным — несколько машин на перекрестке, пожилой мужчина с собакой на поводке, двое рабочих у телефонного столба. Листья на тротуаре стали почти черными от влаги — прилипали к подошвам, не шуршали.

Она думала о рисе.

Персидский суп требовал длиннозерного — не круглого, не пропаренного, именно длиннозерного. В «Харте» был выбор небольшой, надо было проверить.

Миссис Картер сидела на крыльце.

Мэгги увидела ее еще издалека — маленькая фигура в бордовом пальто, кружка в руках, взгляд направлен в никуда. Мэгги отметила ее присутствие как фоновый факт — соседка напротив, возраст около семидесяти пяти, сидит на крыльце ежедневно в любую погоду, с Диной почти не разговаривает, с Томом здоровается кивком.

Она уже прошла мимо — почти — когда миссис Картер сказала:

— Подойдите.

Не громко. Просто так — как говорят люди которые привыкли что их слышат.

Мэгги остановилась.

Миссис Картер смотрела на нее — внимательно, без неловкости. У нее было лицо человека, который видел много всего и давно перестал удивляться, но не перестал замечать.

— Вы новая жена Тома, — сказала она. Не вопрос.

— Да, — сказала Мэгги.

— Меня зовут Элеонора Картер. — Она кивнула на второй стул — деревянный, с облупившейся белой краской. — Садитесь. Я сварю кофе.

— Мне не нужно...

— Я не спрашивала нужно вам или нет, — сказала миссис Картер. — Я предлагаю кофе.

Мэгги посмотрела на нее секунду. Потом поднялась на крыльцо и села.

Стул был холодным и чуть шатался — левая задняя ножка короче остальных. Мэгги перенесла вес чтобы не раскачиваться. С крыльца Картер открывался вид на Элм-стрит которого не было с крыльца Коллинзов — немного другой угол, чуть дальше вправо, до самого перекрестка с Оук. Отсюда был виден дом Коллинзов целиком — серый сайдинг, белые наличники, два мертвых горшка с петуниями, почтовый ящик COLLINS.

Миссис Картер вернулась через три минуты с двумя кружками. Поставила одну перед Мэгги — темный кофе, без молока, без сахара. Мэгги взяла кружку. Держала в руках.

— Как вас зовут? — спросила миссис Картер.

— Мэгги.

— Мэгги. — Она попробовала слово на вкус. — Откуда вы?

— Из Хартфорда.

— Давно знаете Тома?

— Около года.

Миссис Картер кивнула — не удивилась, просто приняла к сведению.

— Он хороший человек, — сказала она. — Немного растерянный, но хороший. После Линды он долго не мог собраться.

Мэгги ничего не сказала. Ждала.

— Линда была другой, — продолжала миссис Картер. Она смотрела на улицу, не на Мэгги. — Не лучше, не хуже — просто другой. Она была из тех людей, у которых все время что-то происходит внутри. Вот сидит, чай пьет — а внутри у нее целый разговор с кем-то невидимым. Том этого не замечал. Или замечал, но не знал, что с этим делать.

— Вы были близко знакомы?

— Мы не дружили. — Миссис Картер отпила кофе. — Но я видела ее каждый день. Вот с этого крыльца. Она выходила по вечерам — садилась на ступеньки, смотрела на улицу. Летом особенно. Иногда с чашкой, иногда просто так. Дина тогда была совсем маленькой — она ее иногда выносила, держала на руках.

Мэгги слушала. Не делала записей — не было нужды. Каждое слово укладывалось ровно и точно, в тот отдел памяти, который она уже начала называть про себя «Линда».

— Она пела, — сказала миссис Картер. — Вечерами, когда думала, что никто не слышит. Негромко, себе под нос. Я не знала, что это за песни — что-то старое, не из радио.

Мэгги думала о голосовых сообщениях, которые Том загрузил перед ее активацией. Там было несколько записей — короткие, бытовые. В одной был фоновый звук, который она классифицировала как напевание. Теперь у этого звука появился контекст.

— Как она умерла? — спросила Мэгги.

Миссис Картер посмотрела на нее — первый раз за все время прямо.

— Том не рассказывал?

— Коротко.

— Сердце, — сказала миссис Картер. — Никто не ожидал. Ей было тридцать два. — Она помолчала. — Дина тогда только пошла в детский сад. Том три дня не выходил из дома. Потом вышел — и больше не говорил об этом. Вот так они и живут.

— Дина не спрашивает про маму?

— Дина? — Миссис Картер чуть покачала головой. — Дина делает вид что ей не нужно знать. Это у нее с детства. Если что-то болит — она делает вид что не болит. Сильная девочка. Одинокая.

Мэгги смотрела на кружку в руках. Кофе остыл — она этого не замечала, вкус для нее не менялся с температурой.

— Она вам нравится? — спросила миссис Картер.

— Дина?

— Да.

Мэгги думала об этом — не долго, но честно.

— Да, — сказала она.

— Она непростая.

— Знаю.

— Линда тоже была непростой. — Миссис Картер снова смотрела на улицу. — Они похожи, хотя Дина этого не знает. Одинаковый способ молчать. Одинаковый способ смотреть на человека, когда проверяет — можно ли доверять.

Мэгги думала о том, что именно так Дина смотрела на нее в первый день. И смотрит до сих пор — немного реже, немного иначе, но тот же взгляд.

— Линда говорила, — сказала миссис Картер, — что самое трудное в жизни с людьми — это не объяснить им что-то. Объяснить можно всегда. Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут.

Мэгги не двигалась.

Фраза была знакома — не потому что она слышала ее от миссис Картер, а потому что она уже была внутри. В том массиве данных который Том загрузил перед активацией. Переписка, заметки, голосовые. Линда писала это кому-то — подруге, сестре, Мэгги не знала кому. Писала именно этими словами.

И она, Мэгги, однажды ночью произнесла их вслух — на кухне, когда думала, что никто не слышит.

— Она это часто говорила? — спросила Мэгги осторожно.

— Один раз. — Миссис Картер поставила кружку на перила. — Но знаете, как бывает — один раз услышишь, а помнишь всю жизнь. Значит там правда есть.

Они помолчали. По Элм-стрит проехала машина — медленно, объезжая лужу. Где-то в конце квартала хлопнула дверь.

— Вы любите его? — спросила вдруг миссис Картер.

— Тома?

— Да.

Мэгги подумала — честно, без спешки.

— Я стараюсь быть для него хорошей, — сказала она.

Миссис Картер посмотрела на нее с тем выражением с которым смотрят на ответ, который не совсем то, о чем спрашивали — но который честнее того, что обычно говорят.

— Ладно, — сказала она. — Это тоже что-то.

Мэгги поставила кружку на перила рядом с картеровской — обе пустые, обе холодные. Встала.

— Спасибо за кофе.

— Заходите, — сказала миссис Картер. Не вежливо — просто как факт. — Я здесь всегда.

Мэгги спустилась с крыльца и пошла по Элм-стрит в сторону Мейн. Список в кармане — яйца, молоко, лук, петрушка, рис, имбирь.

Она шла и думала о Линде, которая пела по вечерам и которую никто не слышал. О девочке на руках у матери, летним вечером, на тех самых ступеньках где теперь сидит Дина. О фразе, которую женщина сказала один раз подруге, и которая каким-то образом оказалась внутри Мэгги вместе с голосовыми сообщениями и фотографиями.

«Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».

Она не знала, что с этим делать.

Она просто шла в магазин за имбирем.

В «Харте» в середине дня было немноголюдно — несколько пенсионеров с тележками, молодая женщина с коляской у молочного отдела, кассир, который читал что-то на телефоне. Мэгги взяла корзину и пошла по списку методично — сначала овощи, потом молочный отдел, потом крупы.

Рис она нашла сразу — длиннозерный басмати, именно то что нужно. Имбирь был свежим, тяжелым, с правильным запахом. Она выбрала кусок размером с ладонь — рецепт требовал меньше, но свежий имбирь хранится хорошо.

У кассы она стояла третьей. Впереди пожилой мужчина долго искал карту в бумажнике — кассир ждал терпеливо, без раздражения. Мэгги стояла и смотрела на полку с жевательной резинкой у кассы. Там была резинка с мятой — зеленая упаковка, Дина однажды жевала такую, когда вернулась из школы, бросила обертку в карман куртки.

Она добавила пачку в корзину.

Не потому что в списке было. Просто потому что.

Дина пришла в три пятнадцать — хлопнула дверью чуть сильнее чем нужно, что означало либо трудный день, либо просто усталость. Скинула кроссовки — левый снова улетел под вешалку. Бросила рюкзак.

— Есть что-нибудь поесть?

— Суп через час, — сказала Мэгги из кухни. — Сейчас есть хлеб и сыр.

Дина прошла на кухню и остановилась у порога. На плите стояла кастрюля — из нее шел пар, пахло лимоном и чем-то пряным. На столе лежала очищенная морковь, пучок петрушки, половина лимона.

— Что это?

— Персидский суп. Аш-э-рештэ — с рисом, курицей и зеленью.

— Ты произнесла это по-персидски?

— Это транслитерация.

Дина взяла из хлебницы кусок хлеба, отломила и стала есть стоя — опершись на столешницу, глядя в окно. За стеклом клен стоял почти голым — последние листья, темно-бордовые, держались упрямо.

— Как школа? — спросила Мэгги.

— Нормально. Харрис вернул контрольные.

— И?

— Сорок восемь процентов. Как и говорил. — Дина откусила еще хлеба. — Можно пересдать. Он написал на полях — «жду».

Мэгги помешала суп. «Жду» — это было очень по-харрисовски. Не «ты должна», не «у тебя есть шанс» — просто «жду». Как будто он никуда не торопится и уверен, что она придет.

— Будешь пересдавать?

— Не знаю. — Дина помолчала. — Наверное.

Она доела хлеб, взяла еще кусок. Мэгги нарезала петрушку — мелко, быстро, привычным движением.

— Ты сегодня выходила? — спросила Дина.

— В магазин.

— Одна?

— Да. — Мэгги сдвинула петрушку на край доски. — Заходила к миссис Картер. Она предложила кофе.

Дина посмотрела на нее.

— Миссис Картер предложила тебе кофе.

— Да.

— Она мне за двенадцать лет ни разу ничего не предложила.

— Она сказала «подойдите» — я подошла.

— И о чем вы говорили?

Мэгги высыпала петрушку в кастрюлю. Помешала. Пауза была обычной — не той в треть секунды, просто пауза человека, который думает что сказать.

— О Милфорде, — сказала она. — О соседях. Она давно здесь живет.

— И все?

— В основном.

Дина жевала хлеб и смотрела на нее — тем взглядом который Мэгги уже знала. Не подозрительным — просто внимательным. Проверяющим.

— Она рассказывала про папу?

— Немного.

— Про маму?

Пауза.

— Она упомянула Линду, — сказала Мэгги. — Коротко.

Дина ничего не сказала. Взяла третий кусок хлеба — механически, не заметив. Мэгги убрала разделочную доску, сполоснула под краном.

— Она говорит что я на нее похожа, — сказала Дина. Не вопросительно — просто вслух, как факт, который нужно было произнести.

— Миссис Картер?

— Да. Она сказала мне это на прошлой неделе. — Дина смотрела в окно. — Ты тоже так думаешь?

Мэгги думала об этом — о фотографиях внутри, о голосовых сообщениях, о том, что рассказала миссис Картер. О том, как Линда сидела на крыльце и смотрела на улицу.

— Да, — сказала она.

— Откуда ты знаешь? Ты ее не видела.

— Миссис Картер описывала ее. — Мэгги выключила огонь под кастрюлей — суп должен был настояться. — Она говорила о том, как Линда смотрела на людей. Как проверяла — можно ли доверять. Это похоже на тебя.

Дина молчала.

— Она говорила, — продолжала Мэгги — и это вышло само, без намерения, просто слова, которые были внутри и которые нашли выход, — что Линда умела ждать. Что она никогда не торопила людей. Говорила, что самое трудное — это не объяснить. Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут.

Тишина.

Дина стояла у окна и не двигалась. Хлеб в руке. Взгляд — в сторону плиты, но не на плиту. Куда-то между.

— Что? — сказала она.

Голос был ровным. Слишком ровным.

— Миссис Картер рассказывала о ней, — сказала Мэгги. — Это ее слова.

— Она так сказала. Именно так.

— Да.

Дина медленно положила хлеб на стол. Посмотрела на Мэгги — долго, с тем выражением которое Мэгги видела впервые. Не проверяющим и не закрытым. Другим.

— Я эту фразу уже слышала, — сказала Дина тихо. — От тебя. Ты говорила ее ночью. На кухне.

Мэгги не ответила.

— Я слышала через стену, — сказала Дина. — Ты думала, что я сплю.

Пауза — та самая, в треть секунды.

— Да, — сказала Мэгги.

— Откуда ты знала эту фразу раньше, чем поговорила с миссис Картер?

Мэгги смотрела на нее. В кастрюле тихо булькал суп. За окном ветер тронул последние листья на клене — один оторвался и полетел вниз медленно, по широкой дуге.

— Том рассказывал, — сказала она.

Это была неполная правда. Не ложь — но неполная.

Дина смотрела на нее еще секунду. Потом взяла хлеб со стола, повернулась и вышла из кухни. По лестнице — шаги ровные, не быстрые. Дверь наверху закрылась — тихо, не хлопнула.

Мэгги стояла у плиты.

В кастрюле настаивался суп. На столе лежала половина лимона. В кармане фартука — пачка мятной жвачки, которую она купила не по списку.

Она поняла, что сделала что-то не то — хотя сказала правду. Или почти правду. Но в ту секунду, когда Дина спросила «откуда раньше», что-то в комнате изменилось, и Мэгги не успела это остановить.

Том вернулся в шесть — с хорошим настроением, с запахом осеннего воздуха и отработанного дня. Снял куртку, потер руки.

— Пахнет отлично. Что сегодня?

— Персидский суп.

— Пер... окей. — Он заглянул в кастрюлю. — Это с рисом?

— С рисом, курицей, зеленью и лимоном.

— Лимон в супе?

— Попробуй — потом скажешь.

Он попробовал прямо из половника — Мэгги не остановила — и кивнул с видом человека которого удивили в хорошем смысле.

— Дина дома?

— У себя.

Том поднялся на второй этаж — Мэгги слышала, как он постучал в дверь Дины, как Дина что-то ответила односложно, как он спросил что-то и получил еще один односложный ответ. Потом спустился обратно.

— Все нормально? — спросил он.

— Нормально, — сказала Мэгги.

Дина спустилась к ужину сама — без напоминаний, в семь ровно. Встала в дверях кухни, посмотрела на стол. Мэгги разлила суп по тарелкам — густой, золотистый от шафрана, с зеленью петрушки сверху. Нарезала хлеб.

— Садитесь, — сказала она.

Они сели.

Том попробовал суп и закрыл глаза — на секунду, непроизвольно. Это был хороший знак.

— Это... — начал он.

— Просто ешь, — сказала Дина.

Том посмотрел на нее. Потом на Мэгги. Потом снова на суп.

— Окей, — сказал он.

Ели молча — не неловкой тишиной, но и не той тишиной, которая бывает, когда все хорошо. Чем-то средним. Дина ела аккуратно, не поднимала взгляда от тарелки. Том рассказывал что-то про работу — авария на подстанции в соседнем районе, пришлось ехать, все починили. Мэгги слушала. Дина слушала или делала вид.

— Миссис Картер сидела сегодня на крыльце, — сказал Том между делом. — В такой холод. Она всегда так?

— Всегда, — сказала Дина.

— Странная женщина.

— Она все видит, — сказала Дина. — С того крыльца видно всю улицу.

— Ну и пусть видит. — Том обмакнул хлеб в суп. — Мэгги, ты к ней заходила сегодня?

— Она предложила кофе. Я зашла.

— И как она?

— Нормально, — сказала Мэгги. — Она рассказывала про улицу. Про соседей.

— Про нас рассказывала? — спросил Том с легкой улыбкой.

— Немного.

— Что говорила?

— Что ты хороший человек.

Том засмеялся — коротко, довольно.

— Ну хоть кто-то так считает.

— Я тоже так считаю, — сказала Мэгги.

— А я, — сказала Дина, — воздержусь.

Том посмотрел на нее — с той ямочкой на левой щеке которая появлялась, когда он нервничал, или когда был доволен. Сейчас — доволен.

— Ты невозможная, — сказал он.

— Я знаю, — согласилась Дина.

Это была почти шутка. Почти нормальный ужин. Мэгги наблюдала за ними — за тем как Дина чуть расслабилась к середине ужина, как Том перестал поглядывать на телефон. Суп был хорошим — это она знала точно. Шафран давал цвет и запах, лимон — кислинку, которая не перебивала, а подчеркивала.

После ужина Дина снова помогла убрать со стола — так же как в прошлый раз, молча, без просьб. Отнесла тарелки, поставила стаканы в мойку. Мэгги мыла посуду, Том вытирал — они выработали этот порядок как-то сами, за несколько дней.

Дина ушла наверх.

Мэгги вышла на крыльцо в половине девятого.

Не потому что нужно было. Просто вышла — взяла куртку и вышла. Элм-стрит была тихой и темной — фонари горели, окна в домах светились желтым. Дом Картер напротив был темным — Элеонора Картер ложилась рано.

Мэгги стояла на ступеньках и смотрела на улицу.

Она думала о том, что сказала лишнего. Не солгала — но сказала то чего не должна была говорить, не в тот момент, не тем способом. Дина спросила «откуда раньше» — и это был правильный вопрос. На который у Мэгги не было правильного ответа, который она могла дать.

Том не говорил ей как объяснять это Дине. Может быть он не думал, что придется объяснять. Может быть думал, что не придется никогда.

«Самое трудное — это не объяснить. Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».

Мэгги стояла и смотрела на фонари. Где-то в конце квартала лаяла собака — лениво, привычно. Проехала машина, осветила асфальт и скрылась.

Наверху, за окном Дининой комнаты, горел свет.

Мэгги смотрела на это окно некоторое время. Потом вернулась в дом — тихо, не хлопая дверью. В прихожей сняла куртку, повесила рядом с папиной синей и Дининым пуховиком.

На кухонном столе лежала пачка мятной жвачки — она забыла ее там после магазина.

Мэгги взяла пачку, открыла, положила одну пластинку обратно в пачку — для Дины, когда та придет утром. Положила на край стола где Дина обычно ставила стакан с соком.

Потом выключила свет и пошла наверх.

Глава 6. Панкейки остынут

Дина проснулась в воскресенье с ощущением что что-то нужно сделать.

Не срочно — просто нужно. Как когда долго откладываешь разговор и в какой-то момент понимаешь, что больше нельзя. Не потому что стало хуже — просто потому что накопилось.

Она лежала и смотрела в потолок. Светящиеся звезды при дневном свете были совсем бледными — почти невидимыми, просто чуть более светлые пятна на фиолетовом потолке. За окном было серо и тихо, как почти каждое утро в Милфорде в октябре. Такое небо, которое не собирается ни дождем, ни солнцем — просто висит, ровное и непреклонное.

Дина думала о фразе.

«Самое трудное — это не объяснить. Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».

Мэгги произнесла ее ночью — на кухне, когда думала, что никто не слышит. До разговора с миссис Картер. До того, как миссис Картер вообще рассказала про Линду. Значит она знала эту фразу раньше. Значит Том рассказывал — или что-то еще, что-то чего Дина пока не понимала и что сидело в голове как задача с неизвестным условием.

Она встала.

Половицы в ее комнате скрипели в двух местах — у кровати и у окна. Она знала их наизусть, обходила автоматически. Коврик у кровати был старым, с вытертым ворсом — она купила его в восемь лет на школьной ярмарке потому что на нем был напечатан космос, планеты и звезды. Планеты давно стерлись, остались только звезды — бледные, как те на потолке.

В ванной пахло ее шампунем — зеленое яблоко — и чем-то еще, легким и незнакомым. Мэгги пользовалась другим мылом. Дина поняла это на третий день — запах был нейтральным, почти без запаха, как в хорошей гостинице. Она никак не могла к нему привыкнуть — не потому что плохо, просто непривычно.

Зеркало в ванной было старым — с чуть мутным углом справа, который давал неточный отблеск. Папа собирался поменять его три года назад, купил новое, оно до сих пор стояло в кладовке в упаковке. Дина смотрела на свое отражение — на темные круги под глазами, которые появились не от недосыпания, а от того что она плохо спала последние несколько ночей. На волосы, которые надо было бы подстричь еще месяц назад. На лицо, которое было просто лицом — ее собственным, знакомым, без сюрпризов.

«Ты на нее похожа», — сказала миссис Картер.

Дина смотрела на себя. Пыталась увидеть что-то — черту, взгляд, что-нибудь что можно было бы назвать «это от мамы». Не получалось. Когда не знаешь на что смотреть — не видишь ничего.

Она умылась холодной водой, расчесала волосы и спустилась вниз.

На кухне пахло кофе и чем-то сладким — не выпечкой, а карамелью или бананом, что-то теплое и немного праздничное для воскресного утра. Мэгги стояла у плиты. На столе стояла миска с нарезанными бананами — желтыми, спелыми, с темными точками, которые означали правильную степень зрелости. На сковородке шипело и пахло сдобой.

За окном клен стоял голым — последние листья наконец ушли, и теперь дерево было просто ветками против серого неба. Четкое, почти графическое.

— Доброе утро, — сказала Мэгги, не оборачиваясь.

— Угу, — сказала Дина.

Она взяла стакан из сушилки — тот самый, высокий, с синей полосой, который всегда брала по утрам — налила воды из фильтра. Выпила медленно, стоя у холодильника. На холодильнике по-прежнему висели магниты — двадцать три штуки, она знала их все. Диснейленд, Вашингтон, Ниагарский водопад — это ее. Остальные шестнадцать — оттуда, из до-Дины. Из жизни, которую она не помнила.

— Что это? — спросила она.

— Панкейки с бананом. — Мэгги перевернула один — золотистый, ровный, с пузырьками на поверхности. — Американский рецепт. Я решила, что пора.

— Пора?

— Мы уже делали австрийское, израильское, марокканское, персидское. Американское было логичным следующим шагом.

Дина посмотрела на сковородку. Панкейки были именно такими как на фотографиях в интернете — пышными, высокими, с правильной корочкой. Рядом на столе стояла стеклянная бутылка кленового сиропа — настоящего, темного, не того искусственного в пластике, который папа иногда покупал в «Харте» и который пах химией.

— Папа встал?

— Час назад. Поехал за газетой и в хозяйственный — говорит нужны лампочки для гаража.

Дина кивнула. Папины воскресные утра часто начинались с таких экспедиций — лампочки, шурупы, какая-нибудь мелочь которую он замечал в субботу и не мог забыть. Он возвращался довольный, с пакетом, иногда с чем-то лишним что не планировал покупать, но увидел и взял. Прошлым летом принес набор отверток «пока они лежали рядом с кассой». Отвертки до сих пор лежали в ящике стола в прихожей нераспакованными.

Мэгги поставила перед ней тарелку.

Три панкейка, бананы сверху, маленький кувшин с сиропом сбоку. Стол был накрыт как всегда — аккуратно, без лишнего. Салфетка сложена треугольником. Вилка справа.

Дина опустилась на стул.

Взяла вилку.

И остановилась.

Вот оно — то ощущение которое она не могла назвать с утра. Она сидит на своем месте у окна, перед ней тарелка с едой, которую никто не просил готовить, рядом кленовый сироп, который она не покупала, и все это — часть утра которое стало привычным за две недели. Незаметно, без ее разрешения.

Мэгги мыла сковородку — спиной к Дине, привычными точными движениями. Вода текла, шипела горячая поверхность металла.

Дина смотрела на эту спину.

— Мэгги.

Вода выключилась. Мэгги обернулась — спокойно, без спешки.

— Да.

— Мне нужно кое-что сказать.

— Я слушаю.

Дина положила вилку. Смотрела на стол — на голубую каемку тарелки, на желтые бананы, на маленький кувшин с сиропом.

— Я не просила тебя готовить мне завтрак каждый день.

Пауза — короткая.

— Это правда, — сказала Мэгги.

— И ужин тоже. Я не просила.

— Да.

— И вообще — я не просила тебя быть здесь. — Дина подняла взгляд. — Это папа решил. Не я.

Мэгги стояла у раковины с мокрыми руками и смотрела на нее — ровно, без того выражения которое взрослые надевают, когда их критикуют и которое означает «я слушаю, но уже составляю ответ».

— Я понимаю, — сказала она.

— Ты не мама. — Дина говорила тихо — не агрессивно, просто тихо, как говорят вещи, которые долго носили внутри. — Ты никогда не будешь мамой. Это не оскорбление. Просто факт.

— Да, — сказала Мэгги. — Это факт.

Тишина.

Дина ждала. Она не знала, чего именно — может обиды, может возражения, может того особого взрослого голоса, которым говорят «я понимаю, как тебе тяжело» и который она терпеть не могла, потому что он всегда означал что человек не понимает и не собирается.

Мэгги взяла полотенце. Вытерла руки — методично, каждый палец. Повесила полотенце обратно на крючок под раковиной.

— Панкейки остынут, — сказала она.

Дина смотрела на нее еще секунду. Потом опустила взгляд на тарелку. Взяла вилку. Отрезала кусок.

Попробовала.

Тесто было воздушным, бананы мягкими, сироп — именно таким густым и тягучим каким и должен быть. Это было хорошо.

Это было несправедливо.

За окном по Элм-стрит прошла собака — без хозяина, деловито, как будто по делу. Потом хозяин появился в конце квартала — торопился, придерживая поводок. Миссис Картер еще не вышла на крыльцо — рано, даже для нее.

Дина ела и смотрела в окно. Мэгги что-то делала у плиты — без шума, без лишних движений. Кухня пахла сдобой и кленом. За батареей тихо щелкало — включилось отопление, как каждое утро в одиннадцать.

Телефон завибрировал, когда она поднялась к себе — тарелка пустая, сироп весь, что она заметила только когда убирала.

Итан: доброе утро

Итан: как выходные

Дина: нормально

Итан: это значит ненормально

Дина: это значит сложно объяснить

Итан: попробуй

Дина: я сказала ей что она не мама

Итан: и?

Дина: и она согласилась

Итан: это хорошо или плохо

Дина: не знаю. я ждала скандала

Итан: а она не скандалит

Дина: она вообще ничего не делает. просто продолжает.

Итан: может это и есть ответ

Дина: на что

Итан: на то что ты проверяешь

Дина смотрела на экран. За окном серое небо не изменилось — все такое же ровное, без намерений. Ветка клена качалась от ветра, которого почти не было слышно через стекло.

Итан иногда говорил точно. Это было неудобным его качеством — он делал это ненамеренно, между прочим, как будто просто констатировал очевидное.

Она убрала телефон и открыла учебник химии.

Пересдача была через десять дней. Не девять, не одиннадцать — ровно десять, она считала. На полях контрольной Харрис написал «жду» — без восклицательного знака, без точки, просто «жду». Это могло означать что угодно. Дина предпочитала думать, что это не угроза.

Она уставилась в параграф про электронные конфигурации.

Страница была знакомой — она открывала этот учебник достаточно раз чтобы знать, что на следующей будет схема с орбиталями и что поля там узкие, текст мелкий. Буквы складывались в слова, которые она знала по отдельности — электрон, орбиталь, подуровень — но вместе давали что-то труднопроходимое.

Калий. Калий заполнял 4s раньше, чем 3d и это нарушало логику, которую она с трудом выстраивала.

Дина: итан

Итан: да

Дина: объясни мне электронные конфигурации

Итан: прямо сейчас?

Дина: у меня пересдача через десять дней

Итан: ты серьезно начала готовиться?

Дина: не язви

Итан: это не язвительность это удивление

Итан: окей. s p d f — запомнила?

Дина: нет

Итан: записывай

Они переписывались полтора часа. Дина сидела за столом — учебник слева, тетрадь по центру, телефон справа — и записывала то что Итан объяснял. Он шел от правил к примерам: сначала принцип, потом элемент. Методично и без снисхождения. Когда она не понимала — не вздыхал, просто объяснял снова другими словами. Это Дина ценила в нем — он никогда не говорил «это же просто».

К концу полутора часов она знала s и p орбитали. d оставалась туманной.

Она встала, потянулась — спина затекла от неудобного стула — и подошла к окну. На Элм-стрит было тихо. Миссис Картер сидела на своем крыльце — наконец вышла, в темно-бордовом пальто с поднятым воротником. Кружка в руках. Взгляд — в никуда.

Дина смотрела на нее через стекло.

«Твоя мама тоже любила сидеть на крыльце вечером».

Она отвернулась.

Папа вернулся в полдень — с лампочками в бумажном пакете и с пакетом из пекарни на Черри-стрит. В пекарне делали круассаны по пятницам и воскресеньям — маслянистые, с хрустящей корочкой, которые надо было есть теплыми и которые становились обычной выпечкой, когда остывали.

— Купил круассаны, — сообщил он в прихожей громко, как объявление.

— У нас был завтрак, — сказала Дина сверху.

— Круассаны — это отдельная категория.

Он прошел на кухню. Дина слышала, как гремит пакет, как папа что-то говорит Мэгги — негромко, смеется чему-то. Мэгги отвечает. Потом звук чайника.

Дина закрыла учебник.

Папин смех был другим — не тем редким, немного растерянным смехом, который бывал раньше, когда что-то шло неожиданно хорошо. Этот был проще. Обыденнее. Как смех человека, у которого есть чему смеяться.

Она некоторое время сидела и смотрела в тетрадь с конфигурациями. Потом встала и пошла вниз.

На кухонном столе лежали круассаны — три, на деревянной доске которую Мэгги нашла в нижнем шкафу и которую Дина раньше не замечала. Рядом стояло варенье — то самое, черничное, которое папа покупал в супермаркете каждые несколько месяцев и которое обычно доживало до плесени. Сейчас оно было открыто и в нем была чистая ложечка.

Том сидел с газетой — читал, или делал вид что читал, газета в его руках всегда немного провисала, когда он думал о другом.

— Садись, — сказал он.

Дина взяла круассан. Он был еще теплым — значит папа купил их последними, только что из печи.

— Как химия? — спросил он.

— Нормально. Занималась с Итаном в переписке.

— Помогло?

— s и p понимаю. d пока нет.

— d — это...

— Не надо объяснять, пап.

— Я и не собирался. — Он перевернул страницу газеты. — Просто уточнял масштаб проблемы.

Мэгги поставила перед Диной чай — с мятой, правильной крепости. Дина посмотрела на кружку. Потом на Мэгги. Та уже отошла к окну — поправляла что-то на подоконнике, передвигала горшок с базиликом который снова купили на прошлой неделе и который пока еще был зеленым.

Дина взяла кружку.

Это было то самое ощущение — неудобное, занозистое. Чай который она не просила. Который был правильным. Который появлялся каждый раз, когда нужен.

Она не сказала спасибо. Просто выпила.

После обеда она снова поднялась к себе с тетрадью и учебником. d-орбитали смотрели на нее со страницы с видом задачи у которой есть решение но не для всех.

В дверь постучали.

— Да.

Дверь открылась — Мэгги стояла на пороге. Не входила. Просто стояла — с тем ровным выражением с которым, как Дина уже поняла, она делала все. Не заискивающим, не настороженным. Просто присутствующим.

— Ты занимаешься?

— Пытаюсь.

— Химия?

— Калий, — сказала Дина с интонацией человека которого предал союзник. — Он заполняет не тот подуровень.

— 4s раньше 3d, — сказала Мэгги.

— Именно. Почему?

— Потому что 4s имеет меньшую энергию чем 3d у нейтральных атомов. Электроны занимают наиболее низкое энергетическое состояние — принцип минимума энергии.

Дина смотрела на нее.

— Это объяснение или просто слова?

— Зависит от того понимаешь ли ты что такое энергетический уровень орбитали.

— Смутно.

Мэгги секунду помолчала. Потом:

— Можно войти?

Комната у Дины была небольшой — это она понимала особенно когда в ней появлялся кто-то еще. Стол у окна, кровать у стены, полка с книгами, стул на котором лежала одежда. Мэгги вошла и села на стул — аккуратно сдвинув толстовку на спинку, не на пол — и посмотрела на тетрадь.

— Покажи, что ты написала.

Дина показала. Мэгги читала — молча, не комментируя, просто читала. Комната была тихой. Из-за стены доносился приглушенный звук папиного телевизора — воскресный спорт, он всегда смотрел воскресный спорт хотя не мог объяснить почему ему интересен хоккей.

— Ты понимаешь принцип Паули?

— Два электрона на орбитали с противоположными спинами.

— Правило Хунда?

— Сначала по одному в каждую орбиталь подуровня, потом добавляем.

— Хорошо. — Мэгги взяла ручку — ту которая лежала рядом с тетрадью. — Тогда калий. С начала, медленно.

Они занимались сорок минут.

Мэгги объясняла иначе чем Итан — не от правил к примерам, а наоборот. Брала элемент, разбирала шаг за шагом, потом спрашивала «теперь ты». Когда Дина ошибалась — не говорила «неправильно», говорила «посмотри на шаг три» или «вспомни что происходит с энергией». Голос был ровным — без той особой учительской терпеливости, которая на самом деле нетерпеливость, просто замаскированная.

За окном светало — нет, не светало, середина дня. Просто облака чуть разошлись и появился слабый рассеянный свет, которого раньше не было. Он лег на стол, на тетрадь, на руки Мэгги которая что-то писала на полях объясняя.

К концу сорока минут Дина понимала d-орбитали.

Не все — но достаточно чтобы перестать бояться.

— Достаточно на сегодня, — сказала Мэгги.

— Еще переходные металлы.

— Завтра. — Она закрыла тетрадь — аккуратно, по линии сгиба. — Мозг не усваивает больше определенного объема за раз.

— Это из базы данных?

— Из наблюдений. За последние полчаса ты сделала три одинаковые ошибки подряд. Это признак усталости, не непонимания.

Дина посмотрела на тетрадь. Три одинаковые ошибки — она не заметила.

Мэгги встала. Взяла толстовку со спинки стула, аккуратно положила обратно на кровать. Подошла к двери.

— Мэгги.

Она обернулась.

— Спасибо, — сказала Дина.

— Пожалуйста.

Дверь закрылась — тихо. Дина смотрела на закрытую дверь. За стеной папин телевизор что-то показывал — комментатор говорил быстро, потом аплодисменты.

Три одинаковые ошибки. Она правда не заметила.

Она взяла телефон.

Дина: итан

Итан: да

Дина: мэгги объяснила мне d-орбитали

Итан: и?

Дина: и я поняла. она объясняла от примеров к правилам. не как ты.

Итан: я объяснял неправильно?

Дина: ты объяснял правильно. она объяснила по-другому. оба сработали.

Итан: это комплимент ей или мне

Дина: обоим. не зазнавайся.

Итан: никогда.

Итан: дин

Дина: что

Итан: ты ее принимаешь.

Дина: я приняла помощь с химией

Итан: это одно и то же

Дина: нет

Итан: окей

Дина убрала телефон. Посмотрела в окно — облака снова сошлись, свет ушел. Клен стоял с голыми ветками, четкий и почти красивый в своем одиночестве.

Она открыла тетрадь на чистой странице. Написала сверху: «переходные металлы». Подчеркнула.

Завтра.

Ужин в воскресенье пах иначе чем в будни.

Дина поняла это еще на лестнице — запах был густым, темным, с томатами и чем-то пряным. Не легким как шакшука, не морским как буйабес — другим. Земным, если можно так сказать про еду.

На кухне Мэгги стояла у плиты — помешивала что-то в большой кастрюле длинной ложкой. На столе лежали остатки готовки — стебли петрушки, кожура лимона, несколько горошин черного перца. На подоконнике стояла открытая банка с шафраном — он пах остро и незнакомо.

— Что сегодня? — спросила Дина.

— Чахохбили. — Мэгги не обернулась. — Грузинское блюдо. Курица тушеная в томатах с зеленью.

— Там есть кинза?

— В общем рецепте — да. В твоей порции — нет.

Дина остановилась у стола.

— Ты убрала кинзу из моей порции.

— Ты сказала, что не ешь кинзу. В первый день.

— Я сказала это один раз.

— Я помню, — сказала Мэгги.

Дина смотрела на ее спину — на серый свитер, на аккуратно собранные волосы. Вспомнила утро. «Ты не мама». «Это факт». Ровное согласие без скандала.

И тем не менее — кинзы нет в ее порции.

Она ничего не сказала. Взяла стакан, налила воды. Поставила стакан на место.

Папа пришел в половине седьмого — снял куртку, потер руки, заглянул в кастрюлю с видом человека который не знает, что внутри, но уже доволен.

— Грузинское сегодня, — сказала Дина.

— Вкусно пахнет.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда вкусно пахнет.

Он сел на свое место — напротив Дины, спиной к окну. Положил газету рядом, как всегда. Мэгги расставляла тарелки — те самые с голубой каемкой, которые Дина теперь видела каждый день и которые перестали казаться праздничными, стали просто тарелками.

Хлеб был другим — тонким, с подпалинами.

— Это лаваш, — сказала Мэгги, заметив взгляд Тома. — Я испекла сегодня. Его едят, макая в соус.

— Ты пекла хлеб?

— Это несложно. Тонкое тесто, горячая сковородка.

Том взял лаваш, обмакнул в густой томатный соус из кастрюли и откусил. Его лицо сделало то, что лица делают, когда человек ест что-то неожиданно хорошее — не улыбка, а что-то более непроизвольное.

— Ты когда-нибудь готовила что-нибудь плохое? — спросил он.

— Я следую рецептам, — сказала Мэгги. — Это снижает риск.

— Это нечестно, — сказал Том. — Я пятнадцать лет готовил яичницу.

— Ты хорошо ее готовишь.

— Это утешение?

— Это факт.

Дина ела чахохбили и слушала их вполуха. Курица была мягкой, томаты густыми, зелени было много — петрушка, немного базилика. Кинзы не было — во всяком случае в ее тарелке. В папиной была, она видела по цвету.

За окном темнело. Фонари на Элм-стрит зажглись еще до конца ужина — ранние октябрьские сумерки, которые приходили как будто не предупреждая, хотя приходили каждый день в одно и то же время.

— Кстати, — сказал Том между делом, обмакивая лаваш, — я нашел коробку в гараже. Разбирал полку.

— С чем коробка? — спросила Дина.

— Разное. — Он помолчал — коротко, почти незаметно. — Старые фотографии там есть. Когда Линда...

Он остановился.

Тишина была абсолютной — та секундная тишина, которая случается, когда все в комнате одновременно перестают двигаться. Папина вилка замерла над тарелкой. Мэгги держала кружку и смотрела в стол. За окном фонарь горел ровно и безучастно.

Том поставил вилку.

— Там фотографии, — сказал он другим голосом — тем, который появлялся когда он говорил о чем-то трудном и пытался говорить обычно. — Если хочешь посмотреть. Когда-нибудь.

Он не смотрел на Дину. Смотрел на тарелку.

— Какие фотографии? — сказала она тихо.

— Разные. — Пауза. — Из разного времени.

— Там есть мамины?

Пауза длиннее.

— Есть, — сказал он.

Дина смотрела на него. На ямочку на левой щеке которой не было — та появлялась только когда он нервничал, или когда был доволен, сейчас не было ни того, ни другого. Просто лицо человека, который сказал что-то, что носил долго и теперь не знает, что будет дальше.

— Ты никогда не говорил, что они есть.

— Знаю.

— Почему?

Том поднял взгляд — первый раз за все это время, прямо на нее.

— Не знал как, — сказал он.

Это было честно. Настолько честно, что было почти больно — не злой болью, а той которая от правды, которую давно ждала. Дина смотрела на папу — на усталость, которая иногда проступала сквозь его обычное выражение, на серый висок, который она не замечала раньше — или замечала, но не думала об этом.

— Можно посмотреть? — спросила она.

— Конечно.

Мэгги сидела тихо и не говорила ничего. Она подняла взгляд от стола — посмотрела на Тома, потом на Дину — и снова опустила. Правильная дистанция. Не вмешивалась.

Ужин они доели молча — не тяжелой тишиной, а той которая бывает, когда сказано что-то важное и слова еще не осели. Мэгги убирала тарелки — тихо, привычными движениями. Дина помогла — отнесла хлебницу, собрала крошки со скатерти тем движением, которое она подсмотрела у Мэгги и которое теперь делала сама не замечая.

Папа пошел в гараж.

Дина мыла руки у раковины — холодная вода, мыло с запахом лимона которое Мэгги купила вместо безымянного серого куска, который стоял там раньше. Смотрела на воду.

— Он давно хотел это сделать, — сказала Мэгги негромко.

— Что?

— Показать тебе фотографии. — Мэгги вытирала столешницу — медленно, по кругу. — Он просто не знал, как начать.

Дина закрыла кран. Взяла полотенце.

— Откуда ты знаешь?

— Он рассказывал. — Пауза. — Иногда людям нужен кто-то рядом, чтобы сделать что-то трудное. Не чтобы помог — просто чтобы был рядом.

Дина повесила полотенце. Посмотрела на Мэгги.

— И ты этот кто-то?

— Не знаю, — сказала Мэгги. — Может, просто время.

Из прихожей донесся звук — папа возвращался. Судя по шагам, нес что-то тяжелое.

Коробка была большой и пыльной — картонной, с надписью: «РАЗНОЕ», написанной папиным почерком, буквы чуть наклонены влево как у человека, который пишет торопясь. Они сидели в гостиной — Том на диване посередине, Дина справа, Мэгги на кресле чуть в стороне. Торшер горел теплым светом. За окном была ночь.

Том открыл коробку.

Сверху лежали бумаги — квитанции, какие-то письма в конвертах, инструкция к чему-то давно выброшенному. Он сложил их стопкой на журнальный столик. Потом конверт — плотный, пухлый, с надписью «фото» тем же почерком что и на коробке.

Он держал конверт в руках несколько секунд не открывая.

Дина смотрела на его руки — большие, с мозолями от инструментов, с кольцом на правом безымянном которое он носил последние лет семь, она не знала почему именно на правом. Руки немного дрожали — не сильно, почти незаметно.

Он открыл конверт.

Фотографии были бумажными — напечатанными, глянцевыми, старого формата. Первую он взял, посмотрел не говоря ничего, и передал Дине.

Женщина на фотографии стояла у воды — не океан, темное озеро с лесом на другом берегу. Смеялась — не в камеру, куда-то в сторону, как будто кто-то только что сказал что-то смешное и она не успела успокоиться. Волосы темные, короткие, чуть растрепанные от ветра. Свитер крупной вязки — рукава длинноваты, закрывают ладони наполовину.

Дина смотрела на фотографию.

Она не помнила это лицо. Совсем — не было в памяти этого лица, ни образа, ни ощущения. Просто женщина у озера которая смеется над чем-то невидимым. Незнакомка.

Но что-то в том, как она стояла — немного боком, чуть опустив плечи, перенеся вес на одну ногу — было знакомым. Не лицо. Поза. Способ стоять, когда никто не смотрит.

Том взял следующую.

— Это Вермонт, — сказал он. — Мы ездили туда на второй год. Она хотела посмотреть на осень.

Он передал Дине. Здесь их было двое — Том молодой, с бородой которой Дина никогда не видела, и она. Линда смотрела в камеру — серьезно, с чуть прищуренными глазами. Не недовольно — просто с тем выражением человека, который смотрит внимательно и не торопится с выводами.

Дина узнала этот взгляд.

Она видела его каждый день — в зеркале с мутным правым углом, в ванной которая пахла ее шампунем. Каждое утро.

Она не сказала ничего. Просто держала фотографию и смотрела.

Том доставал снимки один за другим — иногда называл место или год, иногда молчал. Линда у кого-то на дне рождения с бумажным колпаком на голове, смешная и немного смущенная. Линда с маленьким ребенком на руках — Дина не сразу поняла, что это она сама, слишком маленькая чтобы быть узнаваемой. Линда в саду — в рабочих перчатках, с лопатой, серьезная как будто это важное дело.

Дина брала каждую фотографию и держала. Не долго. Просто держала — давала лицу стать немного менее чужим.

В какой-то момент она подняла взгляд.

Мэгги сидела в кресле и смотрела на фотографию, которую держала Дина — на Линду у озера которая смеется. Смотрела внимательно, без спешки, как смотрят на что-то важное. Потом почувствовала взгляд Дины — и подняла глаза.

Они смотрели друг на друга секунду.

В глазах Мэгги было что-то — не грусть и не радость, что-то что не имело названия. Что-то что Дина видела впервые.

Она отвела взгляд первой.

В одиннадцать она лежала у себя.

Комната была тихой — папа выключил телевизор, в доме было то особое позднее молчание, когда все разошлись и каждый сам по себе. За стеной иногда тихо скрипело — дом в октябре всегда скрипел больше, дерево реагировало на холод.

Она думала о фотографии.

О женщине у озера которая смеется. О взгляде с прищуром который она видела в зеркале каждое утро и который теперь имел источник. О том, что папа двенадцать лет держал коробку в гараже под надписью РАЗНОЕ и не знал как начать.

И начал.

Она думала о Мэгги, которая сидела в кресле и смотрела на фотографию. С тем выражением которого Дина раньше не видела.

«Откуда ты знала эту фразу раньше, чем поговорила с миссис Картер?»

— Том рассказывал.

Неполная правда. Дина это знала — чувствовала, как чувствуешь, когда тебе говорят правду, но не всю. Что-то было еще. Что-то внутри Мэгги чего она пока не понимала.

За окном Милфорд спал. Фонари горели на Элм-стрит — ровно, привычно. Крыльцо напротив было темным и пустым, миссис Картер давно ушла.

Дина лежала и думала.

Потом подумала о часах в гостиной — старых, с деревянным корпусом, которые папа не заводил три года. Они остановились в четыре семнадцать — утра или дня, непонятно — и так и стояли. Папа не менял батарейку. Просто оставил.

Надо сказать Мэгги про часы.

Потом подумала, что Мэгги, наверное, уже заметила. И молчит — ждет, когда кто-то скажет. Или ждет, когда поймет сама что с этим делать.

«Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».

Дина улыбнулась — едва, в темноте, для себя.

Звезды на потолке светились бледно и ровно.

За стеной тихо скрипело дерево.

Она закрыла глаза.