Люська

Глава 1

1

У вора – фомка, у водилы-дальнобоя – монтировка, у неё – крюк. Гнутый рыболовным крючком кусок стальной проволоки со скрученным в кольцо основанием-держаком. Таким острым крюком удобно и легко орудовать в мусорном баке. Чего надо – подцепить. Чего лишнее – в сторону отбросить. Пивную жестянку, пластиковую бутылку или плотный кусок картона на него наколоть – плевое дело: что прожорливого азовского бычка на привязанную к пальцу бечеву с хвостиком креветки на открытой английской булавке. И от бродячих собак крюком отмахиваться удобно.

Сперва она таилась от соседей. Подкрадывалась к бакам ближе к полуночи или в рассветные часы, задолго до того, как дворники начинали мести дворы. Шарахалась в сторону от звука чужих шагов или мелькнувших вдали силуэтов. Выхватывала из смердящей груды то, что поближе, совала торопливо, не глядя, в предательски хрустящий пакет и мчалась домой. Мыслимо ли иначе в тесно набитом жильцами панельном колодце облупленных пятиэтажек, тех, что подслеповатым оконными проемами долгие годы со старческим любопытством вглядываются друг в друга?! Разменять седьмой десяток и теперь рыться на виду у всех в соседских отбросах? Стыдно!

– Ты, Люська, складывай купюрки аккуратненько. Коричневые рублевые с шахтером – к шахтерам, в отдельную стопочку, зелененькие трёшки, с солдатом, – к солдатикам, синие, которые с летчиком, – к летчикам. И червонцы тоже отдельно. Серые с единичкой особо, красные с троечкой – к красным, зеленые с пятеркой – к зеленым. А черные с десяткой, если попадутся, сразу мне отдавай. Ты понимаешь?

Мама разговаривает с ней, как с маленькой. Или как с бабушкой Ниной, которая давно уже не встает с кушетки в углу за занавеской и капризничает, когда мама пытается ее накормить жидкой кашей.

– Конечно понимаю. Я же не маленькая!

Мама вздыхает и склоняется над неопрятной, мятой грудой денег на круглом фанерном столе под кадящей с низкого потолка «летучей мышью». У мамы грубый серый пиджак, перешитый из трофейного шинельного сукна, и тусклая серебряная медаль за партизанскую доблесть. Её потому и назначили директором в коммерческий магазин.

В комммерческом – совсем не так, как в пайковом. Все есть. Без карточек и талонов. И всего вдосталь. Сюда даже сам городской партийный секретарь порой заглядывает. Улыбчивый, чернявый. Когда в простецкой кепке, драповом пальто, кургузом пиджаке и светлой рубахе в тонкую полоску с клетчатым шерстяным галстуком. А когда – в мерлушковой папахе, бурках, белых, ленд-лизовских (Люська знает что это за штука – «ленд-лиз» – у них в землянке под хозяйственные нужды жестяной цилиндр от союзнического сухого яичного порошка имеется) и в генеральском мундире с рядами орденских планок. Представительный мужчина, так, вздыхая, мама говорит, солидный. Хотя, шепчутся, возле своего дома, во дворе самолично голубятню соорудил и с соседскими мальцами гоняет сизарей. А с их отцами тут же во дворе иногда шары на биллиарде катает. В американку. Чудной! Раз Люську конфеткой-подушечкой «Клубника со сливками» угостил. И ласково по волосам погладил. У него, мама говорила, тоже дочка. Галочка.

От изобилия на прилавках у Люськи разбегаются глаза и текут слюнки. Сахар-рафинад колотый, конфеты, глазированные в шоколаде, печенье «Рот-Фронт» из муки высшего сорта и настоящий грузинский черный байховый чай. А еще макароны, крупы, хлеб пшеничный и ржаной, и даже, тающие на языке, ванильные сухарики с изюмом. Имеются и вовсе сказочные яства: колбаса полукопчёная «Краковская», вареная колбаса «Особая», сосиски «Русские», сыр «Советский» экстра, масло подсолнечное в бутылках и сливочное – несоленое в коробках и топленое в бочонках. И для мужчин особо – водка и папиросы в пачках со скачущим всадником на фоне голубых гор. Только и цены на все это великолепие – немалые. Люськиной маме – даром что директор – не по карману. Хотя денег, вон, гляди, – целая груда.

Магазин допоздна работает. А кассу лишь поутру забирают. Деньги ведь пачками под счет да под опись сдавать полагается. А до той поры в холщовую сумку с пломбой складывать и в железном ящике хранить. Мама оставлять выручку в магазине опасается. Потому и носят они с Люськой её в потертом довоенном саквояже и брезентовом наплечном мешке к себе в землянку на Южный поселок. Там Люська мятые денежные купюры по достоинству в стопки раскладывает. А мама считает, полосками из оберточной бумаги перекладывает и в сумку под пломбу складывает. Сумку на ночь они под общую подушку кладут. А под дощатый топчан, на котором вместе спят – топор-колун. От лихих людей. На всякий случай.

2

Стыдно-то стыдно, только, сколько не таись, все одно соседи прознают. Особенно, которые рядышком. В подъезде да на лестничной клетке. Кто – сторониться стал, демонстративно принюхиваясь. Кто, ускоряя шаг, пробегает мимо при встречах на лестнице. Бормочет недовольно, себе под нос, то ли приветствие, то ли ругательство. А бывший футболист Сережа, что из двушки напротив и его приятель Леха из угловой, пролетом выше, надумали у её двери оставлять пакеты с порожними пивными бутылками. Леха с женой Наташей регулярно по вечерам собаку выгуливают. После прогулки домой не торопятся. Сидят себе на лавочке у подъезда. Покуривают. Пиво из бутылок неторопливо потягивают. Орешками солёными или сухой рыбкой закусывают. И Сережа, возвращаясь с работы, частенько к ним подсаживается. Хорошо сидят, тихо. Не сквернословят. Не мусорят. А как закончат, рыбью шелуху да сигаретные бычки – в мусорное ведро у лавочки, а пустые бутылки, сколько бы ни было, – всегда ей, Люське. В чистом магазинном пакете. Прямо под дверь.

Когда на далекой Ангаре объявили ударную комсомольскую стройку – Люська тоже поехала. А как иначе? Кому, как ни молодежи строить коммунизм?! Она – секретарь училищной комсомольской первички. Спортсменка. К нагрузкам и лишениям привычная. Да и двадцать скоро – давно пора выбираться из-под маминой опеки! Кроме того – уж больно название будущей гидростанции понравилось: Братская! И города, в котором молодым строителям жить – Братск!

Оказалось, кинохроника и газетные передовицы далеко не всю правду об огромной планете Братскгэсстроя стране рассказывали.

Да, Люська помнит, – и радость была неподдельная, и энтузиазм, и задор, и вера в себя. Но может быть, не всё операторы захотели видеть, а газетчики, может, и увидели, да описать не сумели?! Проплешины вечной мерзлоты в тайге. Рои жрущей человека поедом мошки. Армейские, каркасно-засыпные, продуваемые ветром, палатки на три десятка девчонок в окружении мужских палаток. Общие дощатые вонючие сортиры. Людей в замызганных телогрейках, спящих вповалку на дощатых полах недостроенных общежитий. Тесные комнатки-клетушки рабочих поселков с чадными печурками и нарами в три этажа. Хронический недостаток строительной техники. Перманентная «туфта» в речах, отчетах, нарядах и накладных. Траншеи, пробитые взрывчаткой в промерзшем грунте. Котлованы, выкопанные вручную. Смешавшиеся в одну буйную, порой неуправляемую, массу вчерашние пай-мальчики комсомольцы, демобилизованные солдаты, моряки-тихоокеанцы и расконвоированные зэки. Беспробудное пьянство, привычный бытовой сифилис, блатная «феня» и повседневная пьяная поножовщина. Бесконечные очереди в магазинчиках за скудной едой, вечные консервы, промерзшие посылки с фруктами с «материка». Дрянное мясо и обыденные овощи лишь от «завоза» до «завоза». И конечно, сизовато-синие брикеты замерзшего молока в авоське за окном, от которых рубили осколки, чтобы приготовить кашу.

Люську кладовщицей назначили. Важная должность. И материально ответственная! Ценности большие за ней числились: огромные тюки с рабочей спецодеждой. Здесь и куртки с брюками хлопчатобумажные на утепляющей прокладке. И костюмы брезентовые и прорезиненные. И плащи брезентовые. И такие же комбинезоны. И полукомбинезоны. И куртки для защиты от пониженных температур с пристегивающейся утепляющей прокладкой, меховым воротником, ветрозащитным клапаном и капюшоном. И овчинные полушубки. И рукавицы – комбинированные, брезентовые и меховые. И шапки-ушанки. И белье нательное. И портянки хлопчатобумажные и суконные. А ещё ботинки кожаные, сапоги резиновые и валенки. И строительные каски. И подшлемники хлопковые утепленные. И перчатки кожаные и резиновые диэлектрические. Много всего – разве сразу упомнишь!

Её, одежду эту, рассортировать полагалось, и выдавать работягам под личную роспись в «амбарной» книге по предоставленным заявкам в положенный срок да в соответствии с предусмотренными типовыми отраслевыми нормами – так затертая брошюра называлась, что досталась Люське от предшественницы.

Передавая дела, предшественница, бойкая девица, лет на десять старше Люськи, в туфлях на высоком каблуке, пышной юбке, обтягивающей грудь яркой, в тон помаде, водолазке под овчинным жилетом-телогрейкой с рыжевато-блондиновыми пергидрольными кудряшками перманента и объемным полусферическим начесом на макушке, поучала:

– Ты, Люсь, самое главное-то в новой должности усвоила?

– Конечно! Заявки в срок обеспечивать?!

– Правильно, – девица, пряча улыбку, деланно хмурила черные стрелки выщипанных бровей. – А еще?

– Порядок на стеллажах поддерживать. В номенклатуре не путаться.

– Тоже верно. Продолжай.

– Документацию правильно вести, недостачи не допускать.

– Само-собой. Только все это не главное. Главнее, милая, себя правильно поставить. С первого же дня. И перед начальством. И перед работягами. Значимость свою показать. И незаменимость. А ещё главнее этого – правильно и удачно выйти замуж. Как можно быстрее.

– ?!

– А чему ты удивляешься?! Ты же, я справки наводила, у нас девица свободная. На выданье, можно сказать. А вокруг – тайга и сплошные мужчины. И если приглядеться внимательно – порой вполне достойные. Главное – с ценой не продешевить. Товар-то отменный! – она придирчиво окинула Люську взглядом. – Талия тонкая. Грудь высокая. Плечи – покатые. Бедра – пышные. Европейский шик. Можешь мне поверить на слово.

– Глупости это всё, – смутилась Люська.

– И вовсе нет! Не глупости. Клеиться многие начнут. Вот тут мои советы и вспомнишь. Любовь, или, как говорят французы, – лямур – как жар в буржуйке: дело ненадежное. Подул сильнее ветерок – и выдуло до тла. В таком деле точный расчет нужен, трезвый ум и холодное сердце. Как у Железного Феликса!

– Это которого?

– Дзержинского. Феликса Эдмундовича. Ну да бог с ним, с пламенным борцом, не о нем речь. Я тебе так скажу: работяг отметай сразу: пьяная рвань – уровень недостойный, ниже плинтуса. Молодые и спортивные итээровцы – хороши лишь в компании: песни под гитару, танцульки, стишки Щипачёва под звездным небом. Опять же – конфетки «Мишка на Севере», шоколад «Спартак», коньяк «Арарат» и даже шампанское брют. Но для семейной жизни категорически не годятся – тут же сбросят на тебя стирки-готовки да детей сопливых и будут сутками пропадать на работе, возводить голубые города. До большого начальства тебе вовек не добраться, да у них и жены имеются – им так по партийной лини полагается. А вот к низовым партийным или комсомольским секретарям, из тех, кто помоложе да побойчее, – приглядись. Такие – и сами со временем в солидное кресло сядут, и спутницу по совместной борьбе за дело победы коммунизма не забудут.

– Ну и язва же ты!

– Обычная житейская мудрость. Практические рассуждения, помноженные на марксистско-ленинскую диалектику. Слушай вердикт: страна семимильными шагами движется к победе коммунизма. В этой стремительной спешке к горизонту самого необходимого для жизни всегда будет не хватать. А потому – лучшей партией, кроме, конечно, КПСС, может стать снабженец. Лысоватый. Неухоженный. Пообтертый жизнью и бесконечными командировками, побитый наездами БХСС и выволочками начальства. С прободной язвой и приобретенным неврозом. Обаяй такого. Откорми сухариками, протертым супчиком, жидкой кашкой и паровыми котлетками. Создай ему уютное семейное гнездышко. И станешь настоящей Королевишной. Как в сказке Пушкина. Будет у тебя – и серебряное блюдечко, и наливное яблочко. И всё, что к ним полагается!

3.

Сортировать добычу из мусорного бака – дело не простое. У власти городской, к примеру, не получилось. Коммунальщики вбухали немалые деньжищи в решетчатые контейнеры с узкими отверстиями в разноцветных пластиковых крышках. Заперли крышки на замки. Наклеили на бока контейнеров яркие указатели «стекло», «пластик», «картон». А несознательные граждане по-прежнему мусорные пакеты с объедками и мятой тарой куда ни попадя суют. А то и рядом с контейнерами в кучи складывают. Это если мусора много, пакет объемный и в отверстие не проходит. А как пошла вскорости от таких контейнеров невыносимая вонь гниющих овощей и селедочных голов – их и вовсе убрали. Вывезли за ночь. Привезли новые. Металлические. На колесах. Сияющие на солнце свежей оцинковкой.

Тут уж гражданам полная свобода – кидай без разбора. Претензий не будет. Говорили, что теперь на загородных мусорных полигонах бездомные вручную отходы сортируют. Только у Люськи на этот счет законные сомнения имелись. Зачем, спрашивается, местным бездомным дальний мусорный полигон?

В заброшенных ларьках, посреди жилых кварталов, там, где раньше газетами торговали, теперь пункты приема вторсырья открылись. А в местах, где таких ларьков не имелось – расторопные ребята сгрузили с трейлеров синие киоски из гофрированного металла. Что-то наподобие морских или железнодорожных контейнеров. Только с вырезанными в гофре решетчатым окошком и крепкой дверью, которые тут же украсили красочными плакатами-самоклейками с видами принимаемого сырья и расценками. Так что теперь бездомному люду и напрягаться-то особо нет нужды: выбирай из ближайших баков сырье по списку на самоклейке и сноси в ближайший контейнер...

... Люська не переставала поражаться своеобразию сибирской зимы. И отношению к погоде местных старожилов. На термометре, что едва виднеется за изморозью оконного стекла, минус 35, а вокруг говорят: «сегодня тепло». Минус 30 – морозом не считается. Минус 25 – вовсе оттепель. А в минус восемнадцать расстегивают у ворота ватные телогрейки и сдвигают на затылок шапки-ушанки – «совсем Ташкент!».

А особенно Люську потрясло неизменное буйство красок восходящего и заходящего солнца. Появившись над таёжной просекой, солнце сначала было густо-малиновым, поднимаясь, раскалялось до ярко-красного, и лишь потом, уже добравшись до наивысшей точки, становилось ослепительно-желтым. И небо вокруг последовательно окрашивалось такими же цветами. А когда наступал вечер, и солнце клонилось к закату, желтизна его постепенно тускнела, как мамино старое обручальное кольцо, наливалась красным, постепенно багровела, а затем, словно застывала густеющим малиновым вареньем на донышке остывающей банки.

И почти всю зиму, над головой, в бесконечности небосвода, плескалась морозная синь-бирюза – бездонное море. А посреди этого моря, раскаленный шар – драгоценная розовая жемчужина – Солнце.

Море-бирюза лижет Солнце. Обжегшись, щедро брызжет кристаллами ледяной пены – искрящимся снежком. И такое кругом стоит сверкание, что буквально слепнешь. А дым из печной трубы в такую пору, как хвост уверенной в себе и вполне довольной кошки, – строго вертикален и пушист до невозможности.

А в сильные морозы, когда столбик термометра опускался до минус пятидесяти, всё тонуло в тумане и сквозь сизое с голубизной туманное молоко едва проглядывалось неподвижное солнце – огромный белый мерцающий диск, низко нависающий над покрытыми инеем деревьями. В такие дни на улицу нос страшно высунуть. Дух мгновенно захватывало от недостатка воздуха. Моментально смерзались ресницы. А покрытые многомесячными незаживающими трещинами губы и уже прихваченное морозцем лицо мог спасти только щедрый слой гусиного жира, присланного Люське по ее просьбе из дома.

Сегодня мороз очень сильный. А потому Люська в ватных штанах, теплой телогрейке и варежках. Только варежки у неё не шерстяные, а меховые: при такой низкой температуре в шерстяных – словно вовсе без варежек. Самое главное в сильный мороз – это чтобы руки были тёплыми. Тогда и всё тело можно отогреть. А вот руки сегодня Люське сохранить в тепле трудно. Даже в меховых варежках.

В поселке с утра ЧП. Вернее – с ночи. Глубинный насос, которым качают воду из скважины, уже давно держался из последних сил, что называется «на соплях», а ночью и вовсе остановился. На четыре часа, пока ремонтники пытались устранить поломку, котельные остались без воды. Пришлось срочно отключать котлы. И жилые дома оказались буквально заморожены: разводка и радиаторы лопнули – оставшаяся в системе вода за несколько часов остыла, замерзла и превратилась в лед. Конечно же, следом, замерзли и превратились в грязную коричневую глыбу сточные воды в неутепленном канализационном коллекторе. А ведь именно сегодня в поселок должно нагрянуть большое начальство – вот ведь какая печаль…