Мальчик и крыса

Глава 1

Одноэтажный барак — длинная деревянная гусеница, ползущая в гору — остался в городе от японцев. Вместе с жилым строением в гору ползли небольшие сараи, уличные туалеты и грядки-огороды - у каждой семьи имелся свой выход на улицу и свой маленький дворик. Барак был маленькой копией послевоенного мира — мира в его ином, толстовском понимании, через букву i. Мiра, отменённого в 1918 году орфографически и уже совершенно утраченного по духу.

Здесь, на самом краю света, огромный и неповоротливый динозавр, казалось бы, умерший три десятилетия назад в огне первой мировой и гражданской, очнулся, взмахнул хвостом и одним движением смёл с южной половины острова японскую армию вместе с переселенцами. Остались только дома и двери. Дома вскоре приобрели совершенно русский вид: слегка неопрятный, но весёлый и разухабистый, а вот двери так и остались японскими — раздвижными. Это в России они открывались настежь, распахивая перед окружающим мiром нараспашку душу: и светлое, и тёмное, и тысячу промежуточных оттенков в ней. В Японии обнажать душу прилюдно так же стыдно, как ходить голым по улице. Японец следует кодексу чести и хранит лицо, и двери там разъезжаются в стороны и съезжаются вновь, словно два самурая в ритуальном поединке.

Деревянная гусеница барака тащила в будущее два десятка семей: рабочие, служащие, студенты, рыбаки... Морской порт, расположенный неподалёку, беспрерывно курил трубы пассажирских и рыболовных судов. Может поэтому Антон, одиннадцатилетний молчаливый подросток, думал, что отец его был если не капитаном, то уж моряком — точно. Настоящий отец, а не те сменявшие друг друга отцы временные, сожители пьющей матери. Мiр имел об этом другое мнение и не стеснялся его высказывать в разговорах между собой, а иной раз и матери в лицо, попрекая разгульной жизнью и почти ежедневным пьянством. Её "под сорок" в паспорте выглядели "за пятьдесят" в зеркале.

— На свои пью! — огрызалась она.

"Пить на свои" — последняя гордость пьяницы, когда никаких других причин гордиться собой уже не осталось. Здесь, на Сахалине, таких называли богодулами. Откуда пошло странное слово это, никто не знал, но чудились в нём и нарочито показанная мiру дуля, и горькая отверженность от Бога и ещё что-то, совсем уже тёмное, паучье. Есть люди, которые живут, так и не родившись — она была как раз из таких. Удивительно, но Антон, внешне очень схожий с матерью, насколько со своей матерью может быть схож мужчина, характером уродился полной ей противоположностью. Он был тихий и светлый, и как бы ни от мiра сего. Для него естественным оказывалось обращать внимание на вещи, которые обычным людям и в голову не придут. Например, научиться распознавать гудки, доносившиеся из морского порта и каждому из них придумать собственную историю. Или составить карту сокровищ, зарыв их на необитаемых островах Тихого океана, а на самом деле - в соседских дворах-огородах при японском бараке.

В семье богодулов случались периоды затяжного безденежья, когда мать выгоняли с работы, и она надолго погружалась в поисках новой на дно бутылки. Отсутствие денег никогда, впрочем, не приводило к отсутствию водки — это закон русского пьянства, бессмысленного и беспощадного. Потому что пьянство на Руси испокон веку было разновидностью бунта. Против чего? Да кто ж его знает... Может быть, против судьбы. А может быть, против себя. В такие периоды есть дома было нечего, и Антон кормился в мiру, чаще всего у своего школьного приятеля Володи.

В 195... году деревянная гусеница барака вползла в первый летний субботний день с шумом, визгом и криками. В бараке травили крыс. Крысы - животные умные, агрессивные и хитрые, мало кто знает, что их на Земле больше, чем людей. Когда человеческая цивилизация исчезнет, они займут наше место, им надо только подождать. В подвалах и сараях был разложен крысиный яд, на улицу, где толпился народ, выползали очумелые полудохлые животные, женщины отчаянно визжали, мужчины азартно добивали ненавистных грызунов: кто палкой с гвоздём, кто лопатой... Шла борьба видов, естественный отбор в рамках одного отдельно взятого барака. Неожиданно маленькая субботняя бойня стала предметом гордости богодулов. Во-первых, это сожитель матери достал по знакомству импортный яд для травли грызунов - не то японский, не то американский. Во-вторых, сам определил "направление удара" и разложил его по сараям и бараку. И теперь чувствовал себя главнокомандующим в день решающего сражения: бегал по дворам, квартирам и сараям, отдавал приказы и проверял каждую дохлую крысу. Мать Антона была в тот день трезвой как стеклышко. Она молча стояла у ограды, следя за перемещениями своего мужчины и чувствовала себя женой Наполеона. Она даже выглядела в этот день значительно моложе обычного, и чудом уцелевший во времена пьяных распродаж яркий цветастый платок укрывал её волосы, а губы были накрашены впервые за последние месяцы.

Сам мальчишка во всеобщей суете участия не принимал. Отыскав в одном из дворов местечко потише, он устроился там, по привычке принявшись фантазировать и не обращая внимания на войну с грызунами. Крысы были ему неприятны, а мёртвые крысы - в особенности. Он слышал, как взрослые наказывали не прикасаться к ним, чтобы не подцепить отраву и не отравиться. Взрослые и собак с котами убрали подальше, а кто держал в сарайках кроликов или птицу, временно эвакуировали их с "военной территории". Война нашла мальчишку сама. Кто-то - кажется вездесущий в тот день сожитель матери - отфутболил лопатой одну из полудохлых крыс прямо к ногам Антона. Только что мальчишка плыл с отцом на океанском лайнере где-то в Южном полушарии, а через мгновение рядом с ним шлёпнулось что-то тяжелое и мерзкое. Огромная полуживая крыса лежала на спине, прижав к себе лапками крошечного детёныша, и смотрела мальчишке прямо в глаза.

— Руками не трожь! — раздался остерегающий окрик отчима. — Ща я её окочурю, гадину.

Он надвигался от дома, от разъезжающихся в стороны дверей, словно японский самурай, только вместо меча в руках у него была лопата. Он был воином, бойцом, рыцарем, сражающимся за человечество. Где-то далеко, на окраине человеческой цивилизации, через два двора от этого, его ждала верная жена и слава, и почести, и пир во имя победы... Он уже занёс свой "меч" над головой поверженного врага, когда странный мальчишка этот, предатель рода человеческого, подхватил в руки крысу и, сорвавшись с места, понёсся что есть духу со двора.

— Стой!! — неслось ему в спину — Убью сволочь! Ну, ты вернёшься у меня домой, гнидёныш, ох, тля, вернёшься!

Прошло лето, сыгран был последний день августа на театральной сцене года и к земле полетел занавес из разноцветных листьев. "Война с крысами", сыгранная в первом акте, давно забылась, у мiра было достаточно более важных дел. Не забыли о ней только у богодулов. Локальное сражение естественного отбора обрело у матери Антона и её сожителя Фёдора характер эпопеи, третьей отечественной, важнейшей вехи семейной жизни. Жалкое и ущербное "На свои пью" сменилось уверенным и обвиняющим:

— Как крыс травить, так мой Федя!

"Её Федя", словно ветеран войны, предавался теперь воспоминаниям о битве, украшая их всё новыми и новыми героическими подробностями. Число уничтоженных в бараке крыс стремительно приближалось к числу всех крыс города и вскоре грозило его превысить. И эпизод с "предательством" Антона органично вписался в нарождающийся миф - война без предательства и не война вовсе, а так, пресная захудалая драка.

— У-у-у, Иуда, — ласково говорил пасынку Фёдор и давал лёгкий отеческий подзатыльник. — Дурак ты, и уши у тебя холодные. То ж крысы! От их вся зараза в городе. Или мы их, или они нас. Естественный отбор, понял?

Последние слова давались ему легко, словно он знал их всю жизнь, а не услышал пару месяцев назад от соседа-учителя. Антон подзатыльники сносил легко, без обиды, как должное. Он даже согласен был с отчимом, что крысы — враги человеческие. И не место им в ползущем в счастливое будущее отдельно взятом японском бараке. Всем, кроме одной.

— Куда врага дел, Тонкий? — допытывался Фёдор.

Тонкий — это от Антонки, так звала обычно мать.

— Выбросил, — бурчал в ответ мальчишка.

— И не добил? — этот вопрос пьяный Фёдор вбивал словно гвоздь — с размаху, одним выдохом-ударом молотка.

— Нет.

— От же дурень! Мать, а, мать, ты слыхала? Не добил!

— Чего ты в мальчишку репьём вцепился? — откликалась мать. — Сплоховал он, со всяким бывает. В следующий раз пришибёт, правда, Антонка?

Ей было почти хорошо: муж-герой учил уму-разуму сына, всё как в нормальной уважаемой семье. А Антон молча кивал, не обращая внимания на слова-мотыльки взрослых: в одно ухо влетели, в другое вылетели.

Тёплый разноцветный листопад сменился вскоре бесконечно-нудным дождиком. Антон пошёл в шестой класс, мать в очередной раз уволили по статье, и есть в доме стало нечего. Спасал мiр и друг Вовка. Когда дома гуляли особенно шумно, он оставался у них ночевать. Как-то раз ночью Вовкина сестра, девушка лет двадцати, вернулась за тетрадкой с лекциями в комнату, где устроились спать мальчишки, включила свет и... Визг её был настолько громким, что весь барак — от головы до хвоста — вздрогнул и проснулся. Разъехались в стороны японские двери, на улицу выскочили мужчины, и Луна на небе перевернулась с боку на бок посмотреть, что же такого ужасного происходит внизу. Огромная крыса, лежавшая на одеяле рядом с Антоном, нехотя спрыгнула с кровати и неторопливо направилась к печи, за которой обнаружилась недавно выгрызенная острыми зубами дыра.

— Антон! — побелевшими от испуга губами произнесла девушка. Она уже догадалась, что гигантский грызун появился в её квартире не просто так. — Что всё это значит?!

Мальчишка виновато шмыгнул носом.

— Неестественный отбор, — вздохнул он.

И тут же добавил жалобно:

— Она не такая как все остальные крысы!

Всё лето Антон сначала выхаживал, а затем кормил в сарае спасённого грызуна. И грызун этот теперь спокойно лазил по мальчишке, принимал пищу из рук, сидел на плече, спал рядом... Сам того не ведая, Антон дал точное определение этому странному симбиозу: неестественный отбор. Зараза, переносимая крысами, его не брала. Сложная это вещь — иммунитет к заразным заболеваниям. Наверное, бывает он не только у организма, но и у души, иначе чем объяснить здоровье людей слабых и немощных, что выживают, помогая зачумлённым и прокажённым. Заболел мальчишка совсем иной болезнью, человеческой: резко подскочила температура, а во рту стал копиться гной, всё больше надуваясь пузырём и грозя перекрыть дыхание. Мать с сожителем не просыхали вторую неделю подряд. Володя привёл Антона к сестре, прося вызвать врача, но с врачом возникли сложности, и пришёл он только под вечер. Поохал, покачал головой, сделал несколько уколов и пообещал завтра забрать в больницу. А ночью, поднявшись проверить больного, Володина сестра застала фантастическую картину: раскинув руки, мальчишка лежал на кровати, а крыса, просунув голову в его рот, высасывала гной. Заметив девушку, Антон предостерегающе поднял руку: не напугай! Несколько бесконечных минут она с ужасом смотрела на больного одиннадцатилетнего мальчика и омерзительного, ненавистного человеку зверька, копошащегося у него во рту. Затем крыса высунула голову, тяжело спрыгнула с кровати и, переваливаясь с боку на бок, направилась к своей дыре. Она выглядела неимоверно раздувшейся от высосанного гноя. У дыры грызун замер, сообразив, что не пролезет. Развернулся и посмотрел на девушку. Та молча подошла к дверям и раздвинула их в стороны. Крыса чуть помедлила, а затем неторопливо вышла из дома как гость — через двери.

Длинная деревянная гусеница, ползущая в гору вместе с сараями, уличными туалетами и маленькими двориками, замерла и остановилась. Она прислушивалась к тому, что происходило у неё внутри. Так и не разобравшись, вздохнула и сонно произнесла голосом Фёдора:

— Или мы их, или они нас. Естественный отбор...

И поползла дальше.

Мiр людей медленно уходил, уступая место человеку-одиночке. Когда от мiра останется лишь дряблая шкурка, по огромной территории от Сахалина до Европы разбредутся люди-одиночки, чтобы сражаться друг с другом. Они будут верить в конкуренцию как главную силу прогресса и в естественный отбор — теперь уже внутривидовой.