Малые формы: КАССАНДРА
Глава 1
Все совпадения с реальными фамилиями, местами и событиями абсолютно случайны.
Он был здесь абсолютно неуместен.
Седой, встрепанный, возбужденный.
Он сам и все в нем не соответствовало месту и времени.
Время – полчаса до полуночи, среда, осень. На улице - обычная промозглая слякоть ноября. Многомиллионный город.
Место - пивбар футбольных болельщиков. Сегодня – совершенно пустой.
И он – чистенький, гладко выбритый, но какой-то запущенный, что ли. Я такие вещи замечаю автоматически.
Рубашка белая, но уголки ворота растрепаны. Опрятный коричневый костюм, но слишком широкие лацканы. Такие не шьют лет, наверное, пятнадцать. Кармашек для ручек на пиджаке надорван. Рядом с ним на спинке деревянной скамьи плащ, чей засаленный до блеска ворот тоже бросается в глаза.
Для моего поколения, для миллениалов, «хорошее – это новое». Заношенные вещи сразу бросаются в глаза, какими бы «добротными» на взгляд стариков они ни были.
А он и был стариком.
Лет между пятьюдесятью и шестидесятью, с бледной дряблой кожицей до синевы выскобленных щек, со змейками тоненьких красненьких и синеньких сосудов на рыхлом пористом носу, в роговой оправе криво сидящих очечков.
Он пока еще оставался стариком, но еще пара кружек – и он превратится в жалкого пьяного старикашку.
Бармен кивнул мне на него. Бармены – он те еще людоведы: «Поговори с мужиком, а? А то он сидит, тупо и неумело надирается. Может пар спустит?»
А чего бы и не поговорить? Я люблю разные разговоры. Иногда узнаешь что-то новое, иногда – появляются новые знакомства. Реже бывает весело. А можно и подраться. Подраться я тоже люблю. Тоже помогает спустить пар. Особенно после работы.
- Позволите?
Он поднял голову и сглотнул. Я его понимаю. Мне тридцать пять и во мне сто тридцать кило весу. Почти без сала. Я фанат, «ультрас». Кличка «Пьянь». Рожа в шрамах, руки татуированные, в каждом кулаке прячется кружка пива. Я б сам себя испугался на его месте. Но он быстро собрался, молодец.
- Если Вы, юноша, собираетесь меня ограбить, когда я напьюсь, то спешу Вас огорчить – никаких ценностей у меня с собой нет. Только перьевая ручка, которая ценна исключительно как память. А собеседник из меня никакой…
- И все же, позволите?
Он кивнул: «Как хотите».
- Что обмываете?
Он не стал отмалчиваться. Было видно, что скорее он рад собеседнику, чем расстроен, что его уединение нарушено.
- Скорее поминаю. Дело своей жизни.
Я кивнул.
- Сочувствую. И когда скончался покойный?
- А вот даже не знаю, - он удивительно легко подхватил ироничный тон. – Покойный еще формально жив…
- Это как?
- Попробую объяснить. Вот представьте, у Вас в семье есть заслуженный дедушка. Он там ветеран, почетный гражданин и прочая и прочая… На него оформлен гараж во дворе, где нельзя ставить гаражи, у него персональная пенсия, благодаря ему у семьи коммунальные льготы… Представили?
- Легко… Я тут живу. Вообще легко.
- И вот у этого замечательного дедушки обнаруживается рак, сепсис, туберкулез и ковид одновременно. И пока дедушка еще жив, вы хватаете его под слабые ручки и тащите – куда?
- И куда?
- Правильно, юноша, к нотариусу. И быстренько оформляете генеральную доверенность на пенсию, на представление в органах государственной власти, на распоряжение собственностью…
- Зачем?
- Затем, что теперь дедушка умрет только тогда, когда Вы заявите о том, что обнаружили его тело в садовом домике. А обнаружите вы тело очень не скоро, потому что Вам и пенсия нужна, и гараж переоформить и… Да и мало ли чего ещё…
- Жизненная история…
Он отодвинул очередную кружку и взялся за следующую.
- Ну, хорошо, - сказал я. – История грустная, но не печальная. Если Вы не тот самый дедушка…
- Нет, я тот самый единственный внук, который хотел бы, чтобы дедушка получил лечение.
Я кивнул.
Житейская история. Я и не такое слыхал. Полгода получать пенсию за скончавшегося дедушку-ветерана? Ха, в девяностые сплошь да рядом… И паек из военкомата, и посылки с гуманитарной помощью, которые побежденные из Германии слали победителям.
Я помню, как мой дед орал «Глумление!». Но ел. Все мы ели. Потому что завод закрылся, а у матери в проектном институте заплаты не было полгода.
Я помолчал. Я видел, что ему хочется рассказывать дальше, но не торопился. Он все равно расскажет. Он мне понравился. Было в нем что-то такое, настоящее.
И вот он не выдержал.
- У вас дети есть?
Я кивнул. Трое, от двух разных жен. Один в первом браке, двое во втором.
- В школу ходят?
Я снова кивнул.
- Нравится им учиться?
Тут уж я не выдержал. Как это может понравится? И раньше то прилежанием не радовали. Оно и понятно – при таком-то папе. Но с этой дистанционкой жена извелась окончательно. Дома ничего делать не возможно. Zoom, Teams, Skype. Чему учат – не понятно. Физкультура по смартфону в двухкомнатной квартире – это как?
- Конечно, нет!
- Но вы же понимаете, что это плохо, когда дети не хотят учиться?
- Издеваетесь? Конечно, понимаю. Сейчас понимаю. Но разве ж им объяснишь?
- Ничуть не издеваюсь. Потому что именно перед вами трясут труп дедушки, украшенный медалями и причитают, «ах, наше замечательное российское образование», «ах, достижения дистанционного образования», «ах, инновационные технологии»…
- Но говорят же, что временно, пока ковид…
- Такой большой, а в сказки верит, - он рассмеялся сухим кашляющим смешком. – Да, юноша, в сказки… "Пока ковид", говорите? "Пока ковид", вице-премьер Роликова рассказывает, как хорошо реализуется дистанционное обучение и его элементы школа будет развивать и после пандемии…
Вот тут его подхватило и понесло. Красиво, ох красиво, умеют выражаться образованные люди даже без мата. А уж если и с матом… Честно скажу, парочку красивых оборотов я даже впервые услыхал. Мужчина, да!
- Эти, скажем, лица с предельно пониженной социальной ответственностью… «Пока ковид» они, втихомолку, «под одеялом», пишут планы. О изменении направлений работы с аспирантами и магистрами… О виртуальных «производственных практиках»… О «банках лекций», куда выкладывают лекции преподавателей, которых увольняют, когда видеозапись сделана…
- И кто это пишет? «Соросовские» профессора, ворующие идеи у аспирантов, стремящиеся любой ценой «опубликоваться» на Западе. Мальчики-девочки, выросшие из студенческих профсоюзов. Доценты, весь трудовой путь которых совершился, не выходя за двери кафедры – от секретутки до «руководителя образовательной программы». Никудышные преподаватели, ведущие занятия по учебнику тридцатилетней давности. Лекторы-девственники, которые ни разу не переживали экстаза от процесса единения со своей аудиторией. Которым все равно, что преподавать – сегодня одно, завтра другое. Прикажут – и вокал и балет и Кама-сутру…
- Есть программа, есть средства ее реализации… - он хохотнул. – Представил одну из своих «коллег», преподающей балет…
- А если Кама-сутру?
- Ох, не надо, - мужик расхохотался. – Как нынче говорят, взблевану…
- Они «профессионалы», они могут пересказать любой учебник так, что даже самого заинтересованного студента вытошнит. Но они очень цепко держатся за свое место, потому что кроме как занудно толмачить больше ничего не умеют. Им больше некуда пойти – и они будут биться за свое место на кафедре. Вы, кстати, чем занимаетесь?
- Реклама. Наружная реклама. Монтаж конструкций.
- Реклама… - он протянул это почти мечтательно. – Вы, конечно, не дизайнер, но поймете. Представьте, кафедра, выпускающая специалистов по рекламе, не имеет в своем составе ни одного человека, хотя бы один день в своей жизни занимавшегося рекламой. Более того, даже ни одного человека «изучавшего» рекламу. Но сплошь кандидаты и доктора: по философии, антропологии, истории. Крепкие профессионалы, как это нынче модно говорить…
Он внезапно стукнул сухоньким кулачком по массивному деревянному столу: «Ненавижу!!!»
- Фригидные училки, бесчувственные к своей работе, к своей профессии. Бездарные куклы, которые в теории рассуждают о любви к детям, а в собственных семьях воспитывают алкоголиков. Им непонятно, зачем испытывать чувства к тем мальчишкам и девчонкам, которые «пришли получать знания». Им непонятно, как увлекательно быть любимым учителем для детей. Им непонятно, что значит «зажигать» любовью к науке. Они ничего подобного никогда не чувствовали - значит этого не существует! Есть программа, есть инструкция, есть Устав школы. Но детям, детям нужен не Устав, им нужно Чувство. Узнавания нового, познания мира, открытия… А им вместо этого предлагают два вида говорящих голов на экране гаджета: один тип голов пересказывает учебник ровным снотворным голосом, второй – сюсюкает с ними, как с недоумками. Но ни с той, ни с другой головой НЕ-ИН-ТЕ-РЕ-СНО, - он так и произнес это по складам, акцентируя. – И самое страшное, что отличие этих учительских голов от брифинга в ролевушке только одно: они предлагают скучную игру! Бездарно скучную…
Он отхлебнул.
- Но Вам, наверное, это неинтересно. Я действительно плохой собеседник…
- Ну отчего же, мне даже стало интересно. Вы же преподаватель, да? Что преподаете?
- Педагогику, юноша… Науку о любви к детям и к знаниям…
- Но если все ТАК плохо – зачем вы в этом участвуете?
- А это неожиданно хороший вопрос, юноша… Да, очень хороший вопрос…
Неожиданно он расправил плечи и глаза его заблестели.
- Спасибо, юноша… Да, кое-что я еще могу сделать. «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей..»… Спасибо, юноша, Вы мне помогли.
Он неожиданно цепко пожал мне руку, выбрался из-за столика, прихватив свой плащ. Еще раз кивнул мне: «Спасибо!»
На выходе его ощутимо повело и дверь, распахнувшуюся во всю ширь, заклинило. И только благодаря этому я услышал, как седой мужчина во все горло загорланил, уходя в ночь: «Без умолку безумная девица кричала…»
- Интеллигенция, - задумчиво кивнул бармен, протирая кружку. – Загребут ведь, полночь скоро…
- Ничего, - я подошел к нему за следующей кружкой. – Этот мужик отобьётся…
Балтийский Отшельник. Кассандра
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
