Люци в отпуске. Книга четвёртая

Глава 1. Посиделки у Низо

После конференции, после Мытаря с его гроссбухом, после всего этого нагромождения демонической бюрократии мне отчаянно хотелось одного — вечера, где никто не будет обсуждать вселенское равновесие. Поэтому когда Низо написал в чат «сегодня у меня, го рыбу пожарим», я согласился быстрее, чем за последний год соглашался хоть на что-то.

Низо — для своих просто Чудовище, кличка приклеилась еще с институтских времен и давно пережила все попытки от нее избавиться, — встретил меня на пороге в трусах и футболке с выцветшим принтом какой-то игры десятилетней давности, с сигаретой в одной руке и телефоном в другой, где явно шла партия в очередной шутер.

— О, — сказал он, — легок на помине, бля. Заходи, Лёха уже тут кальян раскочегаривает на балконе, а Рустам, сука, опять всех строит по поводу того, что роутер неправильно настроен.

— У тебя правда неправильно настроен роутер, — донеслось из комнаты голосом Рустама, ровным и слегка занудным, как у человека, зачитывающего техническую документацию по памяти. — DHCP раздает адреса с конфликтом, я уже полчаса пытаюсь объяснить.

— Вот видишь, — Низо закатил глаза, впуская меня внутрь, — вечно приходит в гости и начинает работать бесплатным сисадмином. Хоть бы спасибо сказал кто.

На балконе, среди дыма и запаха яблочного табака, сидел Лёха — в неизменных очках, раскладывающий на журнальном столике доминошные кости с той обстоятельностью, с какой другие раскладывают карты таро.

— О, царь горы пожаловал, — сказал Лёха, не отрываясь от костяшек. — Живой? А то последний месяц тебя было не видно, я думал, ты либо влюбился, либо в секту какую вступил.

— Почти угадал со второй версией, — сказал я, усаживаясь рядом.

— Хах, знал, — Лёха наконец поднял глаза. — Помнишь, кстати, как мы с тобой десять лет назад точно так же на балконе сидели, только вместо домино у нас была та самая флешка с приколами, которую мы всему курсу растиражировали? Золотое было время.

— Харош ностальгировать, — перебил Низо, появляясь следом с тарелкой рыбы. — Я, кстати, дописал наконец рецензию на ту книжку, что ты скидывал две недели назад. Хочешь послушать, или сразу к рыбе с шашлыком переходим?

Я почувствовал, как что-то внутри — то самое напряжение месяцев демонической политики — наконец начинает отпускать.

— Давай к рыбе, — сказал я. — Рецензию потом. Мне нужен вечер без апокалипсиса хоть на несколько часов.

— Апокалипсиса? — переспросил Низо, приподняв бровь. — У тебя там на работе че, опять реформа какая-то?

— Ты не представляешь насколько, — вздохнул я.

Глава 2. Странный трафик

Вечер шел своим чередом — рыба на решетке, разговоры ни о чем, Рустам, все еще возившийся с роутером с упорством человека, для которого недоделанная настройка сети была личным оскорблением, — пока Низо вдруг не отвлекся от телефона с выражением лица, которое я видел у него крайне редко: искренней озадаченности.

— Э, пацаны, — сказал он, — а гляньте-ка сюда, что-то стремное.

— Что там? — спросил Лёха, откладывая ноутбук.

— Я ж на проводе у нашего провайдера сижу, помните, — Низо повернул экран телефона к нам, — контора при министерстве образования, обслуживаем школьные сети, интернаты, всякое такое. Так вот, третий месяц вижу на одном сегменте трафик, который вообще не должен там быть.

— Какой трафик? — деловито уточнил Рустам, откладывая наконец кабель и присаживаясь рядом с видом человека, почуявшего родственную техническую проблему.

— Шифрованный, огромные объемы, идет строго ночью, строго с одного и того же физического адреса где-то в области, — Низо прокрутил экран. — Формально объект числится как интернат для одаренных детей. Закрытого типа. Но, бля, ни один интернат в мире не должен качать по полтора терабайта зашифрованных данных за ночь.

— Может, видеонаблюдение, — предположил Лёха. — Камеры, архивы, вот и объем.

— Может, — согласился Низо без особой уверенности. — Но я туда полез, чисто из любопытства, глянуть маршрутизацию, — и меня знаешь что смутило? Объект вообще не значится в общем реестре министерства. Как будто его официально не существует, а трафик идет.

Рустам нахмурился с той дотошностью, которая делала его невыносимым на любой работе, но невероятно полезным именно в такие моменты.

— Покажи топологию сети, — потребовал он. — Если объект физически подключен к твоей инфраструктуре, но не значится в документах — это либо серьезное нарушение регламента, либо кто-то specifically его туда воткнул в обход обычных процедур.

Я слушал разговор вполуха, думая о рыбе и шашлыке, — ровно до момента, когда Низо произнес название населенного пункта, ближайшего к загадочному объекту, и что-то внутри меня, тысячелетиями натренированное на распознавание аномалий, вдруг напряглось без всякой видимой причины.

Глава 3. Занудство Рустама

— Так, — сказал Рустам, придвигая к себе ноутбук Низо с той бесцеремонностью, с какой обычно забирал чужую клавиатуру, если считал, что человек за ней печатает недостаточно эффективно, — покажи мне логи маршрутизатора за последний месяц. Не выборочно, а полностью.

— Может, сначала поедим, — попытался вклиниться Лёха, но Рустам уже погрузился в терминал с той же одержимостью, с какой другие люди погружаются в сериалы.

— Вот, смотри, — сказал он через десять минут, тыкая пальцем в монитор. — Пакеты идут не просто зашифрованными — протокол вообще нестандартный. Не TLS, не обычный VPN. Что-то кастомное, написанное явно не студентами интерната для галочки.

— Может, у них там серьезная лаборатория, — предположил я, стараясь звучать небрежно, хотя внутреннее беспокойство уже переросло в нечто более конкретное. — Одаренные дети, все дела, может, разрабатывают что-то секретное.

— Одаренные дети, — фыркнул Рустам, — не имеют доступа к оборудованию, способному генерировать протокол шифрования такого уровня сложности. Это работа профессиональной команды, причем работающей на кого-то, кому очень важно, чтобы данные не попали ни в одну государственную систему мониторинга.

— То есть это не образовательное учреждение, — подытожил Лёха, наконец отставив мысли о еде в сторону.

— Формально — да, — сказал Низо. — Числится, платит налоги, получает финансирование из бюджета министерства. Но по факту, судя по трафику, там происходит что-то, о чем министерство, вероятно, даже не подозревает.

— Или подозревает, — заметил Рустам, — но предпочитает не спрашивать, потому что финансирование идет откуда-то сверху, а задавать вопросы вышестоящим у нас в стране не принято ни в одной сфере.

Я смотрел на экран с логами — колонки цифр, которые для обычного человека выглядели бы просто техническим шумом, — и чувствовал, как знакомое ощущение поднимающейся аномалии, то самое, что предупреждало меня о неладном еще во времена переворота Рогатого, снова начинает шевелиться где-то внутри.

— Покажи мне точные координаты объекта, — попросил я. — И карту местности вокруг.

Глава 4. Мемы и первая зацепка

Лёха, не найдя применения своим техническим талантам в разговоре, полностью захваченном Низо и Рустамом, решил компенсировать это единственным доступным способом — открыл старую подборку скриншотов, которую хранил на телефоне еще со студенческих времен, и начал зачитывать вслух подписи под давно позабытыми картинками, вызывая у всех то, что можно было назвать рефлекторным испанским стыдом пополам с ностальгией.

— Помните вот эту историю, — сказал он, — про парня, который на весь интернет прославился одной случайной опечаткой в чате? Я эту переписку до сих пор храню, как реликвию.

— Лёха, харош, — отмахнулся Низо, не отрываясь от карты на экране. — У нас тут государственная тайна нарисовывается, а ты со своими древностями десятилетней давности.

— Государственная тайна не мешает вспомнить классику, — обиделся Лёха, но телефон все же отложил, придвигаясь ближе к экрану с картой. — Так, что тут у нас. Показывай координаты.

Низо вывел на экран спутниковый снимок местности — обычный лесной массив, дорога, огороженная территория, которая на первый взгляд не выглядела ничем примечательным, если бы не одна деталь, замеченная въедливым глазом Рустама.

— Смотрите на периметр, — сказал он, увеличивая изображение. — Забор идет не по границе здания, как положено обычному интернату. Он охватывает территорию в разы больше самого учебного корпуса. Судя по масштабу — это не школа с забором. Это огороженный участок леса с одним зданием внутри.

— Может, у них там спортивные площадки, поле для активностей, — предположил я, хотя сам уже не очень верил в собственную версию.

— На спутниковом снимке нет ни одной спортивной разметки, — сказал Рустам с той занудной точностью, которая раздражала на работе, но здесь была бесценна. — Нет дорожек, нет построек, ничего, что указывало бы на активное использование территории. Просто лес. Огороженный лес размером с небольшой район города.

— А вот это уже, бля, интересно, — сказал Низо, впервые за вечер отложив сарказм в сторону. — Огороженный лес при интернате, не значащемся в официальном реестре, качающий терабайты шифрованных данных по ночам. Пацаны, я, конечно, люблю движуху, но это что-то из другой лиги совсем.

— Есть один способ узнать точно, что там, — сказал Лёха, оглядывая всех троих с азартом человека, соскучившегося по настоящему приключению. — Съездить и посмотреть своими глазами.

Глава 5. План под прикрытием рыбалки

— Съездить туда просто так, — сказал Рустам с сомнением, — означает нарваться на охрану закрытого объекта, которая наверняка не обрадуется четырем незнакомцам, разгуливающим у забора с явным интересом к внутренностям территории.

— А кто говорит просто так, — ухмыльнулся Низо, доставая из шкафа удочки с той поспешностью, с какой обычно доставал их только в сезон настоящего клева. — У нас неподалеку от этого леса, если верить карте, протекает вполне приличная речка. А что может быть более естественным поводом для четырех мужиков ошиваться в лесу с рюкзаками, чем рыбалка?

— Гениально в своей простоте, — признал Лёха. — Хотя должен заметить, я последний раз держал удочку классе в седьмом.

— Значит, будешь держать сеть с закуской и следить за угольками, — отрезал Низо. — Главное — легенда прикрытия, а не реальные рыбацкие навыки.

Рустам, все еще сомневающийся, придвинул к себе карту снова.

— Если мы действительно поедем, — сказал он, — нужно спланировать маршрут так, чтобы наше приближение к забору выглядело абсолютно случайным. Никаких прямых подходов, никаких вопросов местным жителям про интернат. Обычные рыбаки не интересуются соседними учреждениями.

— О, наконец-то дело говоришь, а не только придираешься к чужим роутерам, — фыркнул Низо, но в голосе его прозвучало неподдельное уважение.

Я слушал их план, чувствуя себя одновременно на своем месте и совершенно не в своей тарелке — тысячи лет опыта в интригах, переговорах и разоблачении заговоров вселенского масштаба, и вот я сижу на кухне у старого друга, слушая, как трое обычных парней планируют вылазку к подозрительному забору под видом рыбалки, будто это самое естественное занятие на свете.

— Когда едем? — спросил я.

— Завтра с утра, — сказал Низо. — Чем раньше, тем меньше шансов, что кто-то заметит закономерность между странным трафиком и внезапным визитом любопытных технарей.

— Погоди, — вмешался Лёха с внезапной серьезностью, — а если там действительно что-то серьезное? Не просто утечка данных, а что-то похуже?

Все посмотрели на меня — не потому, что знали правду обо мне, а просто потому, что за годы дружбы я как-то незаметно стал тем, к кому обращались в моменты, требующие спокойной уверенности.

— Тогда, — сказал я, — разберемся по ситуации. Как обычно.

Глава 6. Дорога к лесу

Дорога заняла три часа — достаточно, чтобы Низо успел рассказать историю про самый нелепый улов в своей жизни, Лёха — процитировать наизусть добрый десяток древних форумных баталий, а Рустам — трижды пожаловаться на то, что навигатор проложил маршрут не по кратчайшему пути, что было объективно верно, но никого, кроме него самого, не волновало.

— Слушай, — сказал Низо, когда мы наконец свернули с трассы на грунтовку, ведущую к лесу, — а ты как вообще? Последний месяц какой-то странный. То пропадаешь на недели, то появляешься уставший, будто с войны вернулся.

Вопрос застал меня врасплох — не своей неожиданностью, а тем, насколько точно он описывал реальность, о которой я не мог рассказать.

— Работа, — сказал я, выбирая максимально расплывчатую версию правды. — Реорганизация на нескольких объектах, конфликты с руководством, разбирательства. Ты не представляешь, сколько бюрократии в этом всем.

— О, поверь, представляю, — вздохнул Рустам с заднего сиденья. — У меня на прошлой неделе аудит был по всей серверной инфраструктуре, три дня заполнял отчеты, которые никто никогда не прочитает.

— Видишь, — сказал я, испытывая странное облегчение от того, что даже человеческая бюрократия способна служить убедительным прикрытием для демонической. — Везде одно и то же.

Машина остановилась на небольшой поляне у реки, достаточно далеко от забора, чтобы не вызывать подозрений, но достаточно близко, чтобы при желании дойти пешком за двадцать минут.

— Ладно, — сказал Лёха, вылезая из машины и разминая затекшие ноги, — раскидываем снасти для вида, оставляем кого-то на хозяйстве, остальные идут на разведку.

— Я останусь, — вызвался Рустам неожиданно быстро. — У меня, если честно, ботинки не для лесных прогулок, а вот костер разжечь и снасти проверить — это я умею.

— Скучный ты человек, Рустам, — беззлобно проворчал Низо, но спорить не стал. — Ладно, тогда мы втроем идем смотреть, что там за забор такой интересный.

Мы двинулись через лес в сторону, где по данным карты должна была начинаться территория интерната, и с каждым шагом я все отчетливее чувствовал то самое покалывание в загривке, которое тысячелетиями служило мне безошибочным индикатором приближения к чему-то, выходящему за рамки обычной человеческой реальности.

Глава 7. У забора

Забор, когда мы наконец подошли достаточно близко, оказался куда внушительнее, чем можно было предположить по спутниковому снимку — высокий, увенчанный камерами через равные промежутки, с той аккуратностью монтажа, которая выдавала серьезное финансирование, несовместимое с обычным сельским интернатом.

— Ни одной таблички, — прошептал Лёха, разглядывая ограждение. — Ни названия учреждения, ни предупреждающих знаков, ничего. Как будто забор существует, а объект внутри — секрет даже для случайного прохожего.

— Тихо, — сказал Низо, поднимая руку. — Слышите?

Мы прислушались. Сквозь шум леса пробивался отдаленный, ритмичный звук — что-то среднее между строевой командой и детским хоровым пением, доносившееся откуда-то из глубины огороженной территории.

— Дети, — сказал я тихо, чувствуя, как внутри нарастает тревога совершенно нового качества, не связанная ни с демонами, ни с ангелами, а с чем-то куда более приземленным и от этого более пугающим. — Там дети.

Мы подобрались еще ближе, насколько позволяла осторожность, и сквозь просвет между деревьями наконец разглядели часть внутренней территории — не спортивную площадку, не учебный корпус в привычном понимании, а нечто похожее на полосу препятствий военного образца, по которой цепочкой двигались дети — на вид не старше десяти лет, — под руководством взрослых инструкторов в форме без знаков различия.

— Это что за хрень, — прошептал Низо, и впервые за весь день в его голосе не было ни капли привычного сарказма. — Военная подготовка для малолеток?

— Не похоже на обычную военную подготовку, — сказал Лёха, приглядываясь внимательнее. — Слишком системно, слишком отработано. Смотрите, как они двигаются — синхронно, без паники, будто это для них абсолютно нормальная часть дня.

Я смотрел на детей, преодолевающих полосу препятствий с той спокойной, отработанной решимостью, которая у взрослых людей появляется только после десятилетий тренировок, и чувствовал, как внутри складывается картина, слишком похожая на то, о чем я задумывался несколько недель назад в разговоре с самим собой, — идея настолько абсурдная, что я даже не решался озвучить ее вслух своим человеческим друзьям.

— Нужно уходить, — сказал я наконец. — Прямо сейчас. Пока нас не заметили.

Глава 8. Задержание

Уйти незамеченными не получилось — то ли камеры среагировали на движение раньше, чем мы рассчитывали, то ли территория была оборудована сенсорами, невидимыми для непрофессионального взгляда, но не успели мы отойти от забора и на сотню метров, как из леса появились двое в той же форме без знаков различия, что и инструкторы внутри, с той методичной уверенностью, которая исключала любую случайность в их появлении.

— Стоять, — сказал один из них ровным, лишенным всякой агрессии голосом, который почему-то пугал сильнее, чем откровенная угроза. — Документы.

Низо, у которого сарказм включался инстинктивно в любой стрессовой ситуации, попытался разыграть карту невинных рыбаков.

— Мужики, мы рыбу ловим, вот, снасти, — начал он, но осекся, встретив взгляд второго охранника — не враждебный, а какой-то профессионально безразличный, будто он видел подобные оправдания сотни раз и заранее знал, что они не сработают.

— Территория закрытого объекта начинается за двести метров отсюда, — сказал первый охранник. — Ваше присутствие в этой зоне зафиксировано системой наблюдения одиннадцать минут назад. Пройдемте для проверки.

— На каком основании? — спросил Лёха, стараясь придать голосу твердость, которой явно не хватало его коленям, судя по легкой дрожи.

— На основании режима секретности объекта государственного значения, — ответил охранник тем же безэмоциональным тоном. — Пройдемте.

Спорить дальше не имело смысла — и хотя тысячелетний инстинкт правителя преисподней подсказывал мне десяток способов разрешить ситуацию силой, я понимал, что применение любых нечеловеческих способностей на глазах у Низо и Лёхи создаст проблему куда серьезнее временного задержания.

Нас провели через неприметную калитку в заборе — ту самую, что на спутниковом снимке выглядела просто частью ограждения, — и повели по территории мимо той самой полосы препятствий, где дети, не обращая на нас никакого внимания, продолжали свои упражнения с той же отработанной синхронностью.

— Куда нас ведут? — спросил Низо тихо, впервые за день выглядевший по-настоящему встревоженным.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но, судя по масштабу секретности, туда, где нам наконец объяснят, что здесь происходит на самом деле.

Глава 9. Кабинет без вывески

Кабинет, куда нас в итоге привели, находился в подземном уровне здания, о существовании которого невозможно было догадаться по скромному наземному фасаду интерната, — просторное помещение с современным оборудованием, разительно контрастирующим с образом захолустного учебного заведения, которое объект изображал для внешнего мира.

За столом сидела женщина средних лет, в строгом костюме, без каких-либо знаков отличия, которая жестом предложила нам сесть с той же безэмоциональной вежливостью, что и охранники у забора.

— Меня зовут Валентина Сергеевна, — сказала она, — я курирую данный объект. Прежде чем мы продолжим разговор, хочу понять — что именно привело сюда четверых мужчин, один из которых, — она бросила взгляд на экран, где, судя по всему, отображались данные о нашей группе, — работает системным администратором в компании-провайдере, обслуживающей нашу сетевую инфраструктуру.

Низо побледнел, поняв, что легенда про рыбалку разбилась о тот факт, что его профессиональная принадлежность оказалась известна раньше, чем он успел ее скрыть.

— Мы правда просто рыбачили, — попытался вставить Лёха без особой убедительности.

— Аномальный сетевой трафик с этого объекта был замечен и исследован именно с рабочего места вашего друга, — сказала Валентина Сергеевна, не меняя тона. — Совпадение визита рыбаков именно к этому участку леса, именно после этого исследования, статистически маловероятно.

— Хорошо, — сказал я, решив, что дальнейшее отрицание очевидного только затянет и без того напряженный разговор. — Мы заметили странности и решили проверить лично. Что здесь происходит на самом деле?

Валентина Сергеевна долго смотрела на меня — тем изучающим взглядом, каким смотрят люди, привыкшие оценивать собеседника не по словам, а по чему-то менее очевидному, — и наконец сказала фразу, от которой у меня внутри похолодело сильнее, чем от появления любого демона за последние месяцы:

— Прежде чем я отвечу, господин Кирилл, объясните мне одну вещь. Почему ваш биометрический профиль, снятый камерами у забора одиннадцать минут назад, не совпадает ни с одной известной науке моделью человеческой физиологии?

Глава 10. Часть правды

Молчание, повисшее в кабинете после этого вопроса, было тяжелее любого демонического откровения последних месяцев — потому что впервые за долгое время правда о моей истинной природе прозвучала не от союзника, не от врага из потустороннего мира, а от обычной с виду человеческой женщины в строгом костюме, курирующей секретный государственный объект.

— Это долгая история, — сказал я осторожно, покосившись на побледневших Низо и Лёху, для которых происходящее явно перестало укладываться в рамки даже самых смелых теорий заговора.

— У меня есть время, — сказала Валентина Сергеевна, откидываясь в кресле с той же невозмутимостью. — И, честно говоря, определенный профессиональный интерес. За двадцать лет курирования этого объекта я повидала многое, но аномалия вашего уровня встречается впервые.

— Погодите, — не выдержал Низо, — какая, к черту, биометрия, о чем вообще речь?

Валентина Сергеевна перевела взгляд на него.

— Возможно, вам стоит для начала объяснить друзьям то, что вы, судя по вашему замешательству, до сих пор от них скрывали, — сказала она мне. — А затем я, в свою очередь, объясню вам, что происходит на этом объекте, поскольку подозреваю, что наши истории могут оказаться связаны теснее, чем кажется на первый взгляд.

Я посмотрел на Низо, Лёху, представил себе выражение их лиц через минуту, и подумал, что тысячелетия дипломатических переговоров с ангелами и демонами не подготовили меня к разговору, который предстоял сейчас.

— Ладно, — сказал я. — Короткая версия. Я не совсем человек. Точнее, совсем не человек, а древнее существо, которое последние несколько месяцев разгребает последствия государственного переворота в измерении, о существовании которого большинство людей даже не подозревает.

— Пиздец, — резюмировал Низо после долгой паузы, выразив словом всю гамму чувств куда точнее любого развернутого монолога.

— Согласна с формулировкой, — неожиданно сказала Валентина Сергеевна, и впервые за разговор в ее голосе прозвучало нечто похожее на сухую иронию. — Потому что то, что я собираюсь рассказать вам об этом объекте, укладывается в ту же категорию.

Глава 11. Кузница

— Этот объект, — начала Валентина Сергеевна, — официально не существует ни в одном открытом реестре министерства образования по одной простой причине: то, чем мы здесь занимаемся, невозможно объяснить в рамках стандартной образовательной программы.

Она развернула на экране схему — не учебный план, а нечто похожее на многолетнюю программу тренировки, начинающуюся с младенческого возраста и растянутую на добрых пятнадцать лет.

— Дети, которых вы видели на полосе препятствий, — продолжила она, — с рождения проходят через контролируемую систему трудностей. Не жестокость ради жестокости — точно откалиброванный уровень испытаний, лишений, конкуренции, ответственности, растущий вместе с ребенком. Цель — вырастить взрослых, способных ценить простые радости жизни с такой глубиной, какая недоступна людям, никогда не знавшим настоящих трудностей.

— Звучит как какая-то секта, — не сдержался Лёха.

— Звучит, — согласилась Валентина Сергеевна, — но результат отличается от любой секты кардинально. Выпускники этой программы не становятся фанатиками или зомбированными последователями. Они становятся, по всем психометрическим показателям, самыми психологически устойчивыми и осознанно счастливыми людьми на планете. Мы отслеживаем их дальнейшую жизнь десятилетиями. Ни одного случая рецидива травмы, депрессии или психологического срыва.

— Как такое вообще возможно? — спросил я, уже подозревая ответ, но нуждаясь в подтверждении.

— Потому что, — сказала она, — на выходе из программы, во взрослом возрасте, каждый выпускник проходит процедуру, которую мы называем переходом. Не стирание памяти — ничего настолько негуманного. Мы разделяем воспоминание и его эмоциональный заряд. Человек помнит все, что пережил здесь, до мельчайших деталей. Но травматический аспект этой памяти нейтрализован — не спрятан, не подавлен, а именно снят, как снимают заряд со взрывоопасного устройства, оставляя саму конструкцию нетронутой для изучения.

Я почувствовал, как внутри что-то холодеет — не от ужаса, а от узнавания идеи, слишком похожей на ту, что я сам обдумывал недавно, будто кто-то подслушал мои размышления и воплотил их в жизнь задолго до того, как я успел их сформулировать вслух.

— Кто разработал эту технологию перехода? — спросил я тихо.

Валентина Сергеевна посмотрела на меня с тем же изучающим прищуром, что и в начале разговора.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Официально — засекреченный научный коллектив под патронажем государства. Неофициально, — она сделала паузу, — документация, лежащая в основе всей программы, была передана нашему учреждению анонимно, восемнадцать лет назад, вместе с суммой финансирования, происхождение которой не удалось отследить ни одному аудитору за все эти годы.

Глава 12. Знакомый почерк

— Покажите мне документацию, — сказал я, чувствуя, как узнавание, зародившееся минуту назад, перерастает в нечто более конкретное и от этого еще более тревожное.

Валентина Сергеевна, поколебавшись, все же вывела на экран скан оригинального документа — пожелтевшую от времени бумагу, испещренную формулами и схемами, написанными от руки почерком, идеально ровным, почти каллиграфическим, лишенным всякой индивидуальности, свойственной обычному человеческому письму.

В нижнем углу документа, там, где обычно ставится подпись автора, красовался небольшой, почти незаметный символ.

Перевернутый глаз в треугольнике.

— Твою мать, — тихо произнес Низо, единственный из присутствующих, кто не знал контекста символа, но безошибочно считал по нашим лицам, что увидел он нечто действительно важное.

— Вы знаете этот знак, — не спросила, а констатировала Валентина Сергеевна, внимательно наблюдая за нашей реакцией.

— Знаю, — сказал я медленно. — Существо, оставившее эту подпись, называет себя Разиэль. Изучает падение и устройство иерархических систем на протяжении тысячелетий. Мы столкнулись с ним несколько месяцев назад в совершенно другом контексте.

— Значит, — сказала Валентина Сергеевна, и впервые за весь разговор в ее профессионально спокойном голосе прозвучало нечто похожее на настоящую тревогу, — вся эта программа, вся эта кузница, как вы ее назвали, растившая уже третье поколение самых психологически устойчивых людей на планете, была не государственным экспериментом ради всеобщего блага, как нас уверяли восемнадцать лет назад.

— А очередным полигоном для наблюдений, — закончил я за нее. — Разиэля интересует не образование и не благополучие детей. Его интересует, при каких условиях человеческая система способна производить максимально устойчивых к давлению индивидов, и, подозреваю, зачем ему может понадобиться целое поколение таких людей.

Лёха, до этого молчавший, вдруг подал голос с интонацией человека, которому только что открылась картина куда мрачнее, чем он был готов принять.

— Погодите, — сказал он. — Если этот, как его, Разиэль, разрабатывает армию психологически несокрушимых людей уже восемнадцать лет... то для чего, блин, ему могла понадобиться такая армия?

Вопрос повис в воздухе кабинета без вывески, и я, тысячелетний правитель преисподней, привыкший знать ответы на большинство вопросов мироздания, впервые за долгое время не имел ни малейшего понятия, что сказать.

Глава 13. Нестыковка

Пока Валентина Сергеевна говорила, я слушал не только слова — тысячелетия существования рядом со смертью, душами и переходами между состояниями бытия выработали во мне чувствительность, которую невозможно обмануть одной только убедительной речью.

И в ее объяснении что-то не сходилось.

— Покажите мне запись самого перехода, — сказал я, прерывая ее на середине фразы о статистике психологической устойчивости выпускников. — Не описание процедуры. Саму запись.

Валентина Сергеевна впервые за разговор замялась.

— Записи перехода строго засекречены даже для внутреннего персонала объекта, — сказала она. — Я курирую программу восемнадцать лет и видела саму процедуру лишь однажды, на этапе вступления в должность, в ознакомительных целях.

— И что вы увидели?

— Ребенка, — сказала она медленно, будто впервые за долгое время заставляла себя вспомнить детали, а не отрепетированную версию для отчетов, — которого поместили в специальную камеру. Показатели жизнедеятельности на мониторах остановились. Персонал зафиксировал это как успешное завершение перехода. Через некоторое время меня заверили, что тот же ребенок, уже взрослым, живет полноценной счастливой жизнью где-то в системе.

— Показатели жизнедеятельности остановились, — медленно повторил я. — Валентина Сергеевна, вы сейчас описали не медицинскую процедуру снятия эмоционального заряда. Вы описали смерть.

В комнате повисла тишина, в которой было слышно, как Низо сглотнул — судя по звуку, впервые за вечер по-настоящему испугавшись, а не просто удивившись.

— Формулировка «переход», — сказала Валентина Сергеевна, и голос ее впервые за весь разговор дрогнул, — использовалась именно потому, что термин «смерть» показался бы... контрпродуктивным для морального духа персонала объекта.

— Покажите мне полную документацию, — сказал я. — Не адаптированную версию для кураторов. Оригинал.

Глава 14. Настоящий протокол

Оригинальная документация, которую Валентина Сергеевна извлекла из архива, доступ к которому, по ее собственному признанию, у нее был, но которым она никогда прежде не пользовалась, оказалась написана тем же ровным, лишенным индивидуальности почерком, что и первый документ, — только на этот раз без единой попытки смягчить формулировки для стороннего читателя.

— Объект программы, — прочитал я вслух, чувствуя, как каждое слово оседает внутри тяжелее предыдущего, — по достижении пятнадцати лет подвергается контролируемому прекращению биологических функций в присутствии группы сверстников, для закрепления у наблюдающих принятия конечности и ценности момента. Процедура именуется «отключением от системы».

— Присутствие сверстников, — прошептал Лёха, до этого молча слушавший. — Они заставляют детей смотреть, как умирают их друзья?

— Читай дальше, — сказала Валентина Сергеевна тихо, и в ее голосе прозвучало то, чего я не слышал за весь разговор прежде, — неподдельный, растущий ужас человека, обнаружившего, что посвятил восемнадцать лет жизни системе, которую сам никогда до конца не понимал.

Я продолжил.

— После прекращения функций объект переносится в систему возрождения, — я запнулся на этом слове, — где происходит полная деструкция накопленной памяти без остатка. Личность формируется заново с чистого листа в условиях, определяемых как утопические. Однако, — я сделал паузу, дочитывая абзац до конца, — эмоциональный опыт лишений, накопленный за пятнадцать лет тренировочной фазы, не уничтожается вместе с памятью, а фиксируется на уровне, определяемом авторами документа как доклеточный, обеспечивая устойчивый фоновый аффект тоски, голода, одиночества и невостребованности, служащий постоянным контрастным фоном для последующих переживаний счастья.

Рустам, обычно невозмутимый до автоматизма, вдруг издал звук, похожий на сдавленный кашель.

— То есть, — сказал он, — они не просто убивают детей и стирают память. Они специально вшивают боль на уровне, недоступном сознанию, чтобы человек всю оставшуюся жизнь был счастлив от того, чего сам не понимает.

Глава 15. Реакция

— Это не то, что мне рассказывали при вступлении в должность, — сказала Валентина Сергеевна, и я впервые увидел, как профессиональная невозмутимость, державшая ее все эти годы, окончательно рассыпается. — Мне говорили о процедуре снятия эмоционального заряда. Мягкой, гуманной технологии. Я верила в это восемнадцать лет. Я лично утверждала списки детей для перехода, будучи убеждена, что отправляю их к новой, лучшей жизни, а не...

Она не договорила.

— Не убиваете их, стирая при этом все, чем они были, ради того, чтобы их будущая версия испытывала беспричинную благодарность за простой хлеб, — закончил за нее Низо, и впервые за весь вечер в его голосе не было ни капли привычного сарказма, только глухая, неприкрытая ярость.

— Кто санкционировал эту формулировку документа? — спросил я, хотя уже знал ответ, потому что перевернутый глаз в треугольнике внизу оригинального протокола смотрел на меня с той же холодной академической отстраненностью, что и во время нашего разговора на конференции.

— Разиэль, — подтвердила Валентина Сергеевна очевидное. — Но, судя по вашей реакции, вы понимаете природу этого имени лучше, чем я когда-либо смогу.

— Разиэль изучает падение систем, — сказал я медленно, складывая в голове мозаику, которая теперь выглядела куда мрачнее любых политических интриг преисподней. — Ему было интересно не просто, выживет ли человеческая психика под давлением. Ему было интересно, можно ли произвести счастье как товар, полностью отделив его от источника, лишив человека даже теоретической возможности осознать цену, которую он заплатил.

— Это чудовищно, — сказал Лёха тихо.

— Это, — сказал я, — эксперимент существа, для которого этика — это переменная, а не ограничение. И мы только что нашли, возможно, самое масштабное из всех его исследований за последние тысячелетия.

Валентина Сергеевна смотрела на нас — четверых мужчин, один из которых оказался древним демоническим существом, а трое других были обычными людьми, случайно наткнувшимися на правду, которую, по всей видимости, не должны были узнать никогда, — и на ее лице отражалось то же самое чувство, которое я сам испытывал последние несколько минут: абсолютная, ничем не смягченная тошнота от масштаба содеянного.

Глава 16. Что делать с правдой

— Сколько детей уже прошло через переход за все время существования программы? — спросил я, хотя часть меня боялась услышать ответ.

— Три полных цикла, — сказала Валентина Сергеевна, листая документы дрожащими руками. — Первый выпуск сейчас в возрасте примерно тридцати трех лет. Второй — около двадцати шести. Третий цикл детей находится в процессе тренировочной фазы прямо сейчас, за этими стенами.

— То есть где-то в мире, — медленно произнес Рустам, — ходят взрослые люди, искренне уверенные, что они самые счастливые люди на свете, не подозревая, что их благополучие построено на смерти их собственного детского «я» и на боли, зашитой в них глубже, чем любая память.

— И новый цикл, — добавил Низо, — прямо сейчас проходит через ту же полосу препятствий, которую мы видели за забором. Дети, которым осталось меньше пятнадцати лет до того, как их «отключат от системы».

Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее любой из тех, что я испытывал за последние месяцы демонической политики, — потому что впервые за долгое время дело касалось не тронов, не переворотов и не абстрактного баланса вселенной, а конкретных детей, доигрывающих сейчас свои последние годы жизни в неведении о том, что их ждет.

— Нужно остановить текущий цикл, — сказал я. — Немедленно.

— Это невозможно сделать в одиночку, — сказала Валентина Сергеевна, и, к моему удивлению, в ее голосе прозвучала не покорность, а решимость человека, только что нашедшего цель, ради которой стоит рискнуть всем, что он строил восемнадцать лет. — Программа защищена на уровне, недоступном моим полномочиям. Но у меня есть доступ к документации, а у вас, судя по всему, есть связи в местах, о существовании которых я до сегодняшнего дня даже не подозревала.

— У меня есть коалиция, — сказал я, впервые за вечер позволив себе слабую, невеселую улыбку. — Ангел, юрист-демон, специализирующийся на бюрократических лазейках, и казначей, способный найти любые скрытые деньги. Против программы, финансируемой существом, изучающим падение систем, это, возможно, ровно то, что нужно.

— Тогда, — сказала Валентина Сергеевна, закрывая папку с решимостью человека, сжигающего мосты, — с чего начнем?

— С того, — сказал я, глядя в окно кабинета, за которым где-то в темноте леса продолжали свою тренировку ничего не подозревающие дети, — что я наконец познакомлю вас всех с остальной частью моей крайне странной жизни.