Мама, папа, я – счастливая семья

Письмо

Письмо

— Что ты там прячешь? — раздраженно спросил отец у маленького сынишки, которому с виду можно было дать от силы года четыре.

— Ничего, — ответил малыш, и попытался сменить тему. — Я хочу мороженое и сладкую вату, и ты обещал.

— Обещал – куплю, мужик всегда должен слово держать. Или не обещать, понял?

— Понял, — ответил пацан и обиженно шмыгнул носом.

— Да ни черта ты не понял! Все потому, что у мамки под юбкой сидел. Теперь вот учить тебя всему с начала.

— Я хочу сладкую вату. И мороженое!

И тут же ребенок топнул ногой, чтобы отец понял, он не шутит, он хочет мороженое и вату.

— Настойчивый, молодец, — похвалил отец и они вдвоем пошли выбирать мороженое, а вата была только одного цвета.

Прохожие, особенно те, кто были в парке с детьми, с недоумением смотрели на странную пару, отца и сына.

Когда мороженое было выбрано, куплено и съедено, как и сладкая вата, сын сказал отцу:

— Папа, купи себе пива, а я тебя тут на скамеечке подожду.

Отец не скрывая удивления, решил не отказывать себе в удовольствии, тем более Саня сам предложил, а это произошло впервые за то недолгое время, которое по решению суда сын жил с отцом, а не с матерью.

У пивного ларька была очередь, и пока отец оборачивался, Саня тихо мирно сидел на скамейке. Но стоило мужчине полностью сконцентрироваться на покупке пива, как ребенок быстро достал из кармашка штанишек свернутый вдвое конверт, достал из него записку и начал старательно читать написанное. Только явно чтение письма доставляло ребенку трудности, а обращаться за помощью к отцу он точно не планировал.

Тогда, еще раз обернувшись и проверив, где находится его папа, малыш встал со скамейки, и тихонечко порхнул за один из игральных автоматов. Дождавшись, пока мимо ни пройдет какая-то женщина, он быстро схватил ее за рукав.

— Тетенька, помоги!

— Ты что, мальчик, потерялся? — всплеснула руками женщина.

— Нет, тетенька, мне мама написала письмо, меня по суду папе отдали, а я прочитать не могу, я так читать еще не умею. Помоги, прочитай мне, пожалуйста!

— А чего же папа, не может?

— Тетенька, он отнимет и порвет, так уже было, они с мамой поссорились...

— Ладно, давай, прочту. Итак, «Дорогой мой Сашенька, сладкий мой сыночек! Знал бы ты, как сильно я по тебе скучаю, радость моя, ненаглядный мой, бельчонок мой самый любимый. Я тоскую по тебе каждый миг, ощущая пустоту от того, что тебя нет рядом, и тревогу от того, что не знаю, здоров ты или нет. Но я молюсь Богу о твоем здоровье, сынок! Я никогда не перестану любить тебя, и очень постараюсь передать тебе это письмо, пока вы с ним будете гулять в парке, ведь он точно отведет тебя туда (хоть в чем-то он вполне предсказуем). Сынок, я никогда не перестану любить тебя, верь мне и ради всего святого, не верь никому, кто скажет, что я тебя не люблю. Твоя мама Наташа».

— Спасибо, тетенька!

— Да не за что, рада была помочь.

И женщина пошла прочь, но еще пару раз оборачивалась, а пацаненок спрятал письмо, и подбежал к отцу.

— Папа, ты уже пиво купил?

— Купил. Ты куда убегал, а? А если бы потерялся?

— Не потерялся бы, я уже большой!

— Ну да, большой. От горшка два вершка, зато шило в попе, вечно носишься туда-сюда. Что у тебя там шуршит?

— А это я... собрал листочки.

— Какие такие листочки? Не осень же, первое июня на дворе. А ну покажи, что ты там в кармане штанов прячешь...

Ребенок уже готов был начать топать ножкой и качать права (с отцом изредка это срабатывало), но тут их обоих отвлекли.

— Простите, вы – Анатолий Юрьевич Борский?

— Я...

— Меня попросили передать вам письмо, лично в собственные руки, заказное. Распишитесь.

Мужчина чиркнул ручкой где ему указывали, взял письмо, и курьер мгновенно растворилась в толпе.

— А ну-ка погоди, пока папка прочтет, что за письмецо мне тут сунули...

Быстро распечатав конверт, Анатолий развернул сложенный вчетверо листок и начал читать. Санька, глядя на отца снизу вверх, сразу понял, что содержание письмо очень его отца тревожит. Тот побледнел, глаза покраснели, губы дрожали, и даже тряслись руки, чего за отцом раньше Сашка не замечал.

Ребенок сразу понял, что беспокоить отца не стоит.

Дочитав письмо, Анатолий Юрьевич прочитал его снова. Потом еще раз. И еще.

— Этого не может быть. Хотя... Нет, не может. Если это какая-то ошибка... Проверить? Чтобы понять, что это не мне, не про меня? Зачем... Хотя, я же ничего не теряю...

А ну пойдем, съездим с тобой сейчас в одно место, — сказал он сыну, параллельно вызывая такси.

Назвав водителю адрес, Толя всю дорогу, около часа, не спускал сына со своих колен, и напрочь забыл о том, что у сына в кармане что-то шуршало.

Расплатившись, наградив шафера щедрыми чаевыми, Толя вышел из такси, не спуская сына с рук и вошел в парадное того дома, до которого их подвозил шофер. В доме было шесть этажей и отродясь не было лифта, и мужчина с сыном на руках поднялся на третий этаж, и позвонил в квартиру номер двенадцать, как ему и было указано.

Трель потревожила тишину, которая царила на этаже до того, как тут появились эти двое, и через минуту дверь открылась.

— Проходите, вторая дверь налево, вас там ждут.

Только тогда Анатолий спустил сына с рук, прошел до указанной двери и бесшумно открыл ее.

Впервые ребенок чувствовал, что его папе страшно и следовал за ним по пятам.

Дверь за ними закрылась также бесшумно, как и открылась.

— Наконец-то! — услышал Анатолий тихо произнесенное слово, так, будто это была молитва. — Толик, сынок!

Повернувшись, Анатолий встретился глазами с пожилой женщиной, чьё лицо было копией его собственного. Вот почему автор письма писал, что в генетической экспертизе нужды не будет точно.

— Что же, — так же тихо сказал мужчина, впервые за всю свою сознательную жизнь ощутивший себя именно Толиком, — вероятно, вы и правда моя мать, в том смысле, что родили меня именно вы. Но учитывая то, что было дальше, я не очень понимаю, зачем вы попросили меня прийти.

— Но ты не знаешь, что было дальше, родной.

— Отчего же, знаю. Вы меня родили от подонка, которого ненавидели, отказались от меня в роддоме, только имя мне соизволили дать, и его отчество, насчет фамилии я не знаю...

— Борская это моя девичья фамилия. Я не могла дать тебе фамилию твоего отца...

— Это понятно.

— Нет, Толик, ты ничего об этом не знаешь. Юрочка, твой папа, попал в беду еще до того, как я узнала, что беременна тобой. Бог свидетель, я ни за что не хотела отказываться от него... Только мне было всего шестнадцать лет, и мои родители, твои бабка с дедом, пригрозили, что твоему папе еще накинут, и за совращение несовершеннолетней, а если придется, то и за изнасилование, а меня никто не станет слушать.

Ты был крупный мальчик, мне делали кесарево, а когда я пришла в себе, мне сказали, что ты – умер. Мои родители подтвердили, что ты родился мертвый... А документ с именем и отчеством и фамилией я надписала заранее...

Тут мне сказали, что все, не понадобится это. Как я плакала, не сказать словами, а тут еще молоко пришло, а кормить некого. Я тогда чуть не убила себя...

Ну, мои родители и смягчились, позволили хоть писать ему, бате твоему. Я писала, все года писала ему. А он мне писал.

Десять лет назад умер мой папка, а потом заболела мама. Тогда и призналась мне, что ты у меня родился живой, а они тебя у меня забрали, мне солгали. Отдали тебя в дом малютки, но там тебя и записали Анатолием Юрьевичем Борским.

Они думали, я так своего Юрочку быстрей забуду. Ан-нет, не могла я забыть своего любимого, и срок меня его не напугал.

Вот когда выпустили его, мы вдвоем-то и стали тебя искать. Долго искали, почти десять годков, и нашли. А у тебя вот у самого сынок.

Иди ко мне, внучик, не бойся, я твоя бабушка, а это вот дед твой, мы твоего папки родители.

Анатолий резко обернулся, и увидел пожилого высокого мужчину, выражение карих глаз которого было точь-в-точь как у него: и вызов, и громкая просьба о любви.

— Ну, что у тебя там шуршало? Да не отнекивайся, мамка письмо написала? Хочешь, прочту?

Сашка удивленно воззрился на отца.

— Так я понимаю, без мамки плохо. Мы с твоей мамкой созвонились тут, недавно. На озеро поедем кататься все вместе. И ты сможешь у нее бывать... сколько захочешь. Ты только, Саня, насовсем к ней... не уходи.

Голос Толика дрогнул. Тут Сашка неожиданно крепко его обнял.

— Нет, папа, я от тебя никуда не уйду. Жаль, что вы с мамой снова вместе жить не станете...

— Сань, ты по-мужски ее пойми, она другого любит...

— Понимаю. Я хочу, чтобы и тебя кто-то любил.

— А это не исключается. Главное, что у меня уже есть ты...

— И папа с мамой.

— И папа с мамой.

Толик погладил сына по темным вихрам и подумал: как трудно оценить ценность чего-то, если этого никогда не было у тебя, зато когда это есть, переоценить невозможно. Что это? Родительскую любовь.

Юрочка

Юрочка

Последние пять лет я живу словно в Аду. Всё потому, что мне жутко не повезло с соседом. Вернее, с соседями. Буквально дверь в дверь со мной живет Вадим Дмитриевич Гончаров с сыном Юрочкой. Отец-то не зовет его иначе, кроме как Юрка. Насколько я успела узнать за эти пять лет, Гончаров – отец-одиночка, и мне легко догадаться, почему. Юрка все время ходит подавленный, напуганный, за любую провинность отец на него орёт... Иногда Юра даже стучится в мою дверь и оставляет свой дневник под ковриком, прячет его перед тем, как со школы идти домой.

Вообще, Юра мальчик тихий, спокойный, но с первого же класса их руководитель пишет ему дисциплинарные выговоры в дневник. Тогда ор из соседней квартиры слышу не только я. Поэтому иногда Юра прячет дневник у меня под дверью. Я никогда его не выдам, и жалко мне его до слёз. Отца же его я буквально ненавижу и... боюсь до дрожи. Стоит нам оказаться в одном лифте с Гончаровым, и я впечатываюсь в стенку, и молюсь, чтобы это испытание поскорее осталось позади.

Мало того, что он – хам, и никогда первым не поздоровается со мной, может пнуть соседскую собаку, дети со всех этажей боятся его как огня, он жутко напоминает мне – моего отца. Только тот орал и дрался, когда напьется, а этот, этот экземпляр еще хуже; он не пьет, я это точно знаю, от него никогда алкоголем не пахнет, только изредка дешевым одеколоном. Он не колется, не нюхает, баб не водит в дом (вообще я думаю, что он импотент, и от того срывает злобу на сыне и на всех окружающих), даже проститутки я рядом с ним не видела никогда, а я часто дома, большую часть дня, репетитор я по русскому и литературе и ко мне ученики приходят на дом. Поэтому я так много вижу, и еще больше слышу.

Но скоро, с первого сентября, этому придет конец. Я согласилась стать новой классной руководительницей у третьего Б класса нашей школы, в которую как раз ходят многие мои ученики.

Дело в том, что их классная руководительница перед летними каникулами внезапно написала заявление по собственному желанию. Оказалось, что один знакомый иностранец позвал таки ее замуж, и она согласилась. Теперь они живут у него, в Австралии. Дина Вениаминовна заполонила все соцсети фотографиями своей новой жизни. Я отписалась от нее везде. Не из зависти, не подумайте, просто мне Дина никогда особо не нравилась, ведь знала (или легко могла бы догадаться), что отец делает с сыном за эти ее «дисциплинарные выговоры».

Теперь же Юра будет почти всё время у меня на глазах, и я этому рада – хоть немного смогу ему помочь. А то сердце кровью за него обливается.

Конечно, чего удивляться, что мать ребенка при первой возможности сбежала от такой злобной твари как его отец. В этом я с ней полностью солидарна. А вот в том, что она бросила ребенка с таким отцом, нет, этого я не понимаю. Моя мама не бросала меня, просто разбилась насмерть, когда мне было восемь лет. Упала с лестницы. Я знаю, что это отец по пьяни так толкнул ее... но кто стал бы слушать показания восьмилетней школьницы... Со мной даже никто не поговорил, не говоря о том, чтобы выслушать.

Тогда сработал инстинкт самосохранения - каким бы страшным человеком ни был мой отец, с ним было всяко лучше, чем если бы меня отправили в детдом. И я решила не говорить ничего. Только, когда мне исполнилось тринадцать, я, найдя отца допившимся до белой горячки и уснувшем, хорошо понимая, что может с ним случиться, решила просто ничего не делать, а ушла ночевать к подруге. На утро я просто вызвала труповозку. А потом, после похорон, я плюнула на его могилу, и больше никогда туда не ходила. Я могла бы простить ему любую жестокость по отношению лично ко мне, но никогда бы не простила убийство мамы...

Первого сентября, приветствуя учеников в классе, знакомясь с ними, я сразу обратила внимание на то, что за партой, предназначенной для двоих, Юрий Вадимович Гончаров сидит один. В класс как раз перевели новенькую девочку, Аню, и я волевым решением посадила ее рядом с Юрой. И вот что поразило меня на первом же уроке: Аня, которая по идее должна была быть совершенно нейтральной к Юрочке, глазела на него как на чумного, и сторонилась, словно прокаженного.

Надо же, как быстро в новой школе девочке наплели и надули в уши, что Юра мальчик, от которого стоит держаться подальше.

Я же обнаружила, и в первый же день, что у Юрия практически врожденная грамотность, он очень начитанный (явно от отца он прячется в школьной библиотеке). В конце дня я подкинула ему пару интересных детских книг, за которые меня одарили совершенно очаровательной улыбкой.

Сейчас, имея возможность спокойно рассмотреть его, я впервые обратила внимание на то, что мальчик очень красивый.

Явно в мать, подумала я, глядя в его теплые карие глаза.

И в тот же вечер я оказалась снова один на один в лифте с его отцом. Тогда я переборола свой панический ужас, который всегда сковывал меня при виде этого человека, и заметила, что Юра таки феноменально похож на своего папу. По крайней мере черты лица у ребенка от него, и карие глаза... Только эти, взрослые, смотрели на мир враждебно и... устало. Усталость волнами исходила от него, и я вдруг подумала о том, что отцу-одиночке должно быть совсем непросто пытаться найти общий язык с сыном, который его боится.

Хотя теперь я не уверена, а так ли сильно Юра боится отца, как мне представлялось последние пять лет. Да, он, бывало, прятал дневник под коврик у моей двери; бывало, сжимался комком под грозным отцовским взглядом, но проведя целый день рядом с Юрой, я подумала – забитым и затравленным, как я в своё время, он совершенно не выглядит. Да и для девяти лет он крупный, высокий, сильный, и в карих глазах иногда тоска и печаль, а иногда – откровенный вызов. И это в Юре точно не от матери, а от отца.

Размышляя об этом, я принимаю твердое решение мальчику помочь, раз уж сама судьба распорядилась так, что я стала их классной руководительницей до пятого класса, а потом буду преподавать русский и литературу у них до одиннадцатого. И мне приходит в голову мысль зазвать Юру к себе во внеклассные часы, чтобы позаниматься с ним – легитимный повод проводить поменьше времени с отцом. Уверена, что Юра будет только рад, а денег я за это с них естественно просить не буду.

Как я и думала, ребенок с радостью на мое предложение ответил согласием, но сначала спросил, сколько будут стоить уроки.

— Это не будет стоить ровным счетом ничего. За одно и ужином могу покормить тебя, я неплохо готовлю.

Ребенок тут же буквально засиял. Я и не думала, каким потрясающим природным обаянием обладает этот мальчик.

Кстати, недавно (а на дворе уже октябрь) я заметила, что и Аня больше не сторонится его. Все после одного случая: мальчик Слава, сидящий позади Ани, как-то вдруг обратил внимание, что у Анны длинная толстая коса и решил за нее дернуть. Между решением и поступком прошли лишь доли секунды, Аня вскрикнула, а довольный Славик вознамерился сделать это снова, дернуть Аню за косу еще раз.

Я и рта не успела раскрыть, как Юра молниеносно развернулся и перехватил руку обидчика его соседки по парте. Слова свои Юра произнес шепотом, но в классе стояла такая мертвая тишина, что можно было услышать писк комара и то, что он сказал, слышали абсолютно все:

— Еще раз попытаешься, и я сломаю тебе руку, в гипсе будешь сидеть, а зудеть кожа будет так, что ты ее спицей раздирать станешь. Я знаю, я и руку, и ногу ломал. А будь уверен, я слов на ветер не бросаю. Руку сломаю. Так что больше даже в мыслях не имей, эта коса не для того, чтобы дергать. Разрешит погладить ее по волосам, я возражать не стану. А запретит касаться, так и не моги! Понял?

Славик тут же скорчил рожу, а через мгновение взвыл так, что я грешным делом подумала, что он ему уже руку сломал - Юра дернул руку обидчика Ани на себя, а потом резко прижал ее к парте, за которой сидел Славик. Наша медсестра диагностировала вывих и я отправила пацана домой. К всеобщему удивлению Слава никому из своих домашних ничего не сказал, хотя ябеда из него тот еще.

Ане заступничество Юры понравилось очень и с тех пор они крепко сдружились.

Но недавно кое-что произошло неприятное: было около шести вечера, я накормила ребенка ужином, помогла сделать уроки, мы позанимались внеклассным чтением, и он выходил от меня, чтобы идти домой, как нам навстречу из лифта вышел – Вадим Гончаров. Увидев довольно улыбающегося ребенка и меня в домашней одежде и фартуке, он на миг буквально завис, а потом в два шага достиг «места преступления», схватил ребенка за шкирку и как заорет:

— Это что вообще такое?!? Что за непотребство? Ты почему был в квартире у этой тетки?

— Вадим Дмитриевич, я не тетка, я его классная руководительница, и каждый будний вечер он бывает у меня, делает уроки, я его кормлю, и мы занимаемся русским и литературой. Ваш сын очень талантлив, он хочет принять участие в сезонной Олимпиаде по русскому и литературе, и он может победить. Вы же всегда поздно приходите с работы, а так ребенок не один и под присмотром, сыт...

— Чего?

Карие глаза Гончарова сузились, и мне стало действительно страшно, потому что я никогда не забуду это выражение мужских глаз – так на нас смотрел отец прямо перед тем, как начать нас избивать.

— Ты чего тут вякаешь, мокрая курица?

— Вадим Дмитриевич, не нужно оскорблений, — преодолевая животный страх, выговорила я, но за меня уже заступились.

Одним движением Юра вырвался из отцовского захвата, развернулся к нему лицом, и прошипел:

— Она не тетка и не курица, она мой друг, и если ты хоть пальцем ее тронешь, я тебе покажу, что мои занятия дзюдо даром не проходят. Я в школе одному уроду двумя движениями руку вывихнул, так что друга моего не обижай!

Сначала Вадим в шоке, молчит, но через несколько секунд к нему вернулся дар речи:

— Надо же, защитничек выискался, щенок паршивый, еще мал отцу свои зубы показывать, выродок...

И тут я замахиваюсь на Гончарова скалкой, которую все время держала в руках:

— Он не выродок!

— А тебе почем знать, наседка? Рожай и воспитывай своих детей, а к моему не лезь, усекла?

Его слова как пощечина и ушат ледяной воды. Я не могу иметь детей, после того, как, когда мне было двенадцать... меня взял силой пьяный дружок отца. И гнев, боль, обида, все то, что копилось внутри годами, выплескивается сейчас наружу – но не агрессией в адрес Гончарова, а просто внезапно я начинаю рыдать в голос.

Гончар явно такого не ожидал, а Юрочка мгновенно бросается вперед, обнимает меня, жмется, бормочет, что меня в обиду не даст, а мне страшно – сейчас отец Юры напоминает мне одновременно и моего отца, и того насильника, и вообще становится средоточием всего худшего, что есть в мужчине. От того его реакция на происходящее меня шокирует.

Раздражённо передернув плечами, Вадим делает шаг назад, бросает сыну, «Чтоб до девяти как штык был дома», достает из кармана пальто ключи, отпирает свою дверь, а потом непроизвольно бормочет себе под нос:

«Голодный как чёрт, а снова придется жареный хлеб жрать как свинья и эти пельмени».

Он скрывается в квартире, дверь за ним мгновенно закрывается, а я думаю о том, что пекла блины...

В тот вечер мы с Юрой наделали штук тридцать блинов, я сварила домашние вареники, тоже штук тридцать, дала ребенку все это с собой, вместе со сметаной, вареньем, медом, корицей, и отправила домой.

На утро по дороге в школу я спросила Юру, как повел себя его отец.

— Странно повел, — задумчиво ответил Юрочка. — Очень странно. Он сначала все съел, сам помыл посуду, представляете, молча, а потом буркнул «Спасибо», и ушел. Больше вообще ко мне не лез. Даже про уроки и дневник не спросил ничего. Утром встал, я слышал, на часах еще пяти не было, и ушел. Опять же вообще даже не вошел, не накричал. Никогда такого не было, никогда.

Стоило наступить декабрю, и ударили морозы, а снега почти не было совсем. В школе мы репетировали спектакль к празднику, у Юрочки была одна из главных ролей, и пьесу мы написали втроем, я, Аня и Юрочка.

В один из вечеров мы засиделись допоздна, почти до одиннадцати вечера, и снова шли домой вдвоем. Под ногами у нас был практически голый лёд, и я держала ребенка за руку. Мы весело болтали, и тут из подъезда вылетел Гончар, злой как демон из Ада, увидел нас и как заорет:

— Ах ты тварь неблагодарная, выродок, сучонок, шелудивый щенок, а позвонить, предупредить родного отца рука бы у тебя отсохла? Отец тут места себе не находит, с ума сходит, а ты с этой... опять тусуешься, актёром возомнил себя великим, ничтожество! Что ты вообще себе позволяешь, а? Марш домой живо, и чтоб ни ногой больше из квартиры, до самого окончания каникул, а там я подумаю, что с тобой делать. Сдам в черту в интернат для трудных подростков, понял меня?

И тут Юра высвободил свою руку из моей руки, прошипел в лицо отцу:

— Делай что хочешь, в интернате лучше, чем с тобой!

И сделал ноги, так быстро, что я даже не успела понять, в какую сторону он деру дал.

Вадим и я оба стояли на декабрьском лютом морозе в шоке, а потом я проскользнула в дом мимо него, пешком по лестнице взбежала на свой девятый этаж и скрылась в квартире, заперев ее не только на щеколду, но и на замок, чего обычно никогда не делала.

А около шести часов утра в мою дверь стали буквально молотить кулаками так, что я испугалась – сейчас сорвет с петель.

— Кто там?

— А ну открывай и не придуривайся, иначе сейчас вызову ментов, и обвиню тебя в похищении моего ребенка!

— Вадим? Вы с ума сошли? Я с вечера не видела Юрочку.

В коридоре на миг наступила тишина, а потом он буквально взвыл:

— Врёшь, ведьма, врёшь, он только к тебе пойти на ночь мог!

И тут до меня дошло: Юра дома не ночевал... Так где же он?

Мгновенно отперев дверь, я делаю движение рукой внутрь:

— Можете обыскать мою квартиру, Юры тут нет.

И тут мой мозг фиксирует то, что я вижу: Гончар сидит прямо на кафельном полу перед моей дверью, по всей лестничной клетке летают черные волоски – он в отчаяние рвал на себе волосы, глаза у него красные как у вампира, руки трясутся, губы дрожат, он все время скалится, и тихо твердит безостановочно: «Где Юрочка? Где мой сын? Он же жив? А вдруг замерз...»

И снова и снова и снова.

А я думала, он ненавидит сына, думала, ему как моему, плевать, так, груша для битья, было бы кого терзать...

— Мы найдем Юрочку! — шепчу я, протягивая ему обе руки. — Я сейчас оденусь, быстро, и я его найду, обещаю. Только... ты скажи, что ты делать будешь, когда он вернется?

— Выпорю, — шепчет Вадим, но как-то неуверенно.

— Нет, нельзя, нужно, наоборот, обнять, сказать, что тебе было очень страшно...

— Я не хочу, чтобы он пропал... Мне тогда и жить будет незачем...

Вот теперь я поняла, почему он так отреагировал на блины, вареники и на мои слёзы. Он Юрочку любит до безумия, только совершенно не умеет правильно это показать.

— Где его мать?

На меня непонимающе смотрят мокрые красные глаза, он скалится и почти рычит. Мне нужно найти Юрочку и быстро. Иначе быть беде.

Я стремглав несусь в квартиру, одеваюсь с невероятной скоростью, хватаю свой мобильник, выношусь из квартиры, и говорю все еще находящемуся в ступоре Вадиму:

— Вадик, быстро, дай мне свой номер телефона и держи мобильник все время при себе включенным на полную громкость, понял? Вадим, ты меня понял? Гончар???

С трудом сфокусировавшись на мне, он шепчет:

— Ага, понял...

И тут же хватает меня за руку:

— Найди его, пожалуйста, живым!

Не знаю, зачем и почему, но в ответ я просто целую его в щеку.

На дворе суббота, школа закрыта, туда Юрочка пойти не мог. Несколько часов уходит на то, чтобы обыскать на районе все доступные подвалы и чердаки. Но Юру нигде нет.

В конце концов, я иду к Ане, но и она Юрочку с прошлого вечера не видела больше.

Дальше я обхожу травмпункты, детские больницы, их тут две, но к ним Юрий Вадимович Гончаров, десяти лет от роду, не поступал.

И тут я вспоминаю про круглосуточный МакДак. Он довольно далеко от нашего дома, но не настолько, чтобы до него нельзя было добежать в состоянии аффекта.

Войдя внутрь, я оглядываюсь, и за крайним столиком слева вижу Юрочку, с давно уже остывшим чайным стаканчиком в руках.

Подойдя к явно так и не спавшему вот уже почти сутки ребенку вплотную, я говорю:

— Ну и как это всё называется? Сегодня в шесть утра твой папа чуть не проломил мне собой дверь, думал, я тебя прячу. Потом выл и просил, чтобы я нашла тебя живым.

— Почему ты? — тихо спросил ребенок.

— Потому что от ужаса Вадим не мог подняться на ноги.

— Слабак! — чуть оскалившись, сказал Юра.

— Не будь ты уставшим, я б дала тебе пощечину, — серьезно на это среагировала я.

Карие глаза уставились на меня в шоке.

— За что?

— За то, что обзываешь человека, любящего тебя больше жизни.

— Если бы он любил, то бы не орал, — сказал Юра, но не очень уверенно.

— Юра, знаешь, когда люди кричат? Когда им больно и когда им страшно. А еще, когда им больно и страшно одновременно.

Вот твоему отцу и больно, и страшно одновременно, причем постоянно.

Ребенок растерянно смотрит мне в глаза.

— Почему постоянно?

— Потому что, глядя на тебя, он видит в тебе твою мать, которая сбежала, бросив вас обоих, и ему больно. А страшно ему потому, что он ждет, когда и ты сбежишь тоже.

— Но я бы не сбежал, если бы он сам...

— Да, Юр, он очень перед тобой виноват, но твоя мама и не только – очень виноваты перед ним.

Давай сейчас ему позвоним и позовем его сюда.

— Нет! Он будет орать и полезет драться...

— А если я тебе слово дам, что этого не будет?

— Ты? Слово? Ладно... Тогда звони.

Но мне не нужно от Юры разрешение, я уже набираю номер.

— Привет, МакДак круглосуточный на Смоленке знаешь? Приходи, твой сын ждет.

Дверь в ресторан чуть не вылетает, с такой силой ее толкнули, не прошло и десяти минут. Мне понадобилось полчаса, чтобы сюда добраться, тем более по неочищенным по субботнему утру дорогам.

На миг меня одолевают сомнения, а правильно ли я поступила, тем более, что тут кроме нас и пары кассирш вообще никого нет, и тут же они рассеиваются. Вадим не произнес ни единого звука, просто повалился перед сыном на колени, прижался к нему и заплакал, совершенно беззвучно, только его плечи буквально ходили ходуном.

— Пап, не надо, ты чего, пап... , — растерянно и испуганно говорил Юрочка и смотрел на меня, явно надеясь, что я помогу. А мне бы самой сейчас остаться одной и как следует прореветься. Никогда раньше мне ни приходилось так категорически ошибаться в другом человеке.

Этот несчастный Вадик также похож на моего папу, как Солнце на Луну.

Все это его неадекватное поведение было вовсе не от жестокости и садизма, как то было с моим отцом, а от страха.

В одном я готова побиться об заклад: Митя Гончаров, дедушка Юрочки, вот он с моим батей – одного поля ягода. Я по вине своего урода-родителя не могу иметь детей, а вот у Вадима родился Юрочка, которого он обожает, да только любовь свою проявить адекватно не умеет... почти.

— Юрочка, а сколько тебе было лет, когда от вас ушла... твоя мама?

— Года не было, я ее не помню, совсем. А записку помню, — отвечает Юра, глядя на меня, но одновременно растерянно гладя отца по волосам.

— Какую записку?

— Мне папа отдал, когда в садике меня научили читать. Она написала, «Держись, сын, я за тобой вернусь». Но не вернулась. Папа говорил, что я ей вообще был не нужен, а я думал, что он врёт.

— До сих пор так думаешь? — спрашиваю я, пока Вадим жмется к сыну.

— Нет, — серьезно ответил Юрочка. — Нет, я думаю, что это правда, а я на нее похож, и поэтому папа... боялся, что я тоже его брошу и сбегу... потому что не люблю. А я – люблю, и я очень хотел, чтобы ты искал и ты бы сам за мной пришёл...

И тут пол меняется с потолком у меня под ногами: Гончар встает во весь свой исполинский рост и шепчет:

— Ты, сын, меня не простишь, я понял, можешь пока пожить у нее, она хорошая, я возражать не стану.

И попытался сделать шаг к двери.

Мне не понадобилось кричать или делать Юрочке знаки, он сам взлетел и намертво вцепился в отца.

— Батя, пожалуйста, прости! Не уходи, папка!

Молча, тихо я отползаю к двери, ощущая, что я тут лишняя...

— Дина!

На меня моляще смотрят две пары теплых карих глаз.

— Пошли домой, я пару дней назад лепила домашние пельмени, всяко лучше этих бургеров и пережаренной картошки, — говорю я, не обращая внимания на обиженные взгляды кассирш.

Дорога назад занимает у нас куда больше времени, во-первых, потому что мы не торопимся, а во-вторых, потому, что, как в Приключениях Шурика, теперь мы трое чувствуем, как опасен гололед в том случае, когда адреналин уже не гуляет в крови.

Но в итоге, держась друг за дружку, мы добираемся домой и прямиков идем в мою квартиру.

***

Во время Новогоднего спектакля мы сидим в актовом зале вдвоем, аплодируем главному герою, и Вадик шепчет мне на ухо:

— Юрочка классно играет, и спектакль интересный.

Я киваю. Он прав.

В Новогоднюю Ночь мы празднуем у меня в квартире, и искусственная елка украшенная стоит тут же, у телевизора, под ней подарки.

Вадику я подарила связанный мною свитер, шарфик, а еще домашние тапочки, а Юрочке большой конструктор, модель корабля, которую они с Вадимом стали собирать вдвоем (там много нужно сверлить, паять, еще что-то делать, им весело делать это вместе).

Юрочка уснул после двух, а мы сидели на старом диванчике и смотрели «Джентльмены удачи».

— Слушай, а живите у меня, вашу квартиру сдавать можно, — предлагаю я серьезно.

— Это предложение руки и сердца? — шутливо спрашивает Вадик.

— Нет.

Я тут же замечаю тень на его лице.

— Вадим, послушай, у меня не может быть своих детей...

— Как это? А Юрочка не в счет? Он же наш...

— Вадим, не перебивай меня, мне не так-то просто признаваться в этом. Мне было двенадцать, мама погибла от руки отца, он с дружками напился, а меня запер в комнате... Потом один его дружок отпер дверь и по пьяни изнасиловал меня так, что детей у меня быть не может, там и операция не поможет...

Внезапно Вадим оказывается на коленях передо мной и целует мне пальцы.

— Дин, — он чуть не плачет, — если ты хочешь, мы сходим к самому лучшему платному врачу, мы проконсультируемся еще раз, я все деньги отдам, что имею, а если нет, ну есть же Юрочка, он тебя боготворит... И можем взять малыша из дома малютки, воспитывать, любить... Или ты не сможешь?

Родные карие глаза снова заглядывают мне в душу.

— Вадимушка, ты не понял, я-то смогу, а как тебе жить с женщиной пустой...???

С исступленной нежностью Вадим начинает целовать мне лицо, он целует меня в глаза, в губы, в щеки и в нос, и в макушку, в виски, шепча мне без конца, что я не пустая и нужна ему только я.

Он снова целует меня в губы, ласково проводя по ним языком, и в этот момент я понимаю, что наконец-то окончательно оставила свое прошлое – в прошлом.

Всю ночь до рассвета мы занимаемся любовью, и только теперь я понимаю, почему близость по любви называют именно так.

Через три недели после Рождества меня начинает мутить от запаха корицы и я точно знаю, что, или ошиблись все врачи, или в волшебнейшую ночь сама Богоматерь сжалилась надо мной.

Мы расписались семнадцатого января, а накануне первого сентября у нас родилась Галюня. Галиной звали мать Вадимушки.

Я долго плакала, узнав, что с ней случилось.

Вернее о том, что она сделала с собой на глазах ребенка, чем нанесла ему травму, от которой он не мог оправиться полжизни.

Но сейчас важнее то, что, не имея возможности изменить прошлое, мы получили шанс сделать счастливым наше настоящее. И будущее.

Теперь Юрочка постоянно возится с сестрой, а я частенько по утрам, пока дети спят, любуюсь их отцом. Да, я ошиблась в нем, и благодарна Иисусу Христу за то, что позволил мне исправить ошибку, свою, и не только.

— Я тебя люблю, — шепчу ему на ухо, и он улыбается во сне.

Индивидуальный случай

Индивидуальный случай

— Что ты спросил?

Я смотрю на сына, десятилетнего Егора, только что пришедшего со школы и обратившегося ко мне с просьбой.

Мой Егор сейчас смотрит мне в глаза немного испуганно, но не отступает от своей просьбы.

— Мам, можно все фотки отца убрать? — повторяет он, а я смотрю на него в состоянии, близком к шоковому. Да, шок – это по-нашему.

— Зачем?

Я наконец-таки снова обрела дар речи, хотя подняться не могу, да вообще шевелиться мне сейчас как-то не с руки. Кажется, что, если встану, сразу упаду.

— Мам, я просто после школы зашёл в гости к Оле, она моя одноклассница и лучшая подруга, всегда с уроками помогает. А дома у Оли была тетя Лена. Она угостила меня, накормила обедом, вместе с Олей. А потом сказала, что ей меня жаль, но она уверена, я не стану таким, как мой отец. Я спросил ее, что она такое говорит...

Она и рассказала мне, что из себя представлял мой батя...

Он оказывается преступник был, грабитель и убийца, и он сидел. Много лет зону топтал, так тетя Лена сказала, а она врать не станет, ты ж у ее Оли крестная...

Тут молчать больше нет мочи и я бормочу:

— Мы, мы у Оли крестные, я и твой папа.

— Мам, — Егор кладет руки мне на плечи, — мам, пожалуйста, давай их уберем подальше. Ты моя мама, этого достаточно.

Егору десять, всего десять лет. Валя, его отец, погиб семь лет назад, и я думала, все эти годы полагала, что Егорка всё ещё слишком маленький, как я ему расскажу...

А Лена взяла и опередила меня, черт её побери, завистливую тварь!

Мне кажется, что Сатана сейчас говорит за меня:

— Я тебе вот что скажу, Егор, я расскажу тебе кое-что, чего не сказала... тетя Лена, а потом – мы вернемся к твоей... просьбе.

Мы с твоим папой познакомились много лет назад. Я из деревни родом, рано осталась сиротой, закончив школу поехала в областной центр, в Пермь, выучилась на повара, но работу найти по профессии оказалось не так-то просто. В кафе и ресторанах конкуренция была жесткая, и в конце концов, нашла я себе работу – помощником повара в колонии строгого режима Пермского края.

Туда на работу брали с радостью, там я и познакомилась с Валей.

Он год как сидел, на пятнадцать посадили, но с возможностью УДО. Он отказник был, Валя, в детдом местный, пермский, в два года попал. Ему было восемь, когда он оттуда сбежал, на улицу, больше некуда было бежать.

Сначала прибился к уличным мальчишкам, потом к одному вору, тот его под крыло взял. Сначала бродяжничали вдвоем, потом прибились к одной ОПГ пермской.

Исполнилось Валентину всего двадцать-три, когда он свой бизнес смог создать, с антиквариатом связанный. А в день его тридцатилетия четверо его партнеров напились и его напоили, и впятером пошли на дело... Так, забавлялись они, да с летальным исходом для всех, кроме Вали.

В общем, на суде доказать, что не он стрелял и инициатором был не он, Валентин не смог, вот и посадили...

Как я сказала, год прошел с тех пор, когда я работать туда пришла. Встретились глазами в той столовой и всё. Знала просто, что мне больше не нужен никто. Так одиннадцать лет прошло.

Мы венчались как только его отпустили, приехали в Пермь, обосновались тут, я уже беременна тобой была. Тогда нашими соседями стали Павел и Лена. Сдружились мы. Лена ждала дочь, я сына, вместе в одну женскую консультацию ходили. Только мы с Валей душа в душу жили, а Лена с Павлом все время собачились, а все потому, что Паша сына хотел, а не дочь...

Я делаю паузу, и продолжаю:

— Не хотел он признать, что пол ребенка определяют гены отца, а не матери. Все Ленку гнобил, что негодная она, то ли дело я...

Ленка же завидовала мне, на Валентина все зло косилась, знаю точно, что соблазнить его пыталась уже после того, как родили обе.

А потом, тебе три года было, Оле, нашей крестнице, тоже. Как-то так случилось, что Оля оказалась дома одна, ушла Ленка куда-то, вышла из квартиры, а Оля на балкон пошла, не застеклённый...

Мы оба были дома, я и Валя, а ты в садике. Валя собирался как раз за тобой идти.

Тут слышим страшный крик... Балконный карниз начал отваливаться, Оля вцепилась обеими ручонками, а вся конструкция под ней провисает, вот-вот оторвется.

Валя тогда, когда уже свой бизнес имел, увлекался альпинизмом, и после возвращения в Пермь занимался, все дома было, а мы ж соседи...

Пятнадцатый этаж, а муж никогда высоты не боялся, закрепился и полез – Олю спасать. Прихватил, держит, ребенок от страха верещит, бьется.

Тут прибежала Лена, Валя аккуратно подтянул ребенка, передал матери, она Олю вытащила, на руках держит, и вдруг крепеж затянуло так, что бетон посыпался, и... шансов при падении с высоты пятнадцатого этажа головой на арматуру, не было никаких. Все случилось на глазах Павла, он в доме напротив у друзей сидел, пили они, один из них сына провожал на службу...

Проведя рукой по лицу, я продолжаю:

— На похороны Вали кроме меня, тебя трехлетнего, и сотрудников нашей компании не пришел никто. Ни Лена с Павлом, никто из соседей, все сделали вид, что так и надо, что мужчина свою жизнь за ребенка отдал, своего сына сиротой оставил не по своей воле, а ему припомнили его прошлое, за которое он перед обществом давно свой грех искупил...

Так что, если бы не жертва Вали, не дружил бы ты с Олей, ее просто не было бы в живых!

Егор стоит белый как полотно, плачет, а у меня внутри словно началось извержение Везувия.

— А теперь, когда я рассказала тебе, почему ты сирота, собирай вещички и выметайся, пусть тебя тетя Лена кормит и мамой можешь называть ее! Ты мне не сын, вон пошёл!

Я встаю, резко, сбрасываю его руки со своих плеч, и так мне перед Валей стыдно, слов нет, в горле ком, сына впервые в жизни видеть не могу.

Он ко мне, «Мама, мамочка, ты что, прости, я ж не знал ничего, а тетя Лена друг, я ей поверил...»

— Иди и дальше ей верь, и чтоб духу твоего здесь больше не было!

Я и правда видеть его не могу.

И тут Егор бросается к стеллажу, хватает нашу с Валей фотографию с венчания и шепчет:

— Папка, батя, прости! Помоги, папа, скажи маме, чтоб не прогоняла меня, я клянусь, я больше не буууду!

И тут я чувствую руку на своем плече. Валя стоит за моей спиной и молча качает головой. Я его и без слов поняла, не хочет он, чтоб я сына прогоняла. Тогда я киваю... и больше никого нет за моей спиной.

— Иди к себе в комнату, а я пока готовить пойду. Позову тебя, когда блинов нажарю, а до этого не подходи ко мне, дай остыть немного...

Егор кидается ко мне, хочет обнять, но я сейчас и правда не могу, не хочу, чтобы он ко мне прикасался.

— Дай мне прийти в себя, иди к себе в комнату, уроки делай. Мне нужно побыть одной.

— Мама, прости! Спасибо тебе, и папке...

— Что?

— Так это ж он тебя уговорил не выгонять меня из дома, я видел, он головой качал, пока ты не передумала. Спасибо ему, я больше ни за что ей не поверю. Я только не понимаю, зачем она так...

И тут я внезапно понимаю, что нет во всем в этом Егоркиной вины, а вся она на мне. Егорке десять лет, а я всё время говорила себе, рано еще, нельзя пока с Егоркой об отце говорить, маленький сын еще... вот и опередила меня змея подколодная, чуть всю жизнь и мне, и сыну моему ни разрушила. А все потому, что я – молчала. Только теперь мне нужна минутка, как следует собраться с мыслями.

— Егор, я пойду готовить, ты на время оставь меня, дай подумать, я тебя позову... попозже.

И мой сын понуро идет к себе, а я на кухню, жарить блины.

Пока я жарю, медленно, но верно, мысли в голове приобретают стройность.

Нажарив пятьдесят блинов, я ставлю на стол сгущенку, мед, варенье, и зову Егора есть.

— Садись, будем блины кушать.

Молча мы едим блин за блином, и только когда уже больше не лезет, я начинаю говорить.

— Егорка, ты прости меня, ведь это моя вина. Я явно молчала дольше положенного, всё тебя считала маленьким, мне казалось, что не время еще, что ты не поймешь...

И позволила врагу налить тебе яду в уши. А ведь каждый человек, Егорушка, индивидуальный случай. Понимаешь, нас на земле более восьми миллиардов, и у каждого человека жизнь складывается по-своему. Понимаешь, сыночка, зона, колония – это география. География и не более того. А казенная форма и нашитый номер – это символ, но не греха перед обществом, и жертвой, скорее символ определенной общности.

Я, пока работала в колонии, много думала об этом: они вот все изгои, братство изгнанных, но ведь изначально все колонии были основаны как ответвление от государства, как Штаты – колония Британии, а Бразилия –колония Португалии, как французы колонизировали Африку, от того она вся франкоязычная.

И основаны они были точно такими же изгнанными, как и те, которые сейчас называют «места лишения свободы».

А Штаты теперь то государство, которое в мире признано самым мощным. Знаешь, почему?

Егор медленно качает головой.

— Потому, что только те, кто готов выживать любой ценой, способны создать дееспособную общность, и всех остальных заставить признать свою силу. Основанная отбросами британского общества колония стала мощнее того государства, которое отвергло их.

И поверь мне, Егорушка, что любая колония существует по тому же принципу, джунгли со своими законами, более строгими, чем законы мира свободных людей. Раньше та же современная колония являлась лагерем, и заключенных в нем звали не зеками, а каторжниками.

Так обстояло дело в Имперской России, потом так же было и в Советском Союзе. Бесплатная рабская сила, сидел каждый второй. Мои бабушка и дед были раскулачены и прошли такие лагеря, а за что они сидели? За то, что работать хотели на себя, а у них все отняли, конфисковали, и заклеймили врагами народа. Они никого не убивали и не грабили, но сидели.

А ведь это всего лишь отрезок одного пути. Это не индивидуальная характеристика, как профессия, как любой другой личный опыт, это даже не всегда результат личного выбора.

Егорка, ты должен знать, что у человека с рождения есть выбор, но человек – животное социальное, и социум, в котором он живет, на него влияет.

Если человек рождается, и получает все, что нужно для полноценной жизни, родительскую любовь, воспитание, образование, профессию, работу, шанс на достойное существование, порядочным и добрым ему станет жить куда как проще, чем если растет он с рождения никому не нужным, любви родительской не знал, любить и проявлять любовь его не учили, и по сути для общества он лишний, он и так уже изгой.

Вина перед такими людьми – на обществе и это факт. Да, есть те, кто уберегли себя от греха, среди тех, кого легко изгоями назвать, но их меньшинство и они лишь подтверждают правило, будучи исключением.

Вот же в Ветхом Завете, данном Богом Моисею тексте, десять заповедей перечислены, все почти начинаются с «не», и все при этом имеют оговорки. Главное в этом тексте – помочь народу выжить. Знаешь, почему свинину иудеям есть запрещено?

Егор кивает.

— Нечистое животное свинья.

— Нет, сыночек, неправильно. Просто в жарком климате свинина быстро портится, отравиться ею в те времена было легко. Всё, что в священных текстах написано, все запреты направлены лишь на то, чтобы простой человек мог остаться жив и здоров.

Но почти у всех заповедей/запретов в Торе есть оговорки. Например, у «не убей» (не христианская это заповедь вовсе) – убей, если враг вторгся в твой дом, опереди его, но жизнь свою и близких защити, ибо она священна.

До сих пор солдаты ЦАХАЛа, Израильской армии, получают четкую инструкцию: попав в плен, работайте на жизнь, расскажите всё, но останьтесь живы.

Это много позже христиане, последователи Иисуса Христа, иудея по вере и убеждениям, топили народы в крови с его именем на устах. Так выглядело их «не убей».

И «не укради» оговаривается тоже – если тебе нечего есть, кради, чтобы прокормить себя. Кради, но только не у того, кому самому нечего есть.

Только лишь одна заповедь в Торе не имеет оговорок – «Возлюби ближнего своего как самого себя». А это ведь очень сложно, сыночка, потому что начинать тут нужно с себя, а если тебя самого не любили, как ты научишься любить себя... Если ты растешь, зная, что отказник, что женщина, давшая тебе жизнь не любила тебя, то вопрос возникает сам собой – за что мне любить себя?

А общество не способствует тому, чтобы ты верил, тебе есть за что любить себя все равно. Не давая тебе ровным счетом ничего в эмоциональном плане, оно требует от тебя – минимум законопослушности и пугает наказанием, законом.

«Не приступай закон из страха перед наказанием» – это путь в никуда, Егор. Человеческая жизнь священна ровно настолько, настолько общество и семья заботятся о человеке. Если же никто не заботится, ни священности своей жизни он ощущать не будет, ни тем более святости и неприкосновенности чужой.

Мы тихо пьем, я чай, а Егорка какао, и какое-то время молчим.

— Прости, мама, и спасибо тебе за разговор.

— Это ты меня прости, Егор. Теперь на любую тему стану с тобой говорить открыто и свободно. Мое молчание чуть не погубило нас.

А с Олей дружи, приводи ее к нам, и расскажи ей, кто ей жизнь спас. Она тоже уже готова правду узнать.

— А как мне с тетей Леной теперь общаться?

— Как хочешь. Правду ты уже знаешь, ее яд тебе не страшен. Хочешь, общайся, не хочешь – нет. Просто помни, что всякий человек – индивидуальный случай. Лена тоже со своей болью живет, с человеком, который гнобит родную дочь за то, что она не мальчик.

Все мы с тараканами в голове, и был ли в жизни человека срок/этап/заключение или не было, а тараканы все равно там.

***

С того разговора прошло двенадцать лет, мой сын получил диплом психолога, с Олей они документы в ЗАГС подали через неделю после его защиты, а тема дипломной работы Егорушки, с посвящением его отцу, «Человек как индивидуальный случай», с темой будущей кандидатской, «Психология нарушения закона».

Я знаю, точно, что Валя сейчас гордится сыном.

Оля с Егором решили назвать первенца Валентином. А я больше никогда не позволю ставить знак равенства между тем, что пережил мой муж и презрительным, унижающим достоинство человека ярлыком «зек». Ведь есть же в русском языке присказка, «От сумы и от тюрьмы не зарекайся».

В России это актуально во все времена.

Магнитки

Магнитки

Лика Кровцова среди родных и подруг всегда считалась сильной личностью. Лика Кровцова недавно отметила свой сорок-седьмой день рождения, и практически ни о чем не жалела.

Лика Кровцова знала много лет о том, что не может иметь своих детей.

Ей было двадцать лет, когда мужчина, которого она считала любовью всей жизни, оставил ее именно потому, что она не могла иметь детей.

В ту пору еще не делали ЭКО, и про суррогатное материнство не слышал никто, а если бы и слышал – у двадцатилетней Лики Кровцовой не было на это денег, как и у мужчины ее мечты.

Да он и не признавал иных способов, кроме естественного (того, что считался единственно естественным в те времена).

С тех пор прошло почти тридцать лет и за это время Лика свыклась с мыслью о том, что не будет матерью. Как многие сильные личности, она не только с этим свыклась, но и убедила себя, что не хочет ребенка, и никогда его не хотела, а мужчина, бросивший ее, стал лишь редким воспоминанием в часы предрассветного досуга не чаще раза в год.

По профессии Лика – юрист по гражданским делам. И вот, прямо накануне ее сорок-восьмого дня рождения выпало ей одно довольно неприятное дело – дело, связанное с ребенком.

Она очень не любила такие дела и в ее фирме об этом знали, но в этот раз выбора не было, все остальные юристы фирмы были заняты, а клиентка обещала хорошо заплатить.

Судилась она – с детским домом.

Три года назад она взяла в свой дом годовалую Яну Лунину. Когда ребенку исполнилось четыре года, тот факт, что ребенок – аутист, стало очевидно. Настолько очевидно, что приемная мама Яны потребовала от детдома разъяснений – почему ее об этом не предупредили? Она же брала здорового ребенка!

Заведующая детдомом заявила, что не видит своей вины, ибо аутизм не болезнь, а врожденная особенность, и аутисты – особенные личности, часто гениальные личности...

Но это не тронуло приемную маму Яны. Не только она считала себя обманутой, но и желала вернуть «поврежденный товар» обратно.

За всю свою двадцатипятилетнюю юридическую практику в сфере гражданских исков Лика раньше не сталкивалась с формулировкой «поврежденный товар» по отношению к ребенку.

Нет, ей этого не хотелось совсем, но пойти в детдом и встретиться с Яной Луниной ей было необходимо; изучить природу иска было ее обязанностью.

Ребенок был занят разгадыванием сложного кроссворда, когда Лика пришла в детдом. На вопрос, «Чем ты занята?», девочка ответила, «Мне нравятся сложные слова», и продолжила быстро вписывать их в вертикальные и горизонтальные столбцы и строки.

Лика вспомнила, как в детстве сама любила игры в слова, но точно не в четыре года.

Понаблюдав за девочкой, Лика пошла поговорить с местным психологом и узнать, в чем проявляются аутисткие наклонности ребенка.

Ей объяснили, что Яна развита не по годам, что по способностям она может превзойти десятилетнюю обычную девочку, но отличие в том, как она общается с окружающими ее людьми.

— Яна не может сказать «я люблю», она говорит «мне нравится». Ее эмоции не такие, как у обычных детей. Ей не нравятся куклы и социальные игры. Она человек, изначально погруженный в себя. Обнимашки-целовашки – это не ее стиль общения. Более того, ей в принципе чужд физический контакт. Она не любит, когда ее трогают. Она отчужденная. Но она вполне способна понять чужую боль, и не желает причинять ее. Она способна быть отзывчивой, хотя ей трудно выражать свои эмоции обычным способом.

Например, если, складывая из кубиков слова, она даст другому человеку кубик и предложит поиграть вместе, в ее мире это будет признанием родства, как если бы обычная девочка сказала «я люблю тебя».

— А Яна когда нибудь предлагала приемной маме поиграть с ней?

— Нет, такого не было никогда.

Лика Кровцова сама не смогла бы объяснить, почему каждый день до начала суда стала приходить пообщаться с Яной.

Ее карьера складывалась таким образом, что в ее фирме ее собирались назначить одним из партнеров, что означало, в первую очередь, большую прибавку к зарплате.

Все, что было нужно, это выиграть дело по гражданскому иску против детского дома.

Вот только, чем чаще Лика приходила к Яне, тем меньше ей хотелось вообще защищать истицу.

Лика понимала, что отказ будет стоить ей не только партнерства и зарплаты, но и работы. Она это понимала хорошо. Она уже продумала линию защиты, и знала, как именно ей нужно провести суд, чтобы выиграть.

И она собиралась победить.

Но накануне первого слушания Лика, впервые за всю свою взрослую жизнь зашла в детский магазин и долго выбирала там игру, советовалась с консультантом. Игра, которую покупала Лика, называлась Магнитки. В комплект входила большая доска и много букв на магнитах и карточки с заданиями. Суть была в том, чтобы создавать слова.

В итоге Лика купила игру 10+.

Судебное разбирательство заняло неделю.

В итоге присяжные утвердили иск истицы к детскому дому, и назначили сумму компенсации в сто тысяч рублей. Это была нижняя планка.

Руководство фирмы предложило Лике партнерство, а клиентка пришла поблагодарить ее за «избавление от балласта».

Лика поблагодарила руководство, но сказала, что не может принять предложение, потому что решила начать собственное дело. Ей пожелали удачи и Лика написала заявление по собственному желанию.

Клиентке же Лика сказала лишь одно:

— Один совет. Не попадайтесь больше на моем пути, иначе я вас уничтожу. Если для вас ребенок-аутист – «поврежденный товар», для меня это не так.

Женщина помолчала некоторое время, а потом ответила:

— Сначала поживите в доме с этой ледышкой, а потом судите меня сколько хотите.

— Собираюсь это сделать, — холодно ответила Кравцова.

В тот день она оставила пакет документов у секретаря заведующей детдомом и пошла к Яне.

— Я узнала, что сегодня у тебя особенный день, и принесла тебе подарок. Это магнитки. Ты знаешь эту игру?

Яна кивнула, и продолжила разгадывать кроссворд. Закончив, она взяла в руки коробку, прочла описание игры, а потом внезапно сказала:

— Тут написано, «два и более игроков». Будешь играть со мной?

— Да! — быстро и уверенно ответила Лика. Ей только что предложили кубик.

Отказник

Отказник

Вы когда-нибудь видели новорожденных в роддомах, от которых отказались мамы? Слышали, как они горько плачут? Они хоть и новорожденные, но понимают, что их только что бросили, и им очень больно. Их маленькие души страдают.

Проработав акушеркой в роддоме двадцать лет, я видела такое не один раз; не один раз я слышала этот плач. Но всякий раз я слышу его снова, в своих кошмарах. Это всегда страшно, когда от ребенка отказываются, но когда это делает не наркоманка или пьяница, родившая больного ребенка, или ВИЧ-инфицированная шлюха, или девушка из многодетной, неблагополучной или религиозной семьи, или, на худой конец, жертва изнасилования, это еще как-никак, но можно понять. И даже простить… простить им, выносившим, родившим, и бросившим своих детей, так называемым матерям, их поступок. Ведь, может же так случиться, что дети в новых семьях получат шанс на нормальную жизнь, на то, что они все-таки будут любимы.

Но куда страшнее, когда от ребенка отказывается мать – и на вопрос почему, отвечает – не хочу, не готова была, молодая еще, погулять хочу, мне он не нужен. Вот это – чудовищно. Даже выражение глаз у таких малышей отличается от выражения глаз обычных деток, которых скоро домой заберут их родители. И плач звучит громче и надсаднее, чем плач тех деток, которых никто не бросал.

Я хорошо помню первый в моей практике такой случай – было это много лет назад, я тогда была еще только практиканткой, в этом самом роддоме, где проработала двадцать лет.

Пришла к нам рожать одна женщина, молодая, здоровая, красивая. И сразу написала отказ, еще до родов. Когда старшая акушерка стала выспрашивать у девушки, которой было двадцать-четыре года, почему она собирается так поступить, девушка ответила – «родители из дому выгонят, если узнают, я забеременела от парня, которого они не одобряют, а мне прочат удачный брак с обеспеченным мужчиной, я не хочу ломать себе жизнь из-за опрометчивого поступка. Я еще рожу – в законном браке, тому, кто сможет обеспечить меня». Мне было противно даже смотреть на эту – бабу. Эгоистка до мозга костей. Тварь…

Знаю, что нельзя судить других людей. Знаю, что у всех свои мотивы. Но ту девушку никто за язык не тянул, она сама рассказала всем, почему это делает.

Она родила быстро, без осложнений, рожала всего шесть часов. Когда разродилась, старшая акушерка, вместо того, чтобы унести ребенка, помыть, и уже чистого и в пеленках принести матери, положила его ей на грудь. Думала, а вдруг в душе этой женщины что-нибудь да шевельнется. Не шевельнулось – девушка попросила убрать этот визжащий окровавленный кусок с ее груди. Она так и сказала – «кусок». Не «часть меня», как обычно женщины говорят, а презрительно и зло – «кусок». И акушерка убрала. Малыш проплакал всю ночь. Его пытались утешать, баюкать, покормить. Но ребенок все время плакал, и ничего не помогало. Тогда я попросила разрешения подержать его на руках, убаюкать. И, странное дело, на моих коленях малыш затих, но не уснул, а долго молча рассматривал мое лицо своими серыми глазами. Уснул он много позже, а его маленький кулачок сжимал мой палец…

И вот тогда – я приняла решение. Этот ребенок, рожденный женщиной, которой он не нужен, должен быть нужен! Мне было восемнадцать лет. Одна, не замужем, родители далеко. Но – акушерка. Первый и последний раз, воспользовавшись тем, что отказ был уже подписан, я решилась на должностное преступление. Попросила одного своего знакомого подделать документы, чтобы я могла заявить, что ребенок мой, что я родила его, а ребенка той женщины записать как мертворожденного.

На выписке девушка равнодушно поинтересовалась, что будет с ее сыном. Тогда я подошла и сказала ей:

— Вот свидетельство, ваш ребенок умер через два часа после того, как вы родили его. Причина, как показало вскрытие – инфаркт. У него остановилось сердце. Я тогда была с ним. И я вам скажу – он умер от тоски.

Женщина как полотно побелела, но лишь сказала:

— Значит, так суждено, мучиться не будет.

Повернулась, и ушла. Больше я ее не видела.

Подав заявление на работе, написав, что беременна, и ухожу в декрет, я уехала из города к себе в деревню, к родителям, которым сразу и без утайки все рассказала. Мама спокойно сказала отцу на это:

— Вот мы и стали бабушкой и дедом. Неожиданно, правда? Ну да ничего, прибавление всегда к лучшему.

Папа кивнул и добавил:

— Надеюсь, только, ты не будешь теперь всех отказничков себе брать, а то ведь это дети. Их кормить, одевать, а главное, растить надо.

Я помолчала, а потом ответила:

— Нет, папа, мне одного сына достаточно. Я не могу спасти всех детей, которых бросают матери, но я могу помочь этому малышу, который виноват лишь в том, что его мать – эгоистичное чудище. Он здоровенький, крепенький, такой красивый… Но даже будь он страшненький и больной, я забрала бы его к себе. Я – люблю его, хоть и не рожала.

Папа лишь кивнул:

— Как хоть внука звать? Ты не сказала.

— Миша. Он родился в день Архангела Михаила. Будет ему ангелом-хранителем.

— Сколько ж весит он?

— При рождении весил ровно три кило. Сейчас набрал уже, четыре двести. Все как по писаному.

— Слушай, а он точно у тебя здоров? Совсем не плачет…

— Папа, он очень спокойный ребенок. С тех пор, как я в ночь его рождения взяла его на руки и стала баюкать, говоря – «мама здесь, мама рядом».

Отец вздрогнул, поцеловал мать, и сказал:

— На работу пора.

И ушел на свой завод. А мама взяла у меня ребенка, и долго сидела с ним у печки, что-то ему шепча.

Когда пришло время возвращаться на работу, родители переехали в город со мной, чтобы помогать растить внука. Я вернулась в свой роддом, где никто ничего не заподозрил. Не скажу, что мне стало менее больно видеть отказников, которых у нас в роддоме бывало по три за одну неделю. И все же, всегда, когда я возвращалась домой, где меня ждали мама, папа, и Мишенька, мое сердце радовалось такому благу!

Мише только исполнилось три, он уже ходил в детский сад, и там его все воспитатели хвалили за разумность, добрый, кроткий нрав, и то, каким он всегда был спокойным и рассудительным, а я – встретила мужчину.

Я бы никогда не поставила на первое место кого либо, кроме своего ребенка, и, если бы Амин не принял моего сына, или стал бы нехорошо вести себя с ним, я бы не задумываясь прогнала его. Но Миша принял моего мужчину – безоговорочно и сразу. Амину не пришлось завоевывать его любовь, мой сын через неделю звал Амина отцом. Через полгода мы подали документы в ЗАГС.

Мы были совершенно счастливы, если не считать одного момента – я понимала, что Амин хочет и своего ребенка. Хоть он никогда и не заговаривал об этом со мной. Когда с момента нашей свадьбы прошло три года, а я не беременела, то я решила обследоваться – в своем же роддоме. Там мне и поставили диагноз бесплодие. Не возьми я Мишу к себе, и ребенка бы у меня не было.

Сказать, что я боялась сказать Амину, это ничего не сказать. Я не сомневалась в его любви ко мне, в его привязанности к Мишеньке, но родная кровь есть родная кровь.

Когда Амин услышал, почему у нас до сих пор не было ребенка, и почему уже не будет, он подошел, поцеловал меня крепко в губы и сказал:

— И что ты так трясешься? Неужели думала, что я вас брошу? У меня уже есть сын. Мне другой не нужен. Раз так распорядилась судьба, значит так тому и быть!

Это Миша расстроился, узнав, что у него так и не появится братик или сестренка. Он даже заплакал, тогда Амин взял его за руку, и увел в другую комнату, закрыв дверь. Мне он объяснил, что им с сыном нужно поговорить – по-мужски.

Больше Миша этот вопрос – про братика или сестру, не поднимал. Амин потом рассказал, что он ему говорил. Он рассказал Мише, что в жизни не всегда можно получить все, что хочется, но главное – получить любовь. А чтобы получить любовь, нужно, чтобы рядом были люди, способные любить. Он сказал, что Мише очень повезло с мамой, с бабушкой и дедом. И уже сам Миша добавил:

— И мне очень повезло с тобой, папа! Нам всем!

Амин был совершенно счастлив, услышав от Миши эти слова.

Абсолютно все, кто видел нас всех троих, поражался удивительному сходству между отцом и сыном. И это правда, кроме цвета глаз они удивительно похожи. Только у Амина глаза карие, а у Миши – серые. У меня они тоже серые, поэтому все говорят – «в мать». Мне всегда это так льстило. «В мать!» Да, мне таки довелось познать счастье материнства, пусть и благодаря человеческой подлости.

Но история моя на этом не заканчивается. Мише исполнилось шестнадцать лет, он только-только перешел в десятый класс, как у них в школе сменилось руководство.

Директором их школы стал один высокопоставленный чиновник, в ближайшее время собиравшийся на пенсию, и решивший напоследок немного поруководить обычной общеобразовательной школой.

В этой школе училась, в восьмом классе, его дочь.

И вот, на бал, который в школе устраивали всегда перед летними каникулами, причем для всех классов, и на который традиционно приглашали родителей всех детей, я увидела его дочь впервые. Ей вот-вот должно было исполниться четырнадцать.

Да, прошло шестнадцать лет, но внешность биологической матери Миши впечаталась в мою память на всю жизнь. Передо мной стояла уменьшенная копия той самой женщины, которая отказалась от моего сына, тем самым придав особый смысл моей жизни. Я прекрасно запомнила ее имя – Маргарита Долохова. Я смотрела на девушку, не отрываясь, и тут – мой сын взял ее за руку и повел ко мне.

— Мама, познакомься, это Женя, моя подруга.

— Очень приятно, — сказала девушка. — Я много о вас слышала от Михаила. Он всегда говорит, что вы лучшая мама в мире. А вот моя мама…

Девушка запнулась и в глазах ее блеснули слезы…

— Моя мама умерла, я тогда совсем маленькая была…

— А как звали твою маму? — тихо спросила я.

— Маргарита. Фамилия ее по мужу Лучина, а девичья фамилия Долохова.

Мне показалось, что у меня под ногами земля затряслась, что начинается землетрясение, и лишь позже я поняла, что это меня била крупная дрожь.

С трудом взяв себя в руки, я пригласила девушку после бала к нам в гости. Я видела, как сильно сыну этого хотелось. Я поняла, что она – его первая любовь. И ее отношение к нему выдавало то, как она на него смотрела и как слушала. Ведь женщина любит ушами. Как же судьба жестока – мир неужели же так мал, чтобы мой мальчик влюбился в свою единоутробную сестру…

С того вечера я стала придумывать различные причины, чтобы разлучить сына с Евгенией. Я просто физически не могла сказать ему правду.

В конце концов, мои манипуляции заметил муж, и вмешался:

— Почему ты препятствуешь отношениям нашего сына с этой милой девушкой? Только потому, что она дочь крупной шишки? Боишься, что она испортит нашего сына? Что он станет подкаблучником и расфуфлей?

У меня не осталось выбора, я должна была рассказать ему все, что таила столько лет.

— Амин, все не так просто. Я всю жизнь работаю в роддоме номер шесть, я пришла туда практиканткой, мне было семнадцать лет. Когда мне было восемнадцать, на моих глазах женщина, у которой все было, отказалась от своего ребенка, ради выгодного брака. Я так поняла, что она в том браке родила, а потом умерла. Так вот Евгения, выходит, ее дочь. Они с Мишей брат с сестрой, им нельзя быть вместе…

Хорошо, что я вовремя заметила, что Амин – белый, как полотно.

— Я не понимаю, — грузно опустившись на софу, прошептал он. — Ты хочешь сказать, что биологическая мать Миши и Жени – Маргарита Долохова?

— Откуда ты знаешь, как ее звали? Я при тебе никогда…

— Лида, послушай меня. Выходит так, что Миша действительно мой сын! Много лет назад я влюбился в девушку по имени Рита. У нас был роман. Узнав, что она беременна, я позвал ее замуж. Я сам хотел отношений только после брака, но она всеми силами соблазняла меня. Я думал, что у нас с ней все серьезно. Но она бросила меня ради этого чинуши, богатого и влиятельного, а я был всего лишь бедный парень из Баку…

Она заявила, что не хочет больше меня знать. А от ребенка откажется. Я был вынужден тогда уехать домой, в Баку, на похороны отца. Когда я вернулся, она была уже без живота. Я просил ее сказать мне, где она оставила нашего сына. Она сказала только, что он умер сразу после родов, и ушла. Больше я не искал ее. Долго-долго я оплакивал нашего сына… А оказывается, ты забрала его к себе, и растила как родного. Моего Мишу…

— Это судьба, — прошептала я, и разрыдалась.

Немного успокоившись, я спросила Амина, что мы будем делать теперь, как убедить сына, что Женя ему не пара… Рассказать правду? Я предложила этот вариант. Но Амин убедил меня пока никому и ничего не говорить. Ведь ребята еще так юны и так хорошо воспитаны. Если захотят пожениться, то – расскажут нам. Тогда мы решили, что в этом случае мы им все расскажем. Мы – тянули время.

Но Евгения почувствовала, что мое отношение к ней стало более холодным и отчужденным, и пожаловалась своему отцу. Меня вызвали к директору, якобы поговорить о том, чтобы предложить мне работу.

В кабинете же отец Жени прямо задал мне вопрос, почему мы препятствуем общению нашего сына с его дочерью. И я рассказала ему правду.

Он долго молчал, потом тихо сказал:

— Вам незачем препятствовать их отношениям. Маргарита, родив и бросив своего сына, не могла забеременеть. Она очень боялась лишиться всех тех благ, которые я ей обеспечивал, и все время врала. Я же хотел ребенка. И вот, Рита узнала, что ее двоюродная сестра, живущая в глубинке, беременна. Муж ее бросил, она одна. Рита поехала к ней в деревню, под предлогом, что хочет проведать и поддержать. А сестра ее, хоть и двоюродная, как близнец на нее похожа. Растить ребенка той женщине было не на что, и моя жена за моей спиной провернула такую аферу, о которой, как она думала, я никогда не узнаю. Но я знал. И все равно оставался с ней, потому что боготворил ее и девочку, хоть и знал, что рожала вовсе не моя жена, а ее сестра.

Рита заплатила всем, кому только было можно и нельзя. Не думаю, что так было задумано, но Люся, это сестра, умерла в родах. А вот доченька у нее родилась здоровенькая, и копия мама. А значит, и моя жена. Женя по сути такой же отказник и сирота, как и… ваш сын. Они, хоть и родственники, но довольно дальние.

Моя дочь любит вашего сына. Не нужно наказывать ее за грехи ее матери. И за мои…

Мир очень мал, и каждое наше действие, всякий поступок, как бумеранг. Все возвращается. Что посеешь, то и пожнешь. Это аксиома, которую никто не опроверг.

Я скоро стану бабушкой, все еще работаю акушеркой в своем роддоме, помогаю женщинам во время родов. Я продолжаю видеть отказничков… Наши дети заявили, что, даже при том, что у них будут свои дети, они обязательно возьмут ребенка из моего роддома. Легально, законно. Потому что, как говорит Евгения, а Миша вторит ей, каждый ребенок заслуживает иметь любящую семью. Ведь не смотря на грехи их матерей, они обрели свое счастье – судьба послала им любящих родителей. А, раз так, это их ДОЛГ, подарить свою любовь не только тому, кого они родят, но и тому, кому иначе придется страдать.

Хорошие у нас дети.

Мама

Мама

Рите Мейли только что исполнилось двадцать лет. Рита Мейли никогда не хотела детей. Родившись в полной, счастливой и любящей, теплой семье, имея трех братьев и двух сестер, Рита была из них самой старшей, примером для всех, и любимицей отца. Молодая, здоровая, красивая, самодостаточная женщина, решившая делать карьеру, и уверенная в том, что меньше всего на свете ей сейчас нужна своя семья. Рита Мейли категорически осуждала любые серьезные привязанности, потому что верила, что семья до тридцати это роскошь, которую она никак себе позволить не может. Да и не хочет.

Учась на юриста, Рита подрабатывала ассистентом окружного прокурора, и он считал ее незаменимой своей правой рукой. Она работала у него уже два года и считала его своим наставником, учителем, который давал ей больше, чем все педагоги в университете, вместе взятые. И Рита была фанатично ему предана.

Настолько фанатично, что, после того, как ей оперировали аппендицит, она сбежала из больницы на следующий день, чтобы подготовить боссу материалы по следующему делу.

Причем та скрупулезность, с которой она выполняла свои обязанности, не раз помогала ее начальнику выигрывать дела.

Но в тот раз случилось нечто непредвиденное – трое парней двадцати лет подрались в баре, и один другого в пьяном угаре пырнул в печень ножом. Того, который пырнул, и того, который держал, арестовали на месте. Он даже и не сопротивлялись, ибо были настолько пьяны, что на ногах почти не держались.

Раненого удалось спасти. Тому из нападавших, который жертву держал, в итоге обвинения предъявлены не были. А вот тому, который орудовал ножом, обвинения предъявили, но до суда выпустили под залог. И вот именно он приходился ее боссу родным сыном. Причем единственным.

Будучи женщиной, Рита хорошо понимала, что ее начальник будет мучиться – ведь его родному сыну грозило до двадцати пяти лет тюрьмы строгого режима. Ему было двадцать два, совершеннолетний. А значит, срок уже не скостят, и смягчающих обстоятельств не было. То, что был пьян и обкурен, лишь усугубляло дело. Рита понимала, что ее босс все равно станет выполнять свой долг, представляя интересы раненого парня. Итак, ему придется требовать реального срока для единственного сына. Рита добросовестно подготовила все материалы, и представила их начальнику. Тот же вот уже неделю ходил, как в воду опущенный. Рита не пыталась его утешить, она слишком хорошо понимала, что утешения в такой ситуации нет и быть не может, а она не любила тратить время на пустую болтовню.

Но за три дня до слушания произошло событие, которое повлияло на жизнь всех участников трагедии. На начальника Риты, на нее, на всю ее семью.

Было одиннадцать вечера и девушка возвращалась с практики домой, спокойно идя по тихим улочкам родного города, когда откуда ни возьмись, на нее напал пьяный мужчина. В нем она сразу узнала сына своего начальника, на которого она готовила материалы для обвинения.

— А вот и ты, грязная шлюха, — процедил озлобленный мужчина, который давно уже подкарауливал ее в самом тихом и укромном месте из всех, по которым ей предстояло пройти на пути домой от офиса босса.

Рита сначала растерялась, потом попыталась выхватить из сумочки шокер, но не успела. Мужчина крепко схватил ее одной рукой за предплечье, а другой за руку, тянувшуюся к сумке, и, что есть силы, тряхнул. Сумочка отлетела в сторону, а девушка от силы удара потеряла равновесие и упала на спину. Мужчина не преминул этим воспользоваться, достал нож, прижал его к ее горлу, забрался на нее, и стал задирать ей юбку. Как она не пыталась сопротивляться, лезвие ножа лишь плотнее прижималось к нежной коже на ее шее. Сопротивляться становилось опасно для жизни, и Рита поняла, что, похоже, она вот-вот станет жертвой пьяного насильника.

Никто не пришел ей на помощь, насильник все рассчитал верно, в это время по этим улочкам уже никто не ходил.

Долго, больно, упорно подонок насиловал ее. Она ждала в конце унижения, ведь поэтому гад напал именно на нее, чтобы унизить и запугать перед слушанием. Но все оказалось еще хуже. Пьяный урод и не думал кончать куда-либо кроме как внутрь. Рита чувствовала себе так, будто ее только что облили вонючими помоями.

Оставив девушку в покое, насильник натянул штаны, спрятал нож, и удалился восвояси. Рита поднялась, но, вместо того, чтобы пойти и сразу заявить обо всем в полицию, она пошла домой. Зайдя в дом с черного хода, она поднялась на второй этаж, зашла в ванную рядом со своей спальней, и, раздевшись, встала под горячий душ. Долго-долго она смывала с себя следы того, что с ней только что сделали. Когда она вышла из душа, о пережитом напоминал лишь тонкий алый след на шее и больше ничего. Урод даже синяков не оставил.

Перед девушкой теперь тоже, как и перед ее начальником, стоял выбор – заявить обо всем, тем самым еще больше боли причинив своему боссу, которого она боготворила. К тому же она понимала, что теперь максимальный срок будет не двадцать пять лет, а все сорок. Юбку она не стала стирать, на ней остались генетические следы, доказать его вину труда бы не составило никому. Но что-то, то ли сочувствие начальнику, то ли страх, что о ней дурно подумают, что семья ее будет страдать, вовлеченная в уголовное дело, Рита приняла решение ничего и никому не говорить.

Итог, приговор был вынесен – пятнадцать лет строгого режима за попытку совершения преднамеренного убийства. Шейна Бакстона посадили, а его отец был совершенно раздавлен тем фактом, что сам был вынужден в силу своей профессии и долга, посадить своего сына в тюрьму.

Рита продолжала учиться и выполнять свои обязанности в офисе у Дональда Бакстона, и уже научилась жить с тем фактом, что около четырех месяцев назад она подверглась сексуальному насилию со сторону сына своего босса, который ни при каких условиях не должен был об этом узнать.

Увлеченная своей работой, и учебой, Рита никогда особо не обращала внимания на свой менструальный цикл. Месячные пришли у нее поздно, в семнадцать лет, и с самого начала были нерегулярными. Поэтому она и не обратила внимания, не предала значения тому факту, что их не было вот уже четыре месяца. Но она всегда следила за фигурой, и от природы была худой и тоненькой. А тут начала толстеть. Просто таки на глазах набирать вес. Плюс она никогда не любила сладкое, а тут стала покупать двухсотграммовые шоколадки и съедать их в один присест. Она стала есть шоколадные конфеты горстями, полюбила апельсины и грейпфруты, которых раньше не выносила. Ее тело менялось, с ним менялись предпочтения в еде, и поведение изменилось тоже. Рита стала нервной, раздражительной, иногда даже неконтролируемо агрессивной.

Сначала она думала, что переутомилась, и пошла к психологу. Но, выслушав девушку, и как следует взглянув на нее, психолог задала лишь один вопрос – есть ли у Риты постоянный парень. После того, как девушка дала отрицательный ответ, психолог, покачав головой, посоветовала ей сходить к гинекологу. И Рита пошла. Хоть и не могла понять, почему ей нужно к гинекологу.

УЗИ сразу дало ответ на все ее вопросы – беременность длительностью более четырех месяцев. Аборт делать было уже поздно. Очень поздно. Теперь Рита понимала – скрыть этот факт не удастся ни от кого. Ни от семьи, ни от учителей и друзей в университете, ни от босса. Но она сразу приняла для себя решение, что о той ночи не расскажет все равно.

Когда, после того, как она рассказала обо всем родителям, ей нужно было объяснить, откуда ребенок, Рита сказала, что в тот вечер была очень уставшей и в стрессе после тяжелого учебного и рабочего дня, и просто занялась с парнем незащищенным сексом – потому, что была настолько не в себе от усталости, что даже не спросила его, одел ли он презерватив. Тогда же она сказала своей семье, что оставлять ребенка не собирается ни при каких обстоятельствах. Ведь ей всего двадцать, у нее учеба, карьера, важные дела, и ей совершенно не до того, чтобы нянчиться с малышом, не спать по ночам, кормить грудью, менять памперсы, и вытирать маленькому попу.

Ее мать, родившая и вырастившая шестерых детей, пыталась ее переубедить, уверяя, что поможет с малышом, и Рите вовсе не придется отказываться от своих целей. Тогда, сказав, что подумает, Рита дала себе время. Семья оставила ее в покое.

Но, чем больше становился ее живот, тем невыносимее было скрывать все произошедшее, и хранить секрет, разъедавший ей душу изнутри. Когда до родов оставалось два с половиной месяца, Рита пришла к родителям в спальню, и стала ждать мать. Отец ушел играть в покер с друзьями, у них по четвергам была такая традиция, а мать всегда в этот день ложилась пораньше спать. Когда она пришла, Рита сказала, что ей нужно с матерью серьезно поговорить, что ей нужен ее совет. И рассказала, как ее изнасиловал сынок ее босса, как она решила ничего никому не говорить.

— Девочка моя! Бедная сильная моя девочка!

— Поэтому я не могу оставить ребенка после родов у себя. Не только из-за карьеры, и просто потому, что не готова быть матерью, но и потому, что, спохватись я раньше, просто убила бы это отродье!

Мать полностью поддержала Риту, и сказала, что, понятное дело, ребенка, зачатого в таких обстоятельствах, оставлять нельзя – дом малютки самое то.

— А что не убила, то слава Богу. Раз уж зачат, пусть живет. Может, ему и повезет, в хорошие руки попадет, вырастят достойным человеком.

— Слабо в это верится, учитывая его генетику, — горько усмехнулась Рита и ушла к себе.

Через два с половиной месяца у нее родился здоровенький, доношенный малыш, весом почти четыре кило. Риту предупредили, что, если она хочет для своего малыша хороших приемных родителей, то ей стоит написать отказ заранее. Но девушка сказала «нет».

— Я подпишу отказ только после родов. Так мне видится более – правильно.

Рита даже под пыткой не призналась бы никому в том, что заставило ее тянуть время. С той ночи, когда она открылась матери, ей стали сниться странные сны – будто она сидит на кушетке, у себя в комнате, или на скамейке в парке, или в офисе босса – места все время были разные, а вот ситуация одна и та же: вот она сидит, занята своими делами, вдруг чувствует, ее тянут за рукав. Повернувшись, она видит рядом с собой мальчика лет пяти, светленького, милого, с глазами цвета фиалок, и смотрит на нее со слезами на глазах.

— Мама, — продолжает тянуть ее за рукав ребенок, — пожалуйста, не бросай меня, не надо. Мама, прошу тебя, умоляю. Я плохо себя вел? Меня в садике ругали… Я подрался с Майклом, он обижал Долли, я не хотел, чтобы он обижал ее. Мама, я боюсь, люди говорят, что у меня плохая… ой, я забыл слово, на г… генетика… кажется. Они говорят, что поэтому я дерусь, я бракованный… И они говорят, что поэтому ты меня бросишь. Откажешься, сдашь в приют. Мама, пожалуйста, не надо. Я же люблю тебя очень, мама.

— Что не надо? — в каком-то трансе спрашивает Рита, и тут же добавляет, — Никакая я тебе не мама… Ты, вообще, кто?

— Мама, — тихо говорит малыш, — мама, прошу тебя, пожалуйста, не надо!

Три месяца каждое утро Рита просыпалась в слезах. Как она не старалась, как не изводила и не изнуряла себя, сны повторялись. Ситуации разнились, но суть всегда была одна. Одна и та же – «мама, не отказывайся от меня». Иногда, положив руки на свой непомерных размеров живот, Рита чувствовала там шевеление. А потом сны повторялись. В последнем триместре Рита стала очень уставать, и стала спать не только ночью, но и пару часов днем. Сначала сны приходили только в ночные часы, но ближе к родам стали повторяться и днем. Что Рита ни делала, прекратить эту ментальную пытку она не могла. Ее поразило то, что она отказалась подписать отказ заранее – ведь она в принципе не хотела детей, не сейчас, и уж тем более не от насильника.

Но эти сны стали казаться ей чем-то большим, чем просто снами. Притом, что она наотрез отказалась узнать пол ребенка, в том, что это мальчик, она не сомневалась.

Сны продолжались до самых родов. Промучившись девять часов, Рита, наконец, разродилась.

— Здоровенький, крепенький, крикливый. Светленький, вот волосенок сколько! Четыре кило, богатырь! — сказала акушерка, принимавшая роды, и положила ребенка Рите на грудь. Но первое, на что она обратила внимание, были необычные фиалковые глаза мальчонки.

Как только малыш коснулся материнской груди, он тут же перестал плакать и присосался к ее левому соску. Рита осторожно гладила его по светлым, нежным, словно лен, волосенкам, и в эту минуту знала, также верно, как собственное имя, что во снах к ней приходил ее сын. Вот этот самый мальчик, только уже большой. И просил ее, и просил, и умолял. И Рита внезапно поняла, что раньше даст отнять себе руку или ногу, или язык, или глаз, что угодно, но она даже под смертными пытками не подпишет отказ от своего ребенка!

В двадцать один год Рита Мейли приняла решение кардинально изменить свою жизнь. И первое, что она сделала, выйдя с ребенком из роддома, это сфотографировала его, и послала его в окружную тюрьму строгого режима штата Массачусетс, Шейну Бакстону, с припиской – «Это твой сын, но он никогда не станет носить твою фамилию» и подписью, «Дон Мейли, сын Риты Мейли, ее радость и гордость».

Через месяц после родов Рита написала Дональду Бакстону письмо, где говорила, что не может больше на него работать, что изменила свое решение, и юристом быть не хочет, а будет учиться в штате Нью-Йорке на психолога, причем с квалификацией, позволяющей работать в центрах реабилитации семейного насилия.

Когда она родилась, родители открыли для нее специальный счет в банке, который она могла закрыть по достижении совершеннолетия. Это было ее приданое. Рита сняла со счета половину суммы, двадцать тысяч долларов, взяла в аренду небольшую двухкомнатную квартирку в Нью-Йорке, и переехала, оставив все свои прежние планы позади, в прошлой жизни. Как ни уговаривали ее родители передумать, продолжать жить как жила, не ломать себе судьбу из-за случайности, «несчастного случая», как называла изнасилование ее мать, Рита была непреклонна. Что-то в ней безвозвратно изменилось. Изменилась ее сущность – теперь ее сущность определяло слово «мама».

Не прошло и года, а у молодого сотрудника центра реабилитации жертв семейного насилия в Южном Нью-Йорке была уже своя клиентура, и репутация ее была такова, что еще не было случая, чтобы ее курс реабилитации кому-то не помог.

И все-таки работа давалась Рите с трудом – с момента родов она стала куда более чувствительной к чужой боли, чем раньше, и панцирь, которым она прикрывала себе душу, работая на Дональда Бакстона, давно уже распался на части. Ее душа была открыта навстречу чужому горю, и никакой защиты между собой и историей пациента она не ставила.

Когда Дону исполнилось два года, Рита получила диплом, закончив университет экстерном, учась заочно, причем диплом получила с отличием и прекрасными рекомендациями, и почти сразу нашла работу. Дона она отдала в частный садик. Ей все говорили, что ребенок растет с уникальными способностями, и эти способности нужно обязательно развивать.

Дон же рос таким же отзывчивым и добрым, смелым мальчиком, как его мама. Когда ему исполнилось пять, Риту неожиданно, через три дня после его дня рождения, вызвали к директору садика, где ей рассказали, что ее сын избил другого мальчика, разбил ему нос, губу, и повредил челюсть, отчего мальчику требуется операция. Поговорив с сыном, Рита узнала, что мальчика звали Майкл, а побил его ее сын за то, что Майкл приставал к девочке по имени Долли, все время ее обижал, а тут даже ударил, а, когда она упала, пытался зачем-то засунуть руку ей в трусы. Рита долго крепко обнимала и целовала своего ребенка, и прошептала ему:

— Ты у меня настоящий мужчина!

А Майкла, шести лет от роду, вместе с его родителями, записала на внеочередную встречу с ней у нее в офисе. Она уже знала по опыту – просто так шестилетние мальчики пятилетним девочкам руки в трусы не суют.

Через месяц родители перевели его в другой садик.

***

Каждый год на Рождество Рита с сыном ездила навестить родителей, братьев и сестер, в отчий дом. И обязательно она ходила проведать окружного прокурора Бакстона.

Дону было семь лет, он только что получил место в команде штата по физике, став самым молодым участником соревнований по этому предмету, и Рита решилась. Накануне Рождества они с Доном пришли к Дональду Бакстону домой, а не в офис. И там, пока ее сын собирал сложный конструктор, Рита призналась бывшему боссу, что Дон – его родной внук.

— Мой внук? — тихо переспросил Дональд. — Но как, как это возможно? Ведь мой сын вот уже восьмой год в тюрьме…

— Да, — также тихо сказала Рита. — Но перед тем, как туда попасть, он напился, и, желая отомстить и вам, и мне, он напал на меня по дороге домой, и – изнасиловал. Я узнала о беременности только, когда уже поздно было делать аборт. Я хотела отказаться от ребенка. Я итак то не хотела иметь детей, уж точно не в двадцать один год. Но – я не смогла. Дело в том, что мне стали сниться сны. По сути это был один и тот же сон, повторяющийся много раз – я видела себя, одну. Потом меня тянули за рукав, привлекая мое внимание, и я видела перед собой – Дона. Но я тогда не знала, как его зовут. И он умолял меня не оставлять его, не бросать. Не отказываться, не отдавать. Когда он родился, я только раз взглянула в фиалковые глаза своего ребенка, и все в моей жизни изменилось навсегда. Безвозвратно изменилась – я. Мои приоритеты поменялись. Я вдруг осознала, что мое призвание в другом. Конечно, иногда, после сеансов реабилитации мне кажется, что мне самой пора пить антидепрессанты. Но стоит Дону обнять меня, и – все уходит, тоска, боль, отчаяние, сомнения. Все. Он лекарь моей души. И именно поэтому три раза в год – в свой день рождения, в его, и в Рождество, я посылаю его фото – его отцу. Биологическому отцу. Пусть знает. Пусть гордится, если может. Кто знает, может это знание, что у него есть сын, такой сын, спасет ему жизнь и – душу.

Дональд Бакстон закрыл лицо руками, и долго-долго рыдал. А потом спросил:

— Можно я тоже буду видеть внука на Рождество?

Вопрос Риту даже немного обескуражил. И тут Дональд Бакстон задал еще один вопрос:

— А можно, я буду хоть пару раз в году сам к вам приезжать, в Нью-Йорк? В гостиницу, понятное дело. Погулять на выходных с Доном в парке, или сводить его на курсы по физике… Рита, прошу… Это не надолго…

— Что… что вы имеете в виду? Что значит «ненадолго»?

— Это значит, что у меня рак мозга в третьей стадии. Не операбельно. Врачи говорят, года три, и это их самый оптимистичный прогноз. Может, и того меньше. Сына я точно не увижу на свободе никогда. Письмо ему написал. Сказал, что я тогда все сделал, чтобы его на двадцать пять не посадили. Не шибкое утешение. Пару месяцев назад от него письмо пришло. Ответ. Так вот и лежит себе на каминной полке. Сил нет читать, не хочу перед смертью узнать, как он меня ненавидит…

— Вы два месяца знали, что у вас лежит от сына письмо, что вы умираете, и не прочли его? Господи Боже… Давайте вместе прочтем?

— Рита, вы… пойдете на это? Читать письмо насильника-невольного отца вашего сына ко мне, его отцу, который засадил его на пятнадцать лет… Который косвенно подставил вас…

— Дональд, прошу вас, перестаньте винить себя в том, в чем вообще нет вашей вины. Я боготворила вас тогда. Как босса, советчика, наставника. Сейчас же вы – дедушка главного человека в моей жизни. Прошу вас, давайте прочтем.

Бакстон смог лишь благодарно кивнуть в знак согласия.

Рита подошла к каминной полке, взяла толстый конверт, снова села рядом со страшно постаревшим за последнее время другом, вскрыла конверт ножом для бумаг, и… вынула стопку фотографий и лишь один листок-письмо. Фотографии все были – Дона. Все, которые посылала Шейну Рита, за исключением последней, с его седьмого дня рождения. На листке было лишь несколько строк:

«Отец, прости, я опозорил тебя. Я смешал имя нашей семьи с грязью – но не тем, что в пьяном угаре чуть не зарезал парня. Я совершил преступление куда более страшное. Но – эти фотографии есть смысл всей моей никчемной жизни. Это твой внук. Который бы не родился, не будь его мать настоящей Мамой! Но и – не будь я конченым ублюдком. Найди Риту Мейли и, если понадобится, на коленях умоляй ее позволить тебе, отцу подонка, видеться с твоим внуком. Прости… Думаю, эта удивительная женщина не станет держать зло на тебя. Это не твоя вина, что я вырос мразью. Ты был лучшим в мире отцом. Ты вырастил меня один, без мамы. А вот у мальчика Дона Мейли есть Мать. И поэтому он вырастет не только Человеком, но счастливым человеком. Ты не подумай только, что я в чем-то тебя виню. Мы сами ломаем себе судьбу, а родителей… Раньше я думал, что родителей не выбирают. Но… мой сын выбрал себе лучшую Маму из всех возможных.

Папа, ты не поверишь, но я очень тебя люблю. Последнее фото, с дня рождения Дона, я пока оставлю себе. Даже такие ублюдки как я вправе иметь у себя маленькое свидетельство того, что даже такая никчёмная жизнь не такая уж и бессмысленная сама по себе… Наверное мы никогда уже не увидимся с тобой. Понимаю, почему за эти годы ты ни разу не приезжал. Позор! Зачем Дональду Бакстону такой сын… А вот внука непременно найди. И гордись. Он никогда не будет носить – твою фамилию, но это ничего. У него ее глаза, глаза моей мамы…»

Рита читала вслух… Дональд плакал, ее собственное лицо уже было мокрым от слез, когда они оба внезапно поняли, что уже какое-то время не одни… Прямо у камина за их спинами стоял Дон, и широко раскрытыми глазами смотрел на них, внимательно и как-то очень уж взросло. Подойдя к матери, он утер слезы с ее лица платком, который держал в руке, а потом подошел к столику, взял с него несколько бумажных салфеток, и дал своему деду. Пока Дональд вытирал слезы с глаз и щек, мальчик не отрываясь смотрел на него. А когда лицо мужчины стало совсем сухим, Дон тихо попросил его:

— А можно посмотреть на фотографию моей бабушки?

Ни говоря ни слова, Бакстон встал, прошел в свою спальню, достал черный кожаный фотоальбом, и принес в гостиную. Там, положив его на столик, он раскрыл его на первой странице и, указав на фотографию, выцветшую, которую явно часто доставали и держали в руках, и сказал:

— Это твоя бабушка, родной.

— У нее правда глаза того же цвета, что и у меня. Смотри, мама!

— Я знаю, родной, я знаю…

Через пять дней после того, как Дону исполнилось десять лет, из дома пришла печальная весть – Дональд Бакстон умер у себя дома от рака мозга на шестьдесят втором году жизни. На похоронах Дон не плакал, он стоял, и держать маму за руку, крепко, давая понять, что он тут, рядом, и всегда будет ей поддержкой и опорой.

***

В Нью-Йорке о Доне говорили как о вундеркинде, в двенадцать лет он решал по физике такие задачи, которые были не под силу многим взрослым студентам-физикам. А когда ему исполнилось тринадцать, он внезапно потерял сознание во время одного из конкурсов. Через день после этого Рите сообщили диагноз – отказ обеих почек. Нужен был донор, причем срочно. Она предложила свою. Но взятые анализы показали – несовместимость. Там же ей сказали, что, скорее всего, спасти ему жизнь может только пересадка почки от родного отца, если таковой имеется. Иначе придется ждать подходящего донора, возможно, неделю, а может, и того дольше. А пока ребенка подключат к аппарату, который заменит ему почки. Только в сознание мальчика приводить все это время нельзя. И – Рита, не колеблясь ни секунды, отправилась в окружную тюрьму строгого режима штата Массачусетс. Узнав о том, к кому и по какому делу она приехала, начальник тюрьмы позволил ей встретиться с Шейном Бакстоном. Когда Шейн увидел ее, то побелел как полотно, но сел и внимательно выслушал. Он сразу же, как понял, что от него нужно, дал согласие провести все анализы на совместимость. Уже через два часа стало понятно – да, он именно тот донор, который нужен мальчику. Шейну объяснили, что с одной почкой вполне можно нормально жить, а мальчику это даст время, пока ему не найдут другого донора. На что Шейн сказал, что хочет отдать сыну обе почки, раз все показатели совпадают. Тюремный врач удивленно вскинул бровь:

— Вы не сможете жить без почек. Да, вы чуть не убили человека. Но не убили же. Вы выйдете на свободу через два года, вы обучены, сможете начать жизнь заново. Может, и сын подпустит вас к себе, когда узнает, что вы ему жизнь спасли…

— Мой сын никогда не простит меня. Он знает, как его зачала его мать. У меня нет будущего, но у моего сына есть настоящее. И будет будущее. Он станет знаменитым физиком, может, получит Нобелевскую премию, изменит мир своими открытиями. Но главное – одна, без него, не останется его Мама! А я не могу допустить, чтобы она потеряла сына. Она не для того сохранила его в своем чреве. Оперируйте обе почки! Иначе – я возьму кого-нибудь в заложники. Это мое право, распоряжаться своими органами, и своей жизнью. Я совершил то, за что проклинают. На века. Но если я смогу спасти своему сыну жизнь, я немного, но все-таки искуплю свою вину. Оперируйте – у Дона немного времени! А отсюда до Нью-Йорка путь не близкий. Нужен будет медицинский вертолет. Делайте операцию. Иначе вы вынудите меня покушаться – на вашу жизнь.

Шейна Бакстона готовили к операции по удалению почек, когда в палату вошла – Рита. И они долго просто смотрели друг на друга.

Когда подготовка была завершена, врач сказал:

— Я дам вам пару минут.

И ушел вместе с ассистентами.

Рита и Шейн еще молча смотрели друг на друга, а потом тишину нарушила она:

— Спасибо, что спасаешь нашего сына. Мне сказали – после операции ты… не проснешься.

— Нашего… вы… ты сказала, нашего сына?

Шейн вздрогнул, как будто она ударила его кнутом по спине.

— Сейчас ты даришь ему жизнь во второй раз – и это будет стоить тебе жизни… Это поступок, о котором даже я, мать, не посмела бы просить. Так что, если все сложится по-другому в следующей жизни, я буду не против, Шейн Бакстон.

С этими словам Рита подошла и поцеловала его в лоб.

— Только раз, — тихо попросил Шейн.

И Рита поцеловала его в губы

Аппарат пикнул – время шло. Для них шло, для их сына убегало.

Операция началась тут же, и меньше, чем через двенадцать часов, Дону сделали пересадку. Почки сразу принялись выполнять свою функцию, в аппарате больше не было нужды.

Убедившись, что с ее сыном все в порядке, дождавшись его пробуждения, Рита рассказала ему, как его спасли. Она давно знала, что ее сын особенный, все понимает… Дон молчал, когда Рита закончила рассказ. И только глаза его блестели. Сначала Рита думала, что он и не сможет ничего сказать, но мальчик собрался с силами, посмотрел ей в глаза и сказал:

— Если можешь, прости его… Только если меня прощаешь!

— Тебя? — Рита была в шоке. — Тебя? Но за что мне прощать тебя? Ты совершенно ни в чем не виноват…

Мальчик минуту молчал, а потом сказал:

— Виноват, мама… Я помню, только не знаю, как… но я помню. Я еще был у тебя в животе. Голос сказал мне, что я должен затаиться, если хочу у тебя родиться. Что иначе ты – не захочешь меня. И я затаился. Я лежал тихо-тихо. Даже старался не дышать, чтобы остаться. Я очень хотел остаться, но голос сказал, что мне придется постараться. А потом тот же голос говорил мне, что мне нужно делать, чтобы тебе сниться. И что говорить, чтобы тебя убедить, умолить, упросить… Я так люблю тебя, мама! Как никто никогда не любил…

Рита прижимала к себе сына, и рыдала в голос. Она и без подсказок знала, чей голос указывал ее сыну, как себя вести. Это был голос той, у кого были фиалковые глаза… И она тоже была – мама!

— Мама! Мамочка, прошу тебя. Поезжай туда… Ты сказала, что его от аппарата еще не отключили. Значит, сможете попрощаться. Скажи ему, что прощаешь. Если можешь. Скажи ему, что я в порядке. И, если ты позволишь, своего сына… назову в его честь.

— Я позволю, — сразу сказала Рита, чтобы ее сын это знал.

Рита полетела попрощаться с Шейном. Его разбудили по ее просьбе – до того, как отключить от аппаратов. Она сказала ему, что прощает. Что благодарна за сына. А еще – она рассказала ему, что это именно душа его матери заботилась об их сыне. Именно она – ангел-хранитель Дона. И их ангел тоже.

— Я так благодарна твоей маме за то, что не дала мне совершить роковую ошибку. Настоящая мама все сделает ради своего ребенка…

— Рита, можно последнюю просьбу?

— Конечно.

— Подержи меня за руку, пока… сердце после отключения полностью не остановится…

— Спи, я не уйду, а ты скоро увидишь свою маму… спи, дорогой, спи, не бойся.

Рита осталась с Шейном до конца. Ей позволили похоронить его на кладбище, где лежали его отец и мать.

Во время прощания Дон, которого уже выписали, стоял рядом с матерью и вдруг спросил:

— Мама, а как ты думаешь, бабушка ждала этого дня – там?

— Нет, милый, мамы такого не ждут, — шепотом ответила сыну Рита.

— Спасибо тебе за все, мама! — сказал Дон, и крепко к ней прижался. А она мысленно благодарила другую мать – «Спасибо, что научила меня любить».

Шапка

Шапка

— Лен, пойди ко мне, я хотел кое-что с тобой обсудить.

— Андрюш, мы обсуждали это уже сотни раз, и мой ответ не изменился – нет! Мы не одни такие, это всё можно преодолеть, мы найдем выход. Но вариант, предложенный тобой, для меня неприемлем.

— Лен, хоть раз выслушай меня, я же аргументирую свою позицию. Ты думаешь, мне этого хочется? Но рано или поздно ты не сможешь мириться с ситуацией, и просто от меня уйдешь. А я не хочу, не могу тебя потерять.

— Андрей, почему мы должны проходить через это снова и снова? Раньше ты говорил мне об этом раз в месяц, потом раз в неделю, а теперь ты пытаешься убедить меня в своей правоте каждый вечер. Пойми наконец, я этого не сделаю. Я хотела ребёнка только от тебя, твоего ребёнка. Раз так случилось, что это невозможно, я предлагала тебе взять ребёнка из детского дома. А ты, ты всё твердишь, что мне стоит найти, от кого родить. Скоро ты предложишь мне воспользоваться базой…

Я не сделаю этого, не надо мне это предлагать. Я просто хочу, чтобы ты мне верил – я не уйду от тебя только потому, что…

— Потому, что я бесплоден… Лен, прости, я верю тебе, безоговорочно верю. Но ты должна меня понять. Ты молодая, красивая, желанная. И тебе захочется иметь своего ребёнка. Своего!

Ладно, просто подумай о том, что я тебе сказал. Мне пора.

— Осторожно, береги себя.

— Я позвоню, как доеду.

— Договорились.

Сегодня канун Нового Года, тридцать первое декабря. Муж уехал на срочный вызов, он у меня доктор, работает на Скорой Помощи. На улице морозно, хочется пройтись. И совершенно не хочется думать о том, что в нашей семье есть всё, кроме самого главного – детского смеха.

Когда мы с Андреем познакомились, то на следующий же день после знакомства знали, что станем мужем и женой. Больше всего на свете я хотела от него детей. Но судьба распорядилась иначе. И вот теперь он боится, что скоро материнский инстинкт возьмёт своё, и я уйду. А брать в семью чужого ребёнка он не хочет. Ему кажется, что если я буду носить ребёнка под сердцем девять месяцев у него на глазах, он станет любить малыша, как родного. «И мы ничего не скажем доченьке или сыночку» — твердит мне он. Но я так не хочу. Совсем не хочу.

Я хочу только одного – сохранить Андрея в своей жизни, рядом с собой, пока бьётся сердце, пока я – это я.

Задумавшись о своём, я поскальзываюсь и чуть не падаю. И прямо у себя под ногами вижу – кто-то из детей, игравших на площадке рядом с соседним домом, потерял шапчонку. Автоматически поднимаю вещицу и начинаю её разглядывать. Я учительница младших классов, и могу определить возраст ребёнка на глаз, даже по размеру одежды. Уверена, что шапку потерял малыш лет пяти, не больше. Перевернув шапку, замечаю, что к подкладке пришит ярлычок – «Тёма Марков, 5 лет, детский дом №86».

Я долго смотрю на надпись, и только одна мысль приходит на ум, статистика. Я недавно где-то в Сети прочитала, что зимой дети чаще всего теряют не варежки, как можно было бы подумать, а именно шапки. Даже цифры привели – сорок три процента детей часто теряют головные уборы. После чего думаю – с возрастом-то я не ошиблась…

А потом само собой пришло решение – нужно пойти в детский дом №86, разыскать этого маленького растеряху, и вернуть ему шапку. А то, не дай Бог, застудит уши.

Детский дом №86 находился в соседнем квартале, неподалеку от нашего дома. Всего-то минут пятнадцать пешком.

Дошла я быстро, и первое, что увидела, была детская площадка, на которой играло около двадцати детей в возрасте от пяти до десяти лет. Проходя мимо них, я подумала – может, Тёма среди них…

Но я не остановилась, а сразу прошла дальше, внутрь. Мне стало очень не по себе – я чувствовала, что дети провожают меня взглядами. Я же раньше никогда не сталкивалась с детьми, у которых по каким-то причинам нет родителей. Мне только приходилось изредка видеть таких детей по телевизору, и я знаю – у них грустные глаза, в которые смотришь и чувствуешь себя виноватой. По крайней мере, так всегда чувствовала себя я.

Зайдя внутрь, я вдруг поняла, почему муж всегда был против того, чтобы идти в детский дом, и усыновлять ребёнка. Мимо меня проходили дети постарше тех, кто играли на улице, и разглядывали они меня ещё более внимательно.

Подойдя к охраннику, я объяснила, зачем пришла, и он отправил меня к заведующей детским домом, объяснив это тем, что воспитательницы сейчас все заняты, и им не до детских шапок, найденных на улице. Меня это возмутило, но спорить не имело смысла. И я пошла к заведующей.

Заведующая оказалась женщиной средних лет, звали ее Антонина Николаевна. Она приняла меня приветливо, предложила выпить горячего чаю, и спросила, кого бы я хотела взять, мальчика или девочку. Не дав мне опомниться, она тут же спросила, есть ли у меня муж, кем я работаю, какая у меня зарплата, и почему я пришла прямо перед праздниками.

У меня создалось ощущение, что ей, в общем-то, не очень интересны ответы на все эти вопросы, а задает она их автоматически, просто потому, что посетители приходят к ней только по одной причине.

Сначала её не смутило мое молчание – она решила, что мне неловко.

— Прошу вас, не стесняйтесь. Это совершенно нормально, немного бояться перед тем, как принять столь важное решение. Ребёнка хотите взять в семью, не собачонку…

— Антонина Николаевна, меня зовут Лена, я гуляла, и нашла на улице шапку одного из ваших подопечных. Должна сказать, это очень необычно, нашивать ярлычки с именами детей на шапки.

Тут только заведующая поняла, что я пришла вовсе не для того, чтобы взять к себе кого-то из детей, и она не смогла скрыть разочарования.

— Ах, так вот зачем вы пришли… Простите, я вела себя бестактно. Это очень мило с вашей стороны, найдя вещь, поднять её, и взять на себя труд вернуть её малышу. Ну так пойдёмте, малыши играют на площадке, сами ему и отдадите.

Признаюсь, мне стало страшно, я сама не знала, почему, и я ответила:

— А может, вы просто передадите?

— Нет-нет, я настаиваю. Да вы не волнуйтесь, Тёма очень спокойный, милый мальчик. Его родители погибли в автокатастрофе, ему был год, чудом выжил, просто чудом. И попал к нам, родственников у него не нашлось. Идемте же.

Мы вдвоём вышли на улицу, подошли к детской площадке, и Антонина Николаевна громко позвала:

— Тёма, Тёма, иди скорей сюда.

На зов отозвался темноволосый мальчик, который только что был занят тем, что помогал девочке лет шести лепить снеговика. Подбежав к нам, он с любопытством снизу вверх уставился мне в лицо.

Антонина Николаевна спокойно сказала:

— Тёма, ты сегодня потерял шапку, тетя её нашла и принесла. Что надо сказать?

— Спасибо, — проговорил малыш, продолжая всё так же внимательно смотреть мне в лицо.

Молча, я протянула мальчику шапчонку. Он схватил её, натянул на голову, но не спешил возвращаться к подружке, которая стояла рядом с недолепленным снеговиком с очень недовольным выражением лица.

Работая с детьми, я привыкла к разным ситуациям, но тут растерялась. Не столько потому, что раньше никогда не думала, что у пятилетнего ребёнка может быть столь серьёзный, сосредоточенный взгляд, а потому, что я вдруг увидела прямо перед собой копию своего мужа, только в детстве.

У нас дома много фотографий Андрея, когда ему было пять-шесть лет – его мама, моя свекровь, работала профессиональным фотографом; и вот сейчас я смотрела на малыша, похожего на моего мужа так, что мне стало не по себе. Молчание нарушил мальчик:

— Тётя, как тебя зовут?

— Лена.

— Ты хочешь быть моей мамой? — ребёнок задал мне этот вопрос так, как будто спрашивал, не знаю ли я, сколько сейчас время.

Антонина Николаевна явно хотела одернуть малыша, но тут вдруг я поняла – вот оно, вот и случилось то, о чём я так долго молилась. Вот мне и подали знак. И я ответила:

— Да, хочу.

Мальчик минуту постоял, молча, глядя мне в глаза, а потом, не обращая внимания на заведующую, взял меня за руку, и повёл к подружке, которая всё ещё стояла рядом со снеговиком.

— Познакомься, это Лика, моя подружка. Мы лепим снеговика. Ты нам поможешь?

— Конечно, помогу, — не задумываясь, ответила я. — Я обожаю лепить снеговика.

Полчаса мы втроём были заняты тем, что скатывали снег, и делали для снеговика ручки, ножки, носик, и, по желанию Лики, даже слепили ему шапочку с кисточкой.

Детей вот-вот должны были позвать ужинать, и Лика убежала, потому что очень, по её собственным словам, проголодалась, когда Тёма подошёл ко мне очень близко, прижался и спросил, только уже не глядя на меня:

— А у меня есть папа?

— Да, — ответила я, — у тебя есть папа, родной! Его зовут Андрей, и он будет любить тебя сильно-сильно!

Тёма потёрся об меня лицом, и спросил:

— А когда я его увижу?

Прежде, чем я успела ответить, раздался колокольный звон – звонил мой Андрей. Я взяла трубку, и, когда нажала на «прием», голос мужа тихо сказал, «Привет».

Я спросила, всё ли у него хорошо. Оказалось, что у пожилого человека случился инфаркт, Скорую вызвала жена, но всё обошлось, пациенту вовремя оказали помощь, отвезли в больницу, и Андрей уже едет домой.

И тогда я решилась:

— Андрюш, послушай, у меня к тебе просьба, ты мог бы за мной заехать, я у детского дома №86, знаешь, недалеко от нас.

— Как ты там очутилась? — спросил Андрей, и я почувствовала, что он взволнован.

— Да я гуляла, нашла детскую шапку, с ярлычком, и вот принесла отдать малышу. Да и заигрались.

— Хорошо, я скоро буду, заберу тебя.

— Спасибо, родной.

— Ну вот, — сказала я Тёме, в течение разговора внимательно за мной наблюдавшего, — скоро приедет папа, и вы познакомитесь. Пойдём, тебе надо покушать.

Мы вошли внутрь вдвоем.

— Тёмушка, ты сейчас иди к себе, переоденься, и ступай ужинать. Я пока пойду поговорю с Антониной Николаевной о том, как нам взять тебя домой как можно быстрее. А, как только приедет папа, тебя позовут.

— А ты точно не исчезнешь, мама?

— Нет, родной, скоро мы будем с тобой, оба. Навсегда.

Я совершенно не сомневалась в том, что Андрей согласится, захочет взять Тёму, и воспитывать его, как родного. Я это просто почувствовала.

Я ждала мужа у самого входа. Подойдя ко мне, он поцеловал меня, и спросил:

— Ну, пойдем домой?

— Андрюш, нам надо зайти внутрь. Мне нужно кое с кем тебя познакомить?

— С кем же? — спросил он, внимательно вглядываясь мне в глаза.

— С сыном, — просто ответила я.

— Лена, Господи, что с тобой?

— Со мной всё хорошо, идём.

И, взяв его за руку, я вместе с ним пошла к Антонине Николаевне. Когда мы пришли в её кабинет, муж вошёл, сел на стул и смотрел то на меня, то на неё, и во взгляде у него было недоумение.

— Придется немного подождать, — нарушила тишину заведующая. — Ещё полчаса, пока они закончат ужинать.

Но, не успела я повернуть голову ко входу, как увидела в дверях Тёмину голову, и два карих глаза, в упор смотрящих на Андрея.

Он же, почувствовав, что на него кто-то смотрит, повернулся в сторону дверей, и – замер.

— Заходи, Марков, заходи, — позвала Антонина Николаевна, — знакомься, маму Лену ты уже знаешь, а это вот Андрей…

Антонина Николаевна не договорила, потому что вдруг поняла – ничего больше и говорить не нужно.

Тёма подошел к сидящему на стуле мужчине, заглянул ему в глаза, и сказал:

— Мама говорила мне, что ты – мой папа, и будешь очень-очень меня любить.

Я стояла поодаль от двух своих мужчин, и ждала, что будет дальше.

А дальше всё было просто: Андрей протянул руку, погладил ребёнка по голове, притянул к себе поближе, а потом спросил заведующую:

— Можно, мы заберём его на Новый Год? А после праздников я сам приведу его, собёрем нужные документы и станем ждать.

В его голосе послышалась мольба. Я тут же добавила:

— Да, Новый Год – праздник семейный, пусть Тёма побудет с нами, мы живем рядом, на Берёзовой улице. Мы вам оставим все паспортные данные и контактные номера телефонов.

Я сразу поняла, что это будет нелегко. Антонина Николаевна смотрела на нас с подозрением, и я понимала, что сейчас она скажет – «Но, это же противозаконно!»

И тут Тёма подошёл к ней, и глядя на неё так, будто она – Дед Мороз, и нужно просить о подарке, сказал:

— Тётя Нина, я весь год хорошо себя вёл? А ты же сказала сама – «Если будешь целый год хорошо себя вести, Дед Мороз обязательно исполнит твое желание». А я так хотел, чтобы пришли мои мама и папа. И они пришли. Можно мне побыть с ними? Пока мы лепили снеговика, мама сказала, что у нас дома настоящая, живая ёлка. А здесь в прошлый раз была искусственная. А ещё, мама сказала, что папа в Новогоднюю Ночь будет читать мне сказки. Долго. Тётя Нина, пожалуйста. Ты же говорила, что разрешишь.

Поверх головы ребёнка, которого нам послал Господь, я смотрела в окно и плакала. За окном уже стемнело. Андрей подошел ко мне, обнял, и мы вдвоём, не дыша, ждали, что же скажет «тетя Нина».

— Молодые родители, — раздался громкий голос у нас за спинами, — ладно, но смотрите, делаю это под свою ответственность, местом своим рискую. Никогда раньше вот так, безоглядно не доверяла людям, пришедшим с улицы, без рекомендаций, без документов, и на голубом глазу просящих – «Дайте-ка нам ребёнка на пару дней, а потом мы всё оформим». Ну, да так и быть, праздник есть праздник. Будь по-вашему.

Муж отпустил меня, присел на корточки, и Тёма с разбегу обнял его за шею, обвил руками и ногами, а Андрей встал в полный рост, обнял мальчика одной рукой, а вторую протянул мне.

Мы шли к машине втроём, держась за руки, как вдруг Тёма спросил, глядя то на меня, то на Андрея:

— Ой, я не сказал Лике «до свидания». Можно? Я быстро.

— Можно, — ответила я.

Через несколько минут, Тёма выскочил к нам, таща сумку с вещами. Его лицо светилось.

— Мы едем домой? — спросил он, и глаза его горели.

Андрей улыбнулся и сказал:

— Да, но сначала поедем, и купим тебе подарки. И подругу твою не забудем.

— Спасибо, папа! — Тёма от счастья аж подпрыгнул на заднем сиденье.

Пошёл снег. Мы ехали в магазин, а я всё оборачивалась и смотрела на сына, так, будто боялась, что это всё мираж, сон, что всё это не на самом деле. Но мой муж и сын так весело болтали, так с полуслова понимали друг друга, что я внезапно осознала – всё встало на свои места, всё теперь так, как надо.

После праздников мы собрали документы, и усыновление удалось оформить всего за месяц. Андрей и я не сразу свыклись со свалившимся на нас счастьем, но глядя на то, как по вечерам Тёма забирается к нам в постель, за полчаса до того, как ему нужно ложиться спать, и папа рассказывает ему разные истории, мы оба понимаем, что мы – семья. Наконец-то настоящая семья.

И я думаю, как хорошо, что дети чаще всего теряют именно шапки, а в детском доме №86 ярлычки с именами решили нашивать как раз на головные уборы.

Люба-Любаша

Люба-Любаша

— Слушай, ты сначала подумай хорошенько, чтобы потом не было мучительно больно. Я готов жениться, готов помогать, ночами вставать, памперсы менять, мыть, баюкать. Ты же знаешь меня, поди, почти всю жизнь. Алена, я прошу тебя, я хоть и молодой «юнец безусый», но я уже отслужил, пороху понюхал, что-то повидал, и профессия есть, и рабочее место, и у тебя диплом и работу ты легко найдешь по профилю. Это наша родная дочь, ты ее девять месяцев вынашивала, она в тебе росла, и вот она здесь, а ты хочешь просто так взять и отказаться от нее? Ален, ты как следует подумай!

— Я уже все сказала, Володь. Мои родители не одобряли тебя никогда. Они люди состоятельные, отец обещал меня с партнером познакомить, он богат, у него сын моего возраста, холост. Я фотки видела, такой сладкий.

Алена мечтательно потянулась на больничной койке.

Володя долго молча на нее смотрел, потом сказал:

— Вот так и тянет назвать тебя похотливой кошкой, но даже кошка своих котят не бросит, защищать их будет, пока они не подрастут. А ты... ты хуже кошки, ты хуже кукушки, она птенцов другим птицам подкидывает, чтобы о них заботились, а ты... просто родила и скинула как балласт... Только ты тогда выполни одну мою просьбу, последнюю.

— Какую?

— Ты в графу отец запиши меня, чтоб я мог из роддома забрать дочь. Сам выращу, сам воспитаю.

— С ума сошел? Мне уже хорошие деньги предложили за младенца. Это законно, — добавила Алена, видя, как почернело Володино лицо.

— Сколько? Сколько ты хочешь?

— У тебя таких денег нет.

— Сколько? Ты скажи, я удвою. Это моя дочь и я ее никому не отдам. Так сколько?

— Пять тысяч.

Володя кивнул.

— Евро.

— Что???

— Я сказала, пять тысяч евро! И ни копейкой меньше.

— Сынок, ты весь день ходишь как в воду опущенный. Что случилось?

— Все плохо, пап. Аленка родила дочь, от меня, красавицу, ты бы видел... и хочет ее продать. Мне сказала, плати пять тысяч евро и дочь твоя. А у меня отродясь не было таких денег...

— Пять тысяч, говоришь? Евро? Пойдем-ка со мной.

— Куда?

— В банк.

— Ну и зачем мы сюда пришли?

— Сейчас увидишь. Нам вскрыть мою ячейку надо.

— У тебя тут ячейка?

— Да. Купил тут ячейку, когда тебе пять годков исполнилось. Собирал потихоньку для тебя наследство. Думал, пригодится. Пригодилось.

— Вот тебе пять тысяч евро, и еще тысяча, на первое время. Ты свою двушку продай, живите у меня, так экономнее будет.

— Пап, твоя Ритка вряд ли одобрит, и это же младенец, по ночам кричать будет, плакать, плюс памперсы, писи-каки, сам понимаешь...

— Володь, ты мою Ритку не знаешь. Она не такая, как твоя мать была-кукушка, или Аленка твоя. Она теплая, любящая, плюс у нас с ней своих детей-то быть не может, бесплоден я, а она любит, не бросает. Мы тебе первое время с дитем поможем. Я по опыту знаю, что такое отец-одиночка. Так что ты делай, что я говорю. Бери деньги, забирай дочь, перевози вещи, а я Ритке позвоню и предупрежу ее. Она там в комнате кроватку поставит, она же на мебельной фабрике трудится, ей по блату продадут новехонькую. И коляску мы тебе подарим. Все вместе сдюжим. Ты главное дочь не отдавай никому.

— Я не планирую, пап, не планирую!

— Ну что ты приперся? Деньги, что-ли, достал?

Алена хищно улыбнулась, глядя на своего бывшего ухажера.

— Бери, только смотри не подавись!

Владимир бросил на койку толстую пачку банкнот.

Алена внимательно пересчитала купюры, потом взяла анкету, ручку, вписала имя в графу отец и позвала соцработника, предварительно спрятав деньги под подушку.

— Вот отец ребенка, он хочет его забрать.

Соцработник осмотрела Володю и спросила:

— Генетическую экспертизу будете делать?

— А надо? Я признаю дочь и хочу воспитывать ее сам. По закону это мое право, если мать написала отказ от ребенка.

— Да так это, так. Давай сюда.

Соцработник подписала протянутую ей Аленой бумагу и сказала Владимиру:

— Все, можете забрать дочь домой.

И Володе отдали толстый сверток, почти шесть кило, рассматривавший его внимательно и спокойно серыми материнскими глазами. Больше ничего в ребенке мать ему не напоминало, в остальном она была его генетическая копия. И по характеру, похоже, тоже в него, спокойная, серьезная, внимательная.

Он долго молча смотрел на дочь, а потом сказал:

— Ну здравствуй, Люба-Любаша!

Дочь в ответ тихо захныкала.

— Пойдем домой, подальше от этого места.

Дочь тут же притихла, предложение это ей понравилось.

— Рит, пойди сюда, я наверное туп как дерево, но как это делается, не разумею...

— Володя, ты просто памперс выложил не той стороной. Вот, смотри, тут стрелки. Так кладешь, потом ребенка сюда, и заворачиваешь.

— Спасибо, повезло с тобой нам, мне, отцу и Любаше.

— Да скажешь тоже, повезло. Вот твой отец когда тебя нянчил, вот ему помощь была нужна. Пеленки сам стирал, все сам. Такого сына хорошего воспитал, настоящего. Грех нам теперь тебе с дочерью не помочь.

Володя улыбнулся, кивнул, достал бутылочку и стал кормить Любашу. Она сосала жадно, проголодалась. Он погладил дочь другой рукой по русым волосикам, и подумал, что он счастливец. Про мать ребенка он научился не вспоминать.

— Люба-Любаша, иди сюда!

Был первый день, как Люба пошла в детский садик, и, услышав голос отца, она стремглав понеслась на него. Володя взял ее на руки, крепко прижал к себе:

— Соскучился! Как ты, Любовь моя?

— Хорошо! Там интересно, игрушки, детки. Я завтра опять приду?

— Да, если тебе нравится.

— Нравится! А ты в это время на работе?

— Да.

— Ты смотри, только осторожно. Ты должен меня сам каждый день забирать. Обещаешь?

— Обещаю!

— А куда мы пойдем?

— Домой.

— А давай в парк, где сладкая вата, а потом в МакДак?

— Хорошо, но в субботу. Идет?

— Идет... но тогда сегодня ты меня покатаешь, идет?

— Идет.

Володя сажает дочь себе на плечи и несет.

— Пап, дед, бабуль, завтра у нас выпускной, вечером спектакль, я играю Наташу в нашей постановке Мастер и Маргарита. Придете?

— Конечно, придем, — кивают все трое, и Любаша убегает на репетицию.

Володя вышел заранее купить белые розы, любимые цветы дочери, и на углу у цветочной лавки он повстречал... Алену.

Она встала со скамьи ему навстречу, и он вздрогнул. Вся шея у нее была в синяках, руки тряслись, глаза потухли, волосы поблекли и поредели. Вся красота куда-то ушла.

— Ален, ты?

— Удивлен? Не думала, что ты узнаешь... я сама себя в зеркале не узнаю.

— Что с тобой стало?

— А это я «удачно» вышла замуж. За того сладкого богатея-сынка папкиного партнера. Через год после... у нас все сладилось. Я забеременела быстро. А потом на его родителей и на моих покушение было. Конкуренты не погнушались. В машине погибли все четверо. Вот после этого муж мой... как с цепи сорвался. Избил меня, с лестницы толкнул, я дите и потеряла. Так и пошло, отпускать не отпускает, все зло срывает, по бабам ходит, всю душу вымотал и кровь выпил. Сказал, «Уйдешь – найду и убью, и ничего мне за это не будет». Но я не потому пришла. Дочь повидать хочу.

— Прости, Алён, но ты свой путь жизненный выбрала сама. Дочь не твоя, она моя, и только. Мне отец с мачехой ее растить помогали, а не ты. Так что исчезни также, как нарисовалась.

А что до ублюдка, который тебя бьет, иди в полицию, заложи его.

— Не могу...

— Боишься? Ладно, я с тобой пойду...

— Нет, Володь, не боюсь, люблю. Все бы за его любовь отдала. Он когда добрый, я ему руки-ноги целовать готова. А он все мне про ребёнка твердит... А я не могу, я с тех пор бесплодна... Скажу ему, а он беситься начинает, орет, что он не виноват, он из-за гибели родителей переживал... Ладно, чего уж там, моя беда... Володь, а это случаем не она?

Владимир обернулся и увидел Любашу, она с репетиции шла. Тут вдруг кому-то махать стала. Остановилась у обочины машина, вышел из нее мужчина с ворохом роз в руках, а Люба подошла к нему, отвела рукой цветы и они стали целоваться.

Володя почувствовал, как чешутся кулаки, и в этот момент он услышал вскрик...

— Алён?

— Господи... этого не может быть!

— Чего? Что дочь так быстро стала взрослой?

— Нет... мужчина с цветами... это мой муж.

— Володь, спасибо, что согласился встретиться и все обсудить.

— Алён, речь о Любаше! Я не допущу, чтоб эта мразь, которая тебя калечит, хоть пальцем тронула мою... нашу девочку.

— Поверь, я сама этого не допущу. Я сегодня вечером с ним поговорю. Наша девочка еще несовершеннолетняя. Пригрожу ему...

— Алён..., — он схватил ее за руку, — будь осторожна.

— Буду!

— Максим, привет! Я тебя так долго ждала!

На Алене черное платье-коктейль с декольте, черные туфли на шпильках, легкий макияж, она включила всю свою сексуальность на полную катушку, но муж лишь холодно взглянул и резко ответил:

— Можешь не стараться, мне просто жена нужна для дела, а в постель я ложусь...

— С юными и свежими, я знаю. Но в этот раз тебе придется оставить девочку в покое, иначе...

— Иначе что?

Но впервые за долгие годы Алена не отступила ни на шаг.

— Иначе я тебя убью. Думала посадить, но это не надежно. Я видела тебя с ней, она влюбилась, еще не хватало, чтобы она тебя из тюрьмы ждала. Ты мне жизнь сломал, но держись подальше от Любаши!

— От Любаши? Надо же!

Он криво ухмыльнулся.

— Вы знакомы?

— Она МОЯ ДОЧЬ!

— Твоя... чего? Ты бредишь? Совсем с катушек слетела от ревности...

— Нет. Она моя дочь! Я родила ее за год до того, как у нас с тобой сладилось, от друга детства, который обожал меня. Трахнулась с ним разок за день до его ухода в армию и залетела. Родила, аборт побоялась сделать. Как раз и Вовка вернулся, замуж звал. А мне хотелось денег, роскоши, вольной жизни, страсти, безумия, и я тогда по фотке в тебя влюбилась.

И... продала отцу свою дочь... за пять тысяч евро. Просто взяла и продала, как вещь, дорогую, но вещь. А потом с тобой я счастья не знала. Это мне за то, что я сделала! И то, что мир так тесен, и ты именно на моего ребенка свой жестокий глаз положил, тоже мне в наказание. Так вот, не дашь мне слово, что ее не тронешь, прямо сейчас, и я тебя застрелю. А потом и себя тоже.

— Почему?

— Люблю...

Максим в один шаг преодолел то расстояние, которое было между ними, отнял оружие, бросил его под стол, потом прижал жену к стенке, поднял ее лицо пальцем так, чтобы смотреть прямо в глаза, и сказал:

— У нее твои глаза. И взгляд твой. Меня будто приворожило. Не трону я ребенка, не бойся. Она слишком юна и наивна и чиста. Не моя. Моя – вот она, единственная моя.

Лежа в постели после ночи страстной любви, Максим попросил Алену взять малышку из приюта и назвать Любой. Любашей.

— Любаша, ты в порядке?

— Да, пап. Просто немного... разочарована.

— В чем?

— В ком. В мужчине. Ухаживал за мной, цветы дарил, в ресторан звал, а потом пропал. Женат... Вероятно, к жене вернулся...

— Вернулся. Они ребенка взяли из дома малютки, девочку.

— А ты-то откуда знаешь?

— Люба, мир иногда очень тесен.

— О чем ты?

— Тот мужчина, Максим, ты его зацепила глазами... они у тебя как у матери, только ты в два раза моложе.

— Причем тут моя мать?

Люба сразу закрылась, как бывало всегда при упоминании матери. Она знала, что мать отказалась от нее.

— Твоя мать при том, что Максим – ее муж. Она и бросила нас с тобой ради того, чтобы окрутить его.

Люба молча приняла данную информацию, задумалась, потом сказала:

— Так вот почему он иногда бормотал «Алена», глядя мне в глаза. У меня ее глаза?

— Да.

— И больше ничего...

— Ничего.

— Что же, неправду говорят, что Бог не прощает. Прощает, если попросить.

— Что?

— Я с детства каждый вечер молилась за нее, чтоб ей счастье было. Вот Бог услышал, простил и дал. Я ведь тоже знала, что будто не за своей судьбой гоняюсь. У меня в театральной группе друг есть. Он меня любит. А я дурочка... мне просто больше чем матери повезло.

— Что?

— Меня Бог спас, а вот маму...

— Маму спасла твоя любовь, Люба-Любаша-Любовь!

Волшебный свисток

Волшебный свисток

— Деда, а что ты мне подаришь на Новый Год?

Шестилетний Толя с замиранием сердца ждал ответа дедушки.

— А что ты у Деда Мороза просил?

— Деда, я уже не маленький. Никакого Деда Мороза нет. Это ты на себя костюм надеваешь. Или…

— Папа, — договорил фразу дед за внука и улыбнулся. — В этом году всё может быть. Вдруг в этот раз настоящий Дед Мороз придёт.

— Не придёт. Его не существует. Деда, помнишь, мы с тобой робота-собаку в магазине видели?

— Ты хочешь робота-собаку?

— Нет, я хочу собаку! Живую собаку, настоящую. Подари, а? На Новый Год…

— Толь, такое решение могут принять только твои родители.

— Деда, но если ты подаришь, они не смогут тебе возразить. Они же тебе всем обязаны…

Дмитрий взглянул на внука с откровенным недоумением.

— Толя, ты где таких слов набарлся? В саду? Твоя мама ничем мне не обязана. Она моя дочь, поэтому я о ней забочусь. И о вас. Вы моя семья. Ты, твои сестрички, и твои родители.

Стоило Дмитрию произнести эту фразу, как он ощутил враждебность со стороны старшего внука.

— Толь, они твои родители…

— Деда, подари мне собаку, пожалуйста! Воспитательница в саду сказала, что забота о братьях наших меньших помогает нам быть добрыми.

— Я поговорю с твоими родителями, — повторил Дмитрий, а Толя тут же повернулся к нему спиной.

— Обещаешь?

— Обещаю.

***

Но Толя знал, что дед не станет говорить с его мамой и отчимом о собаке. Как знал и то, что Деда Мороза не бывает.

До Нового Года оставалась неделя, мама продолжала водить Толю и его сестер в детский сад, и не сказала сыну ничего о том, что ее отец просил позволить ему забрать внука к себе домой. Она наотрез отказала отцу в его просьбе, заявив, что этот Новый Год они отметят своей семьей.

— Толя останется дома, — сказала она отцу в ответ на его просьбу. — Пусть привыкает к своему дому, к своей семье.

— Ты обсуждала это с мужем?

— Ну конечно, — передернула плечами Света. — Он полностью поддержал меня в этом.

Отец мягко взял ее за плечи.

— Это правда?

— Естественно.

Дмитрий взглянул в глаза дочери и кивнул.

— Я этому рад.

Оставив детей в саду, Света ушла домой. Толя смотрел ей вслед, забравшись на стул.

Почему-то хотелось плакать, но Толя знал, что не может себе этого позволить. Другие дети сразу подняли бы его на смех, а драться со всей группой означало бы лишь то, что мама снова начала бы причитать и извиняться перед воспитателями за то, что Толя “так ужасно себя ведёт”.

Взглянув на свои руки, Толя заметил, что они непроизвольно сжались в кулаки.

Вот бы сейчас на тренировку. Врезать как следует по боксерской груше…

Но Толя тут же одернул себя – мама строго-настрого запретила ему вспоминать о том, что он недолго занимался боксом.

Хотя, может поговорить об этом с дедом… С ним скорее удастся договориться.

— Дети, прошу внимания! — отвлёк от этих мыслей Толю голос воспитательницы. — Сегодня мы с вами своими руками создадим небольшие поделки из полимерной глины.

Их можно будет подарить своим родным и близким.

Сначала мы будем лепить, а потом обжигать поделки, чтобы они стали прочными.

Смотрите и выбирайте, что будете лепить.

Толя не долго думал и сказал воспитательнице, Ирине Викторовне:

— Я буду лепить свисток.

Другие дети, особенно Лёня Куницын, тут же попытались поднять новичка на смех.

— Это чтобы удобнее было свистеть на улице? Кого ты подзывать собрался, у тебя же собаки нет. А в помещении свистеть нельзя, денег не будет.

Дети засмеялись, но воспитательница зыркнула на них глазами, и в комнате наступила тишина.

— Так, Толик, молодец, быстро выбрал. Остальные тоже давайте, решайте быстрее.

До Нового Года осталось недолго. А Дед Мороз будет дарить подарки только тем детям, кто хорошо себя вел весь год, старших слушался.

Выбирайте быстрее и начнем лепить.

***

Когда урок закончился, Толя, довольный, рассмотрел свой новый свисток, свистнул в него пару раз на улице. Получилось громко.

Бездомная собака оглянулась на свист и заскулила. А Толя печально развёл руками:

— Прости, я тебя не звал. Мне и угостить нечем тебя.

Тут появилась мама. Она уже забрала и отвела домой девочек и вернулась за Толей.

— Привет, мам! Знаешь, я ведь уже не маленький, ты можешь и не встречать меня всякий раз, я смогу сам дойти. Давай я завтра приду домой после сада? Давай?

Мама подумала, улыбнулась и кивнула.

— Давай.

***

На следующий день утром мама проводила детей в сад и ушла. Позже Толя видел, как в два часа она вернулась и забрала девочек домой.

Сам не зная, почему, Толя все время теребил свисток, почти не выпускал его из рук.

В этот раз воспитательница помогала детям рисовать новогодние открытки для мам и пап.

Толя нарисовал, как все, но про себя решил, что отчиму открытку не отдаст даже чтобы порадовать маму. Он постепенно учился лицемерить, но еще пока плохо умел.

Выйдя из сада и не увидев маму, Толик испытал такую радость, что на минуту ему стало стыдно перед ней за это.

Вот они, свобода и независимость. Что-то заныло внутри от тоски… Толик мгновенно подавил это чувство усилием своей, еще детской, но уже стальной, воли.

Неожиданно он заметил стоявшую у калитки женщину. На вид ей было лет двадцать, может, чуть больше, и она с интересом наблюдала за ним, за Толиком.

Молча, бесстрашно, Толя приблизился к женщине и спросил:

— А зачем ты следишь за мной?

Почему-то к этой женщине он решился обратиться на ты, хотя обычно взрослым всегда говорил “вы”, и вообще не подходил к незнакомым людям.

— Я не слежу, я наблюдаю. Меня Анна зовут.

— Толя.

Женщина кивнула.

— Я знаю.

— Откуда?

Голубые глаза Толи с интересом уставились на Анну.

В ответ она растерянно передернула плечами.

— У тебя ко мне письмо, — неожиданно произнес Толя и Анна поняла, это не вопрос.

— Да… От Деда Мороза.

— Его не существует, — серьезно возразил Толя, но тут же добавил, — А где письмо? У тебя в сумочке?

Тут же он покраснел, опустил глаза и тихо сказал:

— Тетя, прости, я вовсе не это хотел сказать.

Я хочу прочитать письмо… от Деда Мороза.

Медленно, молча Анна сунула руку в сумочку, которая висела у нее на плече, достала плотный конверт и протянула Толику.

— Ты только спрячь его, письмо…

Аня запнулась, потом спросила, — Хочешь, ты прочтешь, а потом мне его вернешь? Хочешь?

— Не хочу! Дай! — требовательно воскликнул Толя, а в ответ, улыбнувшись вместо того, чтобы возмутиться, Аня дала ему письмо прямо в руку.

— На, держи!

Быстро оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что свидетелей у их разговора нет, Толя достал из конверта сложенный вчетверо лист бумаги и принялся читать, шевеля губами:

“Дорогой Толя, я – Дед Мороз. Письмо моё передаст тебе мой секретарь, добрая и отзывчивая девушка Анна.

Я пишу тебе затем, чтобы извиниться. В этом году я не смогу передать тебе подарок, о котором ты просил весь год.

Дело в том, что мои сани сломались, а олени заболели, но я решил написать тебе письмо, чтобы ты не думал, будто я забыл о тебе.

В следующем году я очень постараюсь исполнить все твои желания.

Ты, главное, только в это верь!

Твой Дед Мороз”.

Толя трижды перечитал письмо, обернулся к Анне, и, опустив руку в карман пальто, достал оттуда свисток.

— Если Дед Мороз не может сейчас исполнить моё желание, я попробую исполнить одно его.

Передай ему этот свисток. Я делал его своими руками. Уверен, что он – волшебный, и принесет ему удачу. Деду Морозу.

Анна знала, что рыдать на морозе, да еще на глазах ребенка, плохая идея. Поэтому она с трудом, но взяла себя в руки, приняла свисток и аккуратно уложила его в сумку.

— Спасибо, милый, я обязательно передам твой подарок… Деду Морозу.

Толя молча деловито спрятал письмо за пазуху и шепнул:

— А ты не волнуйся, Аня. У меня дома есть тайник. Я так спрячу, никто не найдет письмо.

Только пообещай мне кое-что.

— Что?

— Что, если свисток ему пригодится, ты дашь мне знать.

— Я дам тебе знать, обещаю! — шепнула Аня, кивнула Толику, поправила сумку, и, повернувшись к Толе спиной, быстро пошла в сторону автобусной остановки.

***

— Привет, родной! Вот я и вернулась.

— Привет.

Аня обнимала любимого мужчину, тесно к нему прижималась, будто не видела целый год.

— Я привезла тебе подарок от Толика. Он сказал, что сделал его сам. И что этот свисток – волшебный. Я обещала его тебе передать.

Внимательно осмотрев свисток, Юра кивнул и сказал:

— Приделаю к нему веревочку, надену на шею и буду везде носить.

Аня улыбнулась.

— Отличная идея.

***

Тридцать-первого декабря Аня встала ни свет ни заря, чтобы приготовить Юре с собой поесть. Ему и всей бригаде. Двенадцать часов на лесоповале зимой, при морозе почти минус тридцать, нужно хоть раз по-человечески поесть, чтобы сохранить силы.

Проводив Юру, Аня вернулась в главный зал библиотеки, села работать, но, просидев за столом два часа, и не написав ни одного письма, призналась себе, что сейчас это бесполезно; она не могла работать, могла думать только о встрече с Толиком.

Как тяжело было вспоминать о том, как они вдвоем вели себя словно два заговорщика.

Ну что такого, передать ребенку письмо отца! Но нет, приходилось соблюдать такие меры предосторожности, будто действие происходило в шпионском романе. И от этого становилось так больно, что перехватывало дыхание, стоило расслабиться и вспомнить выражение глаз ребенка… Который всё прекрасно понял, которому тоже стало больно…

“Интересно, сколько им понадобится лет, чтобы заставить Толю забыть отца…”

Аня думала об этом и непроизвольно ее ладони сжимались в кулаки.

“Ну нет, я им этого не позволю! Хоть два раза в год, хоть один, стану приезжать и напоминать. Конечно, они даже настраивать его не будут, станут просто молчать. Но этот козел, Толин отчим, не из той породы мудрых и любящих. Он обязательно рухнет в свою же яму. Станет видеть в сыне любимой женщины – его отца. Станет относиться к нему, как к врагу, и сделает из него своего злейшего врага. А нам это на руку…”

Мысли Анны прервал громкий протяжный свист.

Резко повернувшись, Анна взглянула за окно. Там царила тьма, сквозь которую изредка прорывался луч прожектора.

Свист повторился. И еще раз. И ещё.

Словно ураганный ветер, Анна вылетела из библиотеки наружу, набрала воздуха в грудь и закричала:

— Бригаде нужна помощь! На лесоповал! Срочно!

Один охранник пытался ей возразить, говоря, что сигнальные ракеты не были посланы.

— Значит, не сработали! Оглохли вы, что-ли?

На лесоповал, немедленно!

Управляющему сообщили о происходящем через несколько минут, и он отдал приказ послать людей на лесоповал.

И этот приказ спас семь жизней. А вернее, спас свисток.

Ракеты и правда замерзли и стали бесполезны. Рация сломалась от падения стокилограммового ствола сосны прямо на нее. Захрипев, рация скончалась, словно кто-то выбил весь воздух из лёгких старика, приговорив его к смерти.

Второй ствол рухнул аккурат на работающих людей, придавив троих, но не смертельно, так как на выручку бросились остальные.

Срывая руки в кровь, оставшиеся на свободе люди пытались не дать стволу убить их товарищей, в то время как Юра пытался послать ракету, но тщётно.

Тогда он вспомнил про свисток. Расстегнув форму, сорвав с груди подарок сына, Юра начал отчаянно свистеть, изо всех сил, которые у него остались.

И помощь подоспела вовремя.

***

Заходясь в рыданиях, Аня жалась к Юре, желая забыть о том, что могло случиться с ним, не окажись у него свистка, а за стенами библиотеки наступало первое января.

***

Зимние каникулы, по мнению Толи, прошли сносно, потому что мама всё-таки разрешила ему провести их с дедом, а дед таки купил ему собаку.

— Теперь будешь навещать его каждые выходные, — пообещал Дмитрий, видя, что Толя не спускает с рук трехмесячного щенка немецкой овчарки.

Видя, что Толя расстроен, Дмитрий потрепал его по волосам.

— Толь, поверь, ему тут будет гораздо лучше. В городской квартире не место большой собаке. Ему воля нужна.

— Да, — кивнул Толя. — Ему нужна воля.

Каникулы закончились, дед привез Толю домой, а на следующий день мама отвела его в сад. Девочек не повела, осталась с ними дома.

— Ты сегодня сам вернешься домой?

— Да, мама. Я теперь всегда буду приходить сам, ладно?

— Ладно.

— Пока, мам.

После уроков, дождавшись, пока все уйдут, Толя вышел из садика, и сразу заметил стоявшую у калитки Анну.

Подбежав к ней, Толя пытливо заглянул снизу вверх ей в лицо.

— Я не ждал тебя так рано, но я рад, что ты пришла. Принесла письмо от Деда Мороза?

Аня отрицательно покачала головой, но тут же сказала, заметив разочарование в глазах ребенка:

— Но я пришла исполнить данное тебе слово. Ты помнишь свисток? Волшебный свисток, подаренный тобой Деду Морозу?

Толя кивнул.

— Так вот, свисток и правда волшебный. Он спас Деду Морозу жизнь! Ему и его… оленям.

Толя вздрогнул, но одарил Аню светлой улыбкой.

— Это замечательно.

Но тут же улыбка исчезла и свет будто погас.

— Аня, а им обязательно рисковать жизнью? Ему и его… оленям?

Аня помолчала, потом ответила:

— Видишь ли, Толя, исполнять чужие желания бывает делом… небезопасным.

Но твой волшебный свисток очень им помог.

Толя помолчал, потом шепнул:

— Я этому рад. Только надеюсь, что больше им такая помощь не понадобится.

— Я тоже на это надеюсь, хоть это и маловероятно, — также тихо сказала Аня, глядя в печальные голубые глаза Толика.

— Но ты всё же постарайся, ладно?

— Я постараюсь, обещаю.

Неожиданно Толя подошел и обнял Аню.

— Тебе я верю. А то как же я буду жить… без Деда Мороза.

***

Сидя в плацкарте по пути во Владимир, Аня вспоминала эти слова Толика,

“А то как же я буду жить… без Деда Мороза”, и её душили слёзы.

Какое опрометчивое она дала Толе обещание.

Ведь его исполнение лишь отчасти, совсем немного, зависело от нее, и куда больше от других людей.

Вернувшись в колонию, Аня попросила управляющего принять ее.

— Михал Михалыч, я вот по какому вопросу. В прошлый раз беда чуть не случилась на лесоповале потому, что крепежи оказались проржавевшие, старые, худые.

Можно как-то проконтролировать, чтобы мы не закупали по дешевке плохие крепежи, а брали нормальные, пусть и подороже?

Управляющий какое-то время молчал, потом сказал, и в голосе его звучала обреченность:

— Аня, девочка, а где мы возьмем на это деньги? Сама знаешь, бюджет у нас ограничен, сильно…

— Я готова отказаться от зарплаты до конца зимы, если так нам хватит денег на закупку нормальных крепежей, тросов, и так далее.

И на варежки долго хватить. Иначе ваши работники скоро останутся без рук.

На самом деле, — Аня взглянула Михал Михалычу в глаза, — я готова отказаться от зарплаты на регулярной основе, лишь бы только людям обеспечили нормальные условия работы… хотя бы относительную безопасность.

Пахомов покачал головой.

— Аня, это непозволительное нарушение протокола…

— Да срать я хотела на ваш проклятый протокол! — неожиданно закричала Анна. — Я слово дала маленькому мальчику, что он не останется без отца!

Михал Михалыч, я давала слово!!!

Управляющий кивнул.

— Не кричи так, дочка, голос сорвешь. Я понял тебя, понял, ты давала слово.

Хорошо, давай так поступим с тобой. Два месяца станешь расписываться в бухгалтерии о получении зарплаты. Получив на карту, будешь снимать деньги с карты в банкомате во Владимире и приносить их мне.

Я же распределю средства так, чтобы на все новое хватило и предоставлю тебе отчетности…

— Это не обязательно! — сказала тронутая до глубины души Анна, но Пахомов покачал головой.

— Обязательно. Это важно, чтобы ты видела, что все делается честно. Это ведь твоя зарплата.

Скажи, он стоит того?

Взглянув на управляющего так, словно желала его испепелить, Анна ответила кажущимся спокойным тоном:

— Я однажды вам уже отвечала на этот вопрос, Михал Михалыч. И мой ответ не изменился с тех пор. И не изменится никогда.

Поэтому прошу вас, перестаньте мне его задавать. Просто запомните: человек не вещь, на него ценник вешать нельзя. А мой муж мне дороже всего на свете. Теперь вам достаточно моего ответа?

Управляющий кивнул.

— Как зовут ребенка?

— Анатолий. Анатолий Юрьевич Столяров.

— Сколько ему?

— Скоро исполнится семь лет.

— Так тот свисток – его подарок?

— Да.

Михал Михалыч помолчал, головой задумчиво покачал, а потом изрек:

— Действительно, волшебный свисток.

***

Накануне старого Нового Года дети мастерили игрушки из дерева, потом учились раскрашивать их и покрывать лаком.

На урок позвали и родителей, чтобы перед концертом дети могли подарить игрушки папам и мамам.

Когда игрушки были готовы, Толя молча сунул свою, котенка, в руки матери, не удостоив отчима взглядом.

И тут к ним подошла Ирина Викторовна.

— Отличный получился у тебя котик, Толя, молодец. Замечательный подарок маме.

А свисток ты уже подарил папе на Новый Год?

Толя лишь в последний момент сообразил, что кивать в ответ на этот вопрос нельзя, и тут же отчим спросил:

— Какой такой свисток? Толя мне ничего такого не дарил.

Упорно не глядя на Петра, Толя быстро сказал первое, что пришло в голову:

— Я его потерял.

Ирина Викторовна удивленно взглянула на Толю.

— Потерял? Как жалко. Это был прекрасный свисток. Уверена, что твоему папе он бы очень понравился.

Пришлось стиснуть зубы и сжать ладони в кулаки, чтобы не крикнуть им всем в лицо, “Папе понравился! Он спас папе жизнь!”

Но приходилось молчать.

— Да, мне бы понравился свисток, — неожиданно сказал Петр, и снова Толя сдержался, не крикнул, “Я делал его не тебе, а папе!”

— Ну ничего, — примирительно сказала Ирина Викторовна, — в следующий раз мы сделаем игрушку из пластмассы, и ты подаришь ее отцу, правда?

— Ага, — ответил Толя, а про себя подумал, “Обязательно отдам, только не этому, а настоящему”. И тут же добавил вслух, — Наверняка мой свисток Дед Мороз нашёл и теперь зовет к себе своих оленей свистом.

Мать и отчим вытаращились на него, а Толя спокойно добавил:

— Это я где-то слышал, что потерянные вещи находит Дед Мороз.

— Ты же в него не верил, — заметила мама, удивленно глядя на Толю..

— Это я раньше в него не верил. А теперь верю. Игрушку пластмассовую тоже сделаю ему.

Ирина Викторовна сконфуженно взглянула на Петра и Свету. Она понимала, что тут что-то не так, но понятия не имела, что именно.

***

На следующий день после празднования старого Нового Года Толика на большой перемене подловил одногруппник, тот самый Леонид, который постоянно задирал Толю.

— Эй ты, дурила, а я видел, что свисточек-то ты не потерял. Отдал его какой-то тетке, еще до Нового Года. Вы у калитки трепались с ней.

Она тебе какое-то письмо дала, а ты потом ей свисток отдал. А раз всем сказал, что потерял, значит, соврал. Я могу рассказать всем, что ты отдал свисток за письмо. А могу… не рассказывать.

Толя равнодушно взглянул на шантажиста и спокойно ему ответил:

— Ну и что ты хочешь за то, чтобы не рассказывать?

— Тебе родаки дают карманные деньги. Я видел. Отдавай их мне.

Подойдя к Леониду очень близко, Толя спросил:

— Ах ты видел?

— Ага, своими глазами, — довольно ответил Лёня.

— Отлично. А теперь договоримся. Ты никому ничего не скажешь, иначе вообще больше ничего не увидишь. Это понятно?

— Чего? — переспросил Лёня. — Деньги давай, не то…

Словно бы случайно Толя положил одну руку Лёне на плечо, а второй почти профессиональным легким движением кулаком ударил его в правый глаз.

— Аааа, больно!

Лёня закрыл лицо руками. Прижав недруга к стенке, Толя прошипел ему на ухо:

— Еще раз намекнешь, что я тебе чего-то должен, я тебе врежу в левый глаз. Только уже так, что ослепнешь на фиг. Теперь, заметив меня, смотри в другую сторону. И запомни, ты ничего не видел! А глаз подбил… ударился вон о тот косяк.

***

Сидя у себя в комнате и прислушиваясь к тому, как мать и отчим воркуют с девочками, Толя смотрел на свои руки.

Через минуту он встал, достал из под кровати рюкзак, а из него боксерские перчатки.

В смартфоне он сохранил несколько обучающих видео. Когда потеплеет, можно будет заниматься самостоятельно, безо всяких секций.

В конце концов, папа был прав, себя защищать Толя имел полное право.

Спрятав перчатки назад в рюкзак, он залез в тайник и перечитал письмо Деда Мороза.

Теперь верить в новогоднее чудо ему стало гораздо легче.

***

— Знаешь, встретившись с тобой взглядом в тот день, я поверил в то, что мне авансом дали мой первый шанс. Теперь, глядя на этот свисток, я верю в чудо, — тихо сказал Юра Ане, пока они вдвоем праздновали старый Новый Год.

— Чудеса всегда случаются, когда в них веришь, — улыбнувшись, сказала Аня, и ласково поцеловала любимого мужчину в нос.

— И теперь у тебя всегда буду я и волшебный свисток.

Записка

Записка

«Нет повести печальнее на свете, чем повесть о брошенных детях».

— Откуда ты об этом узнал? — спросил Юрий Алексеевич Столяров своего подручного, Петю Маркова.

Ему только что поведали историю о том, как его молодая жена, которую он недавно выгнал из дому и кислород ей перекрыл, с сыном двух лет от роду видеться запретил, до встречи с ним имела любовника, родила от него сына и... отказалась от него в роддоме, Петя же нашел пацана, тот беспризорником стал.

Глаза Столярова горели бесовским огнем. Вот, знал же, что она стерва, а сам себе не верил. А ведь, не будь она стервой, она бы не смогла так вести себя с мужем, с сыном-крохой стравливать своим отвратным поведением. Но беда была в том, что Столяров любил... Не просто жертву себе выбрал, а жену, и детей от нее хотел, думал, все поправить можно... Оказалось, что нельзя.

То, о чем Юрий привык не вспоминать, снова пробудилось внутри и подняло свою уродливую голову, и острыми зубами впилось в душу.

— Так откуда ты об этом узнал? — повторил Юрий почти что шепотом.

Марков лишь довольно ухмыльнулся и пояснил, что, раз Столяров купился, купятся и все остальные.

Осознав, что все услышанное не правда, а лишь легенда, первая подстава его неблаговерной, чтоб потом во время бракоразводного процесса на Светку был компромат, Юрий расслабился и... мгновенно потерял интерес к подставе, сказав лишь одно слово, «Делай!».

Позже он узнал, где поселилась Светка, и, воспользовавшись тем фактом, что это – коммуналка, подослал туда Петра, чтобы держать руку на пульсе и быть в курсе того, что могла бы замыслить она, его не то бывшая, не то не бывшая пока... не суть.

Выйдя из ресторана, Юрий потянулся, присел на парапет, глядя на свою шикарную машину с водителем, и подумал о том, чего ему сейчас хотелось бы.

Выпить – не хотелось. Покурить – не хотелось. Снять девочку... От этой мысли он дернул головой и фыркнул, словно кот, которого бросили в грязную воду, а он только выбрался наружу. Нет, секс за деньги, это гадость, мерзость, даже думать об этом не стоило. Вон Светка... А о ней тем более думать не надо сейчас, слишком больно сделала... Но... кто не делал...

Судьба, что ли, у меня такая, карма, подумал про себя Столяров. Хотя, выходило достоверно – если родная мать, родив, отказалась от него, только назвала, да указала, батя кто, и все... ну, не совсем все, только об этом думать не стоило совсем, иначе без коньяка ночь пережить не получится точно, а напиваться не хотелось... не коньяком же... так и отравиться недолго, то чего от других ожидать... тем более от баб.

— Вы Столяров Юрий Алексеевич?

Кто-то трогал его за плечо.

Повернув голову в сторону голоса, Юрий отдернул руку. Рядом с ним стоял бомжеватого вида мужичок, от которого разило перегаром и потом на всю улицу.

— Ну я, а ты кто и чего тебе надобно? — спросил Юрий, и не пытаясь казаться дружелюбным.

— Да меня попросили передать вам записочку, сказали, за это я у вас на бутылочку...

— Что за записочка? С какого лешего я тебе платить должен?

— Да вы не кипятитесь так, Юрий Алексеевич, мне сказали, что вы записке будете дюже рады, и сами мне предложите поправиться на пол-литра.

— Давай сюда записку.

Мужичек обтер о штаны свои грязные, потные руки, достал из-за пазухи записку и передал ее Юрию. Записка была короткой, там и было-то написано с десяток слов, но вот содержание заставило Столярова перечитать ее несколько раз подряд.

Сначала поднял голову приобретенный по жизни скептицизм и Юрий оскалился, зло, глядя на мужичка поверх записки.

— Да я тебя за такие розыгрыши сейчас своими руками удавлю, не то чтобы тебе на пол-литра...

Мужичок же на это широко так улыбнулся и говорит:

— Меня предупреждали, что у вас, Юрий Алексеевич, такая реакция может быть. Но дело в том, что у меня и доказательство есть. Вот смотрите, это документ, выписка из медкарты. Оригинал. Так что каждое слово в записке – правда.

Изучив выписку, Юрий быстро потер рукой лицо. Он частенько делал так, когда нервничал.

— Вот она тоже все время, пока объясняла мне все, лицо терла, как вы сейчас.

— Так кем она мне приходится? — тихо, сквозь зубы, процедил Столяров.

— Как кем? Мамкой, вестимо...

— Я был ей не нужен, и она даже пыталась меня убить...

— Ну, чего не знаю, про то не в курсе, а только записку-то я передал, выписку показал, разве Федька вознаграждение не заслужил?

— Черт с тобой, на, залейся хоть замаринуйся!

И Юрий достал из кошелька купюру в пять тысяч рублей, и подал ее мужичку.

Дрожащей рукой Федька выхватил купюру у Столярова и кинулся наутек с такой скоростью, будто за ним гнались черти из Преисподней.

А Юрий сел обратно на парапет и перечитал записку. Скоро он знал ее содержание наизусть.

«Сыночка, Юрочка, наконец-то я тебя нашла! Думать боюсь, что ты обо мне слышал, но догадываюсь об одном: ты думал, что мамка тебя кинула... а потом пыталась убить. Это все вранье, сыночка! Приходи завтра по адресу, я тебе про все расскажу, приходи, я буду ждать».

И в приписке был указан адрес.

Столяров давно приучил себя ни на что не надеяться, и ничего не ждать, и никому кроме себя не доверять, но он еле дождался вечера следующего дня. Несколько часов он ходил кругами вокруг дома, адрес которого был указан в записке. Если бы не выписка, он решил бы, что все это подстава. Кому-то надо было его сюда заманить и грохнуть? Сложновато. Грохнуть можно где угодно. И она знала то, о чем больше не знал никто... Что мать хотела его убить. А теперь выходило, что... Юрию соврали и она не хотела...?

Ну, говорил сам себе ходящий кругами вокруг дома Столяров, учитывая, откуда я узнал, это вполне могло быть ложью... Но с другой стороны, и эта... автор записки тоже может врать...

Ровно в одиннадцать вечера, не заметив ничего подозрительного, Юрий вошел в многоквартирный дом, поднялся на лифте на седьмой этаж, в квартиру номер сорок восемь.

Ему открыли после первого же звонка. На пороге стояла молодая женщина, ей на первый взгляд было около тридцати.

— Вы Юрий Алексеевич?

Он кивнул.

— Входите, первая дверь по коридору направо. Вас ждут.

Не раздеваясь, Юрий прошел по коридору и толкнул первую дверь направо.

Оглядевшись, он увидел слева от двери низенький диванчик, а на нем сидела невысокая, сухонькая пожилая женщина, одетая чистенько, но очень бедно, с платком, повязанным поверх совершенно седых волос.

— Здравствуй, милый, ты дверку за собой прикрой, и садись, садись... Ты прости, что позвала тебя сюда, но больше было некуда. А еще прости, что через Федьку-свистуна записочку тебе передала, страшно было самой к тебе подойти, ты вон какой стал, красивый... и богатый, а я кто... а я никто, нищенка. Но я на тебя не покушалась! Это тебе Лешка-подлец наплел! Он мне тогда денег давал, чтоб я ему тебя продала. Я отказалась. Мне хоть и было четырнадцать годков, а я тебя хотела. Вот даже при том, что сначильничал Лешка, все равно. Родители мои сразу от меня отказались, отреклися, поверили Лешке, что это я сама к нему в койку прыгнула. Ты крупный был, а мне всего четырнадцать годков, кесарили. Продать тебя хотели там, в роддоме, в тот же день, пока я не очухалась от наркоза. А чтоб я потом не затребышилась, еще одну бумажку там подделали, что я якобы в связи с постродовой депрессией пыталась придушить тебя подушкой уже после того, как подписала от тебя отказ. А я и не подписывала, и не душила...

Женщина замолчала и заплакала тихо. Через минуту она взяла себя в руки и продолжила:

— В общем, выкинули меня из роддома, все бумажки подделали, и замели меня, без суда и следствия, в колонию для несовершеннолетних. На пятнадцать лет туда определили, а когда вышла я и стала искать сыночка своего родного, денег было нема, работы нема, никому не нужна, нищая поберушка.

— Как же ты жила? — тихо спросил Юрий, опустив голову, и закрывая лицо руками.

— Да повезло все-таки, встретила хорошего человека, я тогда еще симпатишная была, двадцать с лишком лет назад. Он меня замуж позвал, квартирку вот мне оставил, жаль только он тогда уже болел серьезно, преставился через год. Детей мы не нажили, а я все бредила тобой. Лешку тогда решила искать... и нашла. Могилу его нашла. Знала только, что Алексеевич ты, Столяров и дату рождения знала, а так ни имени, ничего. Все эти годы искала пути, денег скопила сколько смогла, ну и помог еще один добрый человек, даже от гонорара отказался. Вот так я и узнала, где мой сынок. Красивый, и совсем на него не похож. Ты мне скажи, сына, много говна Лешка тебе про меня рассказывал?

— Много...

— А у самого-то у тебя с дамами как?

— Плохо...

— Знаю, что у тебя сынок есть, внучок мой, Анатолька. Сколько ему?

— Два года...

— А мамка его где?

И тут впервые за весь разговор Юрий поднял голову, отнял руки от лица и взглянул женщине, подарившей ему жизнь, в глаза.

— Выгнал я ее, она все время мне вызов бросала. И Толю любит, а меня – нет.

Глаза карие сразу же покраснели, губы дрожали, и внезапно он прошипел, — Ненавижу ее!

— Ох сына-сыночка, а это я во всем виновата, не долюбила сына своего, вся жизнь поломатая...

Женщина печально качала головой, и тут Юрий встал перед ней на колени, голову положил ей под руки и тихо сказал:

— Погладь!

Гладя сына по черным волосам, Марья думала о песне, ставшей лейтмотивом в ее жизни, о «молитве».

— Мы уйдем от нашей с тобой войны, и моей невысказанной вины, — прошептала она сыну, и добавила, — родной ты мой несчастный ребенок, Юрочка!

— Мамочка, — тихо простонал он, будто пробуя слово на вкус, — Мамочка!

Ни мать, ни сын не знали, сколько прошло времени, когда в дверь постучали.

— Это моя соседка, Анечка. Такая добрая девочка...

— Марья Васильевна, мне чай поставить?

— Поставь, лапушка.

Юрий приподнял голову и спросил мать:

— Она, Аннушка, одинокая?

— Да, сирота, и мужчины нет. А что?

— Она хорошая?

— Очень, Юрочка, очень хорошая.

— А вот и чай, — сказала Анна, входя в комнату с подносом. На нем было две чашки.

— Нужно три, — с теплой улыбкой сказала Марья.

— Вы уверены? — несколько стеснительно спросила Анна.

— Мы уверены, — ответил Юрий за обоих, за себя и за мать.

Утром Столяров позвонил Петру.

— Отбой, совсем, не селись и про подставу забудь, я свои дела с женой сам решу.

Потом он позвонил Светлане.

— Привет...

— Что...

— Просто выслушай. Я даю тебе развод, никаких условий, алименты буду платить сколько скажешь, куплю вам с Толиком квартиру, видеться буду, как ты разрешишь. Давай больше не воевать... просто.

— Юра, ты что, заболел?

— Нет, просто многое... переосмыслил и все. Сыну мать нужна, без матери плохо.

Света молчала, потом сказала:

— Ну, раз все так и ты серьезно...

— Серьезно. Чтобы новую жизнь начать, нужно покончить с прошлым. Тут никакого подвоха нет. Мне шанс представился на что-то лучшее, и я тебе, Свет, вредить не хочу. Пусть Толик с тобой живет. Ты только совсем его против меня не настраивай... Я изменюсь. Не хочу воевать, больше. Ни с кем и никогда.

— Что случилось-то? Или секрет?

— Не секрет. Меня родная мамка нашла. Оказалось, батя врал...

На том конце тишина. И вдруг Света тихо сказала:

— А ведь я никогда... не спрашивала тебя... Ничего о тебе не знала... Что это за любовь такая...

— Не знаю. Но у нас есть Толя, его мы обижать не будем. Так ведь?

— Да. Знаешь, Юр, ты прости меня, у меня только теперь словно глаза открылись... Ты поэтому думал, что мальчику мать не нужна?

— Поэтому... И ты прости, Свет, все у нас неправильно было.

— Да... желаю, чтоб дальше все было правильно.

— И я тебе этого желаю. А у меня уже все хорошо, все правильно.

***

— Мы знакомы целые сутки, представляешь, — улыбнувшись, сказал Юра Анне.

— А кажется, что всю жизнь, — ответила она и он ласково взял ее за руку.

— Ты станешь моей женой, когда нас разведут со Светой?

— Да, — ответила Анна безо всякого жеманства.

— Вот сколько значит мама в жизни у всякого ребенка, — тихо сказал Юрочка и поцеловал женщину, которую ждал всю жизнь, а нашел в ту ночь, которая воссоединила его с мамой.