Малые миражи

СКРИПКА И СТАРЫЙ ДОЛГ

Светает. Капли утренней росы начинают переливаться на солнце всеми цветами радуги. Все вокруг только начинает просыпаться, но в квартире номер шестьдесят девять уже слышны звуки скрипки.

- Опять наш Алексей Никифорович встал ни свет, ни заря! – жалуется своей жене Антон Ворчунов. - Вот что наш сосед за человек такой?! Ты мне скажи, а?! – бранится, суматошно и лениво накидывая на себя темно-синий халат. – Что ни утро, так с самого утра: пилик-пилик… Соловей проклятый!..

- Да что ты заладил?! – начинает спросонья возражать жена.

- Вот, Оля, скажи мне… - со злостью натягивает носок на ногу. – Вот сколько можно уже на нервах у всего дома играть?! - силой тянет носок на стопу, но тот все никак не поддается из-за влажности ног. – Ну, вот сколько этот негодяй, Бог ему судья, будет ставить дом на уши с самого утра своей скрипкой?!.. Я сейчас к участковому пойду! Надоело! – силой натягивает-таки носок на правую ногу. Берет второй. – Вот погоди у меня!.. - Я тебе сейчас этот смычок знаешь куда засуну?!.. Вот только надену этот несчастный носок!..

- Смотри чтобы после твоих подвигов к нам участковый в гости не заявился! – усмехается Ольга.

- Смешно тебе, да?! – Антон встает во весь рост и туго завязывает пояс халата. – Ты мне посмейся! Пробил час! – накидывает тапочки и решительно уходит в коридор.

Домашние стены с местами отклеивающимися от времени обоями сменяются прокуренной атмосферой парадной. В синей стене межквартирного коридора примостилось узкое окно. На его хлипком подоконнике стоят несколько горшочков с фиалками, изо всех сил тянущимися к солнечному свету. Ежедневно задыхающиеся от табачного дыма цветы изредка поливает уборщица Клавдия Викторовна, беспощадно полирующая коричневый грязный кафель хлоркой.

- Алексей Никифорович! – сдержанно стучит в дверь сосед. – Отворяйте же! – слышит как за глухой дверью продолжает звучать скрипка. Безысходно оглядывается, осматривая серую парадную и пытаясь понять, не страшный сон ли это. – Алексей Никифорович! – начинает судорожно и сильно молотить кулаком в дверь.

Звук скрипки на время прекращается, а стук сердца соседа начинает замедляться. – Неужели! Слава тебе, Господи! – потирая руку после долгого стука по металлической двери, с чувством удовлетворения направляется обратно в квартиру.

Едва рука Ворчунова касается холодной ручки входной двери, звучание скрипки начинается снова.

- Да черт бы тебя побрал, бес проклятый! – взрывается Ворчунов, возвращаясь к двери музыканта. Кулаком злобно стучит по металлу. Слышит звук открывающегося замка на верхнем этаже. Продолжает стучать, периодически контролируя взглядом лестничный пролет сверху.

- Николай Сергеевич, доброго утречка вам! – громко произносит Ворчунов.

- И тебе не хворать! - приветствует соседа, медленно спускаясь по зашарпанной бетонной лестнице. Аккуратно ступая пошатывающимися ногами по ступенькам, тонкие дрожащие руки старика касаются стены, разрисованной местной шпаной карикатурами, а также металлического каркаса перил, изредка увешанных деревянными остатками некогда бывшей цельной роскоши. – Ну, из-за чего шум стоит?!..

- Да пес его знает, Сергеевич! – бранится Ворчунов. – Ни свет ни заря с утра играет соседушка наш! – сетует. – Совсем совесть потерял! – снова начинает кулаком стучать в дверь.

- Беда, да и только, - произносит Николай Сергеевич, качая головой. – Ай-ай-ай… до чего же непутевым стал наш малый…

Ворчунов на время прекращает стучать в дверь.

- Вот Вы мне скажите, Сергеевич, почему именно сосед?! Вот что я ему сделал?!.. – накаляет он. – Ведь всегда человеком был, так нет же… послали скрипача, прости, Господи!.. – снова начинает громко стучать в дверь. – Алексей Никифорович, отворяйте!

Звучание скрипки перестает наполнять парадную. Оба соседа замирают.

- Неужели! – радуется Ворчунов. – Услыхал Бог мои молитвы! – смотрит с улыбкой на старика. – Наконец-то! И все-таки какой противный, пиликающий звук у этой скрипки бывает, скажите Сергеевич?!.. Особенно когда хочется поспать утром!..

Старик улыбается в ответ, и молча продолжает спускаться по лестнице. Антон возвращается к себе.

В квартире его снова окружают женская забота и домашний уют.

- Дорогая, ты слышишь?.. – радостно спрашивает муж.

- Как ты бранишься?.. - уточняет та. - Слышу… - Не позорился бы хоть на старости лет перед людьми… - осуждает поведение мужа.

- Так а я отчего же?..

- А Бог тебя знает! Укусил бес какой-то с утра, да побежал как заведенный к Никифоровичу!.. – улыбается. - Где ж это видано, чтобы с людьми через закрытую глухую дверь разговаривать… Глупость да и только…

- Ну, так тишина, Оленька! – не нарадуется Ворчунов. – Одолел соловья…

- Разбойника! – с ухмылкой перебивает на полуслове жена. – Иди за стол лучше... уж накрыла все.

- За такое не грех и выпить! – торжественно произносит Ворчунов, едва усевшись за стол.

- Побойся Бога! – качает головой жена. – Утро на дворе, а ты за старое…

Ворчунов берет в руки ломоть черного хлеба и с чувством удовлетворения откусывает большой кусок. Пробует горячий суп, но в этот момент до его ушей снова доносится плач скрипки.

Брызги супа с хлебными крошками разлетаются по всему деревянному столу перед Ворчуновым. Он с криком подскакивает, и выплевывая на ходу остатки еды, спешно направляется к Алексею Никифоровичу.

- Отворяй, собака! – стучит кулаком что есть мочи в дверь Ворчунов. - Нет сил больше терпеть эти издевательства!

Игра на мгновенье прекращается. В замочной скважине проворачивается ключ. Дверь медленно, со скрипом отворяется, и перед Антоном возникает фигура Алексея Никифоровича. В руках музыканта находится злосчастная скрипка со смычком, а на лице – глубокая застывшая печаль. Оба с порога идут в квартиру.

- Присядь, сосед… - тихо предлагает Алексей Никифорович.

Он подходит к серванту, достает два граненых стакана и ставит их на стол. Несколько секунд он молча смотрит на опешившего Ворчунова. Затем, не проронив ни слова, снова оборачивается к шкафу и возвращается с бутылкой водки. Наполняет стаканы на треть, ставит бутылку, берет один из них и протягивает Антону.

- Помянем… - коротко бросает он.

Ворчунов с удивлением смотрит на соседа, совершенно не понимая, что происходит. Алексей Никифорович в один глоток опустошает свой стакан, берет со стола ломоть хлеба и принюхивается к нему, закусывая.

- А кого поминаем-то? – в недоумении уточняет Ворчунов.

- Моего родного братца… - грустно молвит тот. – Светлая память ему!.. – снова тянется к инструменту. – С вашего позволения, Антон, я бы хотел продолжить… в знак памяти так сказать…

- Да, конечно, - неосознанно одобряет Ворчунов. – Это ж надо такому случиться…

Антон сидит на старом деревянном табурете, и слушает. Тот самый звук, который еще пять минут назад вызывал у него глупую ярость, теперь воспринимается совсем иначе. В нем больше нет раздражающего пиликанья — остался только плач. Все поменялось в один миг. Вдруг он резко встает, открывает настежь окно, и громко произносит:

- Светлая память братцу! – залпом опустошает стакан. Смотрит на Алексея Никифоровича. - Так пусть же плачет скрипка все сильнее! Так пусть сердца все щемит голосом своим! Смелей, мой друг! Играй торжественно, смелее! И дай нам Бог, дань памяти нести! – торжественно с умным видом машет руками словно дирижер.

- Антошка! – слышится за дверями голос Ольги. Раздаётся стук.

- Уже иду, Оля! – в спешке закидывает в рот ломоть хлеба с зеленью, чтобы перебить запах водки, но вдруг замирает.

– Слушай, Леша… - Антон торопливо дожевывает. – А я ведь твоему братцу был сто двадцать рублей должен… как же быть-то теперь?.. – переводит взгляд на продолжающего играть скрипача. - Ты, наверное, погоди немного! Я сейчас вернусь… Только возьму дома деньги…

Ворчунов, спешно пошатываясь, покидает квартиру и через минуту возвращается. Он подходит к музыканту и протягивает ему несколько купюр:

— Возьми! Долг платежом красен!

Алексей Никифорович прекращает играть на скрипке, и с фальшивой грустью в глазах принимает деньги.

- Спасибо, соседушка… Ты заходи, ежели что… - уныло произносит он, провожая Ворчунова за дверь.

Замок громко щелкает.

- Ну, выходи, братец! – тут же весело командует Алексей, небрежно откладывая скрипку в сторону. - Я же говорил, что смогу вернуть долг?! Уговор дороже денег, так что половина моя! – радуется.

Впереди ещё много необычных историй. Чтобы ничего не пропустить и регулярно следить за обновлениями, [можно подписаться на Автора ] прямо сейчас:

СМАРТФОН И ЖИЗНЬ

Жаркое полуденное солнце не по-майски окутало тихий город какой-то особенной, бережной нежностью. Я сидел на скамье около цветущей сирени и чувствовал, как ворот моей рубахи постепенно превращается в мокрый ком.

В руках я держал смартфон — вещь, право, бессмысленную и даже вредную для души, но совершенно необходимую, когда человеку нечем себя занять. Палец мой монотонно скользил по экрану, а перед глазами мелькали чужие лица, модные наряды прекрасного пола, сладости, «секретные» изречения мудрецов, и эти пушистые, смешные, вечно умиляющие бесконечные коты. Зачем мне всё это? Одному Богу известно. Но я смотрел. Смотрел с тем тупым, сосредоточенным вниманием, с которым студент изучает латынь, заранее зная, что завтра всё забудет.

— Идиллия... — пробормотал я, щурясь от бликов на стекле.

Тёплый ветер был переполнен свежим и одновременно сладким запахом нагретой солнцем сирени. Где-то за забором послышался детский смех и скрип цепной качели. Жизнь, настоящая, шумная, с запахом сирени и дешевых духов, проходила мимо, а я всё сидел, согнувшись в три погибели, и искал что-то в своём телефоне.

Казалось, еще минута — и я вычитаю там нечто такое, отчего жизнь моя вдруг приобретет смысл, воротничок перестанет жать, да и вообще, начитавшись изречений мудрецов, начну иначе мыслить… Но по ту сторону стекла лишь продавали крем для похудания, предлагали во что-нибудь вложить свои кровно заработанные, и неистово сокрушались о погоде в Петербурге.

На душе стало невыносимо грустно. Захотелось чаю с лимоном, глубокого кресла и чтобы кто-нибудь пожалел — просто так, за то, что я человек, вынужденный коротать свой век, тыча пальцем в холодное стекло под этим равнодушным, палящим солнцем.

В самый разгар моих меланхолических раздумий, тишину прорезал оглушительный, можно даже сказать, захлебывающийся лай.

Из-за куста сирени, волоча за собой обрывок какой-то грязной веревки, выскочила небольшая чёрная собачонка — из тех неопределенных пород, в которых глубина взгляда искупает беспорядок в доме. Она подбежала к скамье и, приняв воинственную позу, принялась меня облаивать. В её больших карих глазах читалось искреннее негодование: она точно видела в этом светящемся смартфоне личного врага или, по меньшей мере, что-то опасное.

— Поди прочь! — прикрикнул я, невольно пряча телефон за спину.

Но собака не унималась. Она крутилась волчком, взрывая лапами сухую землю, и оглашала всё кругом таким лаем, будто я держал в руках не телефон, а украденную у неё кость.

Я снова посмотрел на экран, потом на собаку, и почему-то мне вдруг стало совестно. Собака была живая, злая и пыльная, она вся дрожала от неподдельной и даже игривой страсти, в то время как я сидел, точно привязанный, поглощенный информационным шумом.

— Вот неугомонная... — вздохнул я, убирая телефон в карман.

Собака замолчала так же внезапно, как и начала. Она посмотрела на меня с глубоким презрением, один раз чихнула и, вильнув куцым хвостом, деловито потрусила к пруду. А я остался удивлённо сидеть в тишине, чувствуя, как в кармане беззвучно и бесполезно вибрирует уведомление о чём-то новом и, должно быть, очень важном.

Вслед за собакой из-за тех же кустов сирени медленно появилась фигура в сером поношенном пиджаке. Это был Иван Петрович — человек тишайшего нрава и болезненной страсти к новостям.

Он шёл, странно вытянув шею и уткнувшись носом в свой смартфон. Ноги его жили своей отдельной, косолапой жизнью, чудом обходя лужи, в то время как его помыслы пребывали где-то в облаках мечтаний.

— Иван Петрович! — окликнул я. — Ваша ли это собака только что меня облаяла?

Он остановился, но головы не поднял. Его большой палец судорожно дернулся по экрану, точно в попытке стряхнуть пыль.

— А? Что? — пробормотал он, будто его только разбудили. — Представьте себе, голубчик, оказывается, что слишком длинные пиджаки старого пошива с тремя пуговицами нынче не в моде! А брюки теперь…

— Собака, говорю, ваша облаяла меня! — повторил я громче, прерывая речь Ивана Петровича.

— Собака? Ах, да... Жучка... — он наконец поднял на меня мутный, сонный взгляд. — Она сама по себе, знаете ли... У неё свой интерес, у меня свой. Она всё больше по части костей, а я вот... просвещаюсь. Пишут, что нынче в моде галстуки шириной около девяти сантиметров, а также приталенные рубашки. Поразительно!

Жучка в это время с остервенением рыла яму под соседним клёном, засыпая песком начищенную обувь своего хозяина, но тот этого не замечал, так как с головой погрузился в созерцание экрана. Он побрёл дальше, точно заговорённый, ведомый невидимым поводком прогресса. И стало мне ясно, что мы отчасти с ним — пара. Точно два пленника, только посаженных в разные клетки, из которых нет иного выхода, кроме как через это холодное стекло в чужую, выдуманную жизнь.

Я с недоверием и внезапным ожесточением посмотрел на свой смартфон. В нем было что-то глубоко унизительное. «В воду его! — мелькнула шальная мысль. — В пруд: к лягушкам и карасям!»

Я даже встал со скамьи, размахнулся, чувствуя в руке приятную тяжесть приговоренного предмета. Еще мгновение — и раздался бы спасительный всплеск... Но в этот самый миг смартфон в моей ладони коротко и властно вздрогнул, отчего во мне что-то отозвалось. Я невольно опустил руку. Глаза сами собой с жадностью прильнули к стеклу. «Наталья_ноготки оценила вашу фотографию», — прочитал я.

И всё: мир замер. Гнев мой внезапно испарился, как капля воды на раскаленной плите. «Наталья_ноготки! Та самая, что в прошлый вторник пересмотрела всю мою фотогалерею в сети...» — сердце застучало мелко и часто.

Я осторожно, почти нежно вытер экран рукавом рубахи и снова опустился на лавочку. Пруд неподвижно зеленел, Жучка где-то вдали догрызала верёвку, а я, совершенно позабыв о настоящем, принялся дрожащими пальцами гладить стекло смартфона. Солнце всё так же беспощадно палило затылок, но мне было не до него. Как, в сущности, мало нужно человеку для полного счастья! Какая-нибудь электронная чепуха, мимолетный знак внимания — и вот уже венец творения возвращается в тихую, довольную обыденность.

— Жизнь в красках… — прошептал я, улыбаясь светящемуся экрану.

Кругом стало тихо, знойно и бесконечно пусто. Только где-то далеко за пыльными кустами всё ещё слышался лай Жучки — единственного существа в этом городе, которое не нуждалось в новостях из мира моды, чтобы чувствовать себя по-настоящему живым.

Впереди ещё много необычных историй. Чтобы ничего не пропустить и регулярно следить за обновлениями, [можно подписаться на Автора ] прямо сейчас:

НАЛИМ СОРОК ВТОРОГО РАЗМЕРА

На берегу озера, густо заросшего камышом, который в закате казался толпой подслушивающих шпионов, сидели двое: почтальон Бегунков и ветеринар Хвостов. Перед ними на разостланной газете «Мир рыбалки» сиротливо лежали обглоданный хвост леща и пробка, которую они в пылу философской беседы умудрились вытащить зубами.

— Посмотри на эту гладь, Степан, — воскликнул Бегунков, указывая на темную воду, по которой расходились круги гуляющей у поверхности рыбы, лениво хватающей ртом теплый вечерний воздух. — Вечность! Покой! В такие минуты понимаешь, что жизнь, как ни крути, прекрасна. Я за тебя, Стёпа, если хочешь знать, душу готов положить…

— Ты лучше червяков на крючок положи, — ворчливо отозвался Хвостов, тщетно пытаясь распутать леску, которая завязалась в узел более сложный, чем его семейная жизнь. — Развел здесь драму… «Душу положить»! Ты мне в прошлом году обещал лодку промазать, так я чуть до середины озера не доплыл — в аккурат до самого Царствия Небесного. Вода в сапогах хлюпала, как в аквариуме!

— Это была случайность! — не сдавался Бегунков, закидывая удочку с таким размахом, будто хотел зацепить саму луну. — В дружбе важно духовное созвучие. Вот мы сидим, кругом природа… комары нас едят с аппетитом, какого я у своей жены не видел лет десять. Разве это не счастье?

— Счастье — это когда леска не рвется, — буркнул ветеринар. — А у тебя, Миша, дружба какая-то… случайная, и воздушная. Ты на словах — Ахиллес, а как коснись чего — у тебя то голова заболит, то спину скрутит.

В этот момент поплавок Бегункова внезапно начал ходить из стороны в сторону, а затем решительно ушел под воду.

— Клюет! — взвизгнул почтальон, вскакивая и путаясь ногами в камышах. — Стёпа, подсак! Тяну! Это он! Налим! Или, бери выше, сам сом пришел на нашу беседу!

Он дернул удилище с такой страстью, что леска со свистом прорезала воздух. Вместо налима из озерной тины показался старый, облепленный улитками ботинок, который с тяжелым шлепком приземлился прямо на газету, похоронив под собой остатки леща.

Наступила тишина. Слышно было только, как в лесу кукует кукушка, предсказывая кому-то долгие годы разочарований.

— Вот тебе и духовное созвучие, — вздохнул Хвостов, поправляя очки. — Налим сорок второго размера.

— С левой ноги! — уточнил Бегунков, подняв улов на уровень глаз. — Это символ того, Стёпа, что все мы усердно удим свое счастье, а вытаскиваем вот такие дырявые башмаки. И весь фокус в том, чтобы верный друг вовремя отвернулся и не заметил, что у твоего счастья отвалилась подошва, — он рассмеялся.

Вдруг из раскисшего кожаного чрева, вместе с озерной тиной и разочарованием, на песок выпал плотный бумажный комок, завёрнутый в пакет и обмотанный бечёвкой. Бегунков, как истинный служитель почтового отделения, отработанным до автоматизма движением коршуна бросился к находке. — Секретное! — выдохнул он, развязывая пакет. — На имя… На прочти! – протягивает бумагу.

— Брось, Миша! Грех какой, — испуганно произнес Хвостов, косясь на камыш, который, казалось, придвинулся еще ближе, шурша своими шпионскими стеблями. — Ежели кто-то его утопил, значит умысел был. Вдруг там… холера? Положи обратно в обувь и пусти по течению, ради всего святого!

Но Бегунков уже не слушал. Глаза его горели лихорадочным блеском почтальона: «Уважаемый Иван Иванович… — начал он читать вслух, задыхаясь от восторга, и путая буквы в наступающей темноте. — Доношу, что на вверенном вам озере происходит регулярный грабеж казны. Местный ветеринар Хвостов, пользуясь темнотой, ловит налимов на продажу, а червей ему поставляет почтальон Бегунков, который берет их из огорода за почтовым отделением, чем наносит ущерб казенной земле…»

Бегунков замолчал и испуганно посмотрел на приятеля.

— Это что еще за бред?! — привстал ветеринар. — Какая еще казенная земля? Какая продажа? Я этих налимов для собственного удовольствия ловлю, со сметаной запечь! Кто это накатал?

— Подписи нет, Стёпа. Но почерк… Почерк-то этого обалдуя из третьего дома, Гриши Кругликова! Гляди, как он букву «я» с завитком пишет. Точно он!

Ветеринар выхватил бумагу, вгляделся и вдруг всплеснул руками, издав неопределенный звук — не то стон, не то смех:

— Тьфу ты, господи! Так это ж старый донос! Помнишь, прошлым летом Кругликов на меня обозлился, когда я его покусанной собаке лапу с ухом зашивал? Он еще грозился меня со свету сжить. Он же этот донос тогда написал, в карман сунул да спьяну в камышах и заснул!

— И ботинок там же сбросил? — захлопал глазами почтальон.

— Ну конечно! Он же тогда, помнишь, без одного ботинка домой явился, уверяя жену с детьми, что на него русалка напала и обувь утащила. А он просто за удилище зацепился, упал в воду, ботинок в иле оставил, а донос-то там и лежал! Год пролежал, и вот — выудили…

Бегунков посмотрел на бумагу, потом на старый, облепленный тиной ботинок. Страх перед законом улетучился, уступив место чисто обывательскому, мелкому азарту.

— Слушай, а давай с тобой знаешь что сделаем?!.. — решительно шепнул Бегунков, и его глаза наполнились жизнью как никогда. — Аккурат под крыльцо дома ему положим ботинок этот. Пусть утречком выйдет чай пить, а на пороге — «русалка» привет прислала. То-то у него под жилкой затрясется!

— И записку! Обязательно записку внутрь! — подхватил ветеринар Хвостов, заметно повеселев. — Напишем так: «За спасение утопающего имущества и сокрытие тайных фактов причитается с вас магарыч в размере одной бутылки очищенной и банки соленых огурцов».

— Так у нас же нет второго ботинка? — удивился почтальон.

— А ему-то откуда знать? Он же не помнит, какой из них год назад в сивушном бреду в камышах оставил! Пусть мучается и ищет у себя в сундуках! – Он рассмеялся.

На том и порешили. Выдрав из блокнота Бегункова чистый листок, ветеринар огрызком карандаша, опираясь на колено, коряво вывел «тайное послание». Записку скрутили трубочкой и глубоко засунули обратно в раскисший ботинок.

Рыбалка была окончательно сорвана. Налимы, если они и были в озере, могли спать спокойно. Бегунков аккуратно подцепил ботинок на толстый прут, чтобы не испачкать одежду тиной, и приятели двинулись в город. Камыш за их спинами шуршал теперь как-то одобрительно и мягко.

Уже глухой ночью, пробираясь задворками мимо спящих обывательских домов, две тени прошмыгнули к забору у дома Кругликова. Почтальон, проявив профессиональную ловкость, бесшумно перекинул мокрый, пахнущий болотом ботинок с тайным посланием прямо на деревянное крыльцо.

Раздался глухой, мокрый шлепок.

— Готово! — выдохнул Бегунков, хватая ветеринара за рукав. — Бежим скорей отсюда!

И они спешно пошли по тропинке, спотыкаясь о корни и продолжая спорить о том, какой будет реакция Кругликова на эту шутку.

Впереди ещё много необычных историй. Чтобы ничего не пропустить и регулярно следить за обновлениями, [можно подписаться на Автора ] прямо сейчас:

КРЕДИТ И ЛОШАДИНЫЕ СИЛЫ

Иван Петрович Наездников, человек с лицом добрым, но слегка помятым, точно его долго держали в комоде, стоял посреди большого, залитого холодным светом зала. Вокруг него, блистая лакированными крыльями, застыли новые автомобили. Они казались Ивану Петровичу огромными, сытыми жуками, которые только что плотно пообедали и теперь равнодушно смотрят на мир своими стеклянными фарами.

— Понимаете ли, — вкрадчиво шептал ему на ухо молодой человек в костюме столь тесном, что казалось, чихни он — и пуговицы разлетятся во все стороны, — это ведь не просто машина. Это, если хотите, целая философия. Семь посадочных мест, климат-контроль, и, заметьте, датчик дождя…

Наездников робко тронул пальцем холодный металл. Датчик дождя… Это звучало величественно и почему-то грустно. Иван Петрович представил, как он сидит внутри этого железного футляра, идет дождь, а датчик — маленькое, невидимое существо — меланхолично сообщает ему о каждой капле.

«Зачем мне семь мест? — вдруг подумал он. — У меня и жены-то нет, а сестра живёт в Тамбове. Она и так панически боится всего, что движется быстрее саней».

— А цена? — спросил он, стараясь придать голосу солидность, подобающую человеку, имеющему в кармане сбережения за десять лет кропотливого труда.

Молодой человек назвал цифру. Наездников не вздрогнул. Он только почувствовал, как в груди у него что-то тихонько щелкнуло, словно треснула тонкая сухая ветка. Сумма была такова, что на нее можно было купить небольшой вишневый сад, установить всем соседям новый забор, и еще осталось бы на баню.

— В кредит? — ласково прищурился продавец. — Всего под двенадцать процентов. Это, батенька, сущие пустяки. Жизнь проходит, Иван Петрович, а вы всё пешком… В пыли!..

Иван Петрович посмотрел в окно. Там, за чистым стеклом автосалона, на серой улице стоял худой старик с корзиной редиски, красной как закат. Старику было жарко, он вытирал пот грязным рукавом, но всё равно упрямо продавал.

«Вот куплю я эту машину, — размышлял Наездников, — и буду ездить мимо таких вот стариков. Буду нажимать на кнопки, а она будет за меня думать: когда мне холодно или жарко, идет ли дождь… А где же буду я?..»

Ему вдруг стало невыносимо жалко себя, наивного продавца в тесном пиджаке и даже этот автомобиль, который никогда не услышит ласкового слова от покупателя.

— Нет, — вдруг громко воскликнул Наездников, пугаясь собственного голоса. — Извините… я, кажется, забыл выключить утюг...

Он быстро выбежал на свежий воздух, пропахший бензином и перегретым асфальтом. Прямо посреди этой городской суеты пучок редиса в руках старика казался удивительно желанным, поблескивая каплями свежей мороси. Наездников без раздумий купил его, сунул в карман и весело пошел к трамвайной остановке, ощущая приятную тяжесть покупки.

Дома, в маленькой комнатке, пахнущей вчерашними щами, Ивана Петровича встречала тишина. Включённый утюг, разумеется, был лишь спасительной ложью, которую мозг услужливо подбросил в минуту душевной тесноты. Наездников развязал покупку, быстро обдал её холодной водой и, усевшись за стол, стал задумчиво макать редис в соль. Хруст раздавался в тишине комнаты громко и одновременно осуждающе.

— Целая философия говоришь?.. — пробормотал он, вспоминая алчного продавца. — Только подумай: датчик дождя…

Но странное дело: чем больше он жевал овощ, тем настойчивее в его воображении возникал лакированный жук. Иван Петрович вдруг представил свое появление на этом сверкающем чуде во дворе. Вот замирает сосед Михей, вытягивается в струнку его жена Анна Сергеевна, принимая Ивана Петровича за важного человека. От этой мысли во рту сделалось сладко и одновременно жутко до тошноты.

«А ведь кредит — это тоже своего рода целая философия, — вкрадчиво подумал он, косясь на старый, беспощадно заношенный сапог в углу комнаты. — Это когда берешь чужое в блестящем лакированном виде, а отдаешь свои годы наперёд, безвозвратно потерянные ради того, что быстро станет совершенно обыденным».

К вечеру Наездниковым овладела лихорадка. Он достал лист бумаги и стал считать. Выходило, что если бросить пить чай с сахаром, перестать тратиться на нескончаемый ремонт в доме и забыть про воскресные прогулки в городе, то через сорок лет автомобиль будет полностью принадлежать ему.

— Доживу! — азартно воскликнул он, стукнув кулаком по столу. — Из принципа доживу!

Ночью начались кошмары. Ему снилось, будто собственное тело превратилось в автомобиль. Приходилось стоять посреди улицы с ослепшими от пыли фарами, пока внутри сидел тот самый продавец в тесном костюме и безжалостно выкручивал ему уши, указывая направление движения. Иван Петрович хотел было крикнуть от боли, но вместо крика из горла вырывался лишь хриплый, металлический гудок.

Проснулся он в холодном поту. В окно заглядывала чахоточная луна, похожая на тусклую фару той самой машины в тумане. В углу мирно дремал стоптанный сапог.

«Господи, — подумал Иван Петрович, прижимая руки к груди. — Приснится же такое!»

Он встал, подошел к окну и глубоко вздохнул.

— Завтра же пойду и куплю… — прошептал он. — Куплю себе новые сапоги. Настоящие, с меховой подкладкой. В них и ходить мягко, и датчик дождя не требуется — ежели промокнут, значит, дождь идёт. И никакой философии.

И, успокоенный этой ясной, трезвой мыслью, Иван Петрович уснул крепким, безгрешным сном человека, который только что сэкономил себе целую жизнь.