Люди и яблоки

Глава 1

ЛЮДИ И ЯБЛОКИ

Юрий Петрович появлялся на нашей улице крайне редко. Обычно забежит на пару минут, наскоро выпьет в ресторане у итальянцев чашку кофе без сахара, в нескольких словах расскажет, как у него дела, и быстрым шагом, слегка прихрамывая на измученную артритом ногу, пойдёт на автобусную остановку. Последние десять лет он заботливо ухаживал за престарелой матерью, которая в молодые годы многого натерпелась от своего непутёвого сына. А теперь он честно отдавал ей свой сыновний долг на зависть многим другим матерям, которые целыми днями ждут даже не помощи от родного ребёнка, а хотя бы один телефонный звонок, чтобы услышать самый родной голос. А те всё не звонят и не звонят…

Лет пятнадцать назад он работал в нашем ресторане, встречал и провожал гостей, рассаживал их за столами и следил, чтобы официанты расторопнее бегали по залу.

Он был из той старой гвардии работников, которые по одному только виду клиента могли определить, что тот из себя представляет и есть ли смысл пускать его в ресторан, чтобы он выпил одну чашечку кофе, заодно испачкав скатерть и использовав салфетку. Таких метрдотелей сейчас уже днём с огнём не найти. А потом он ушёл на заслуженный отдых и по старой памяти иногда заезжал к нам.

Сегодня у него было времени побольше, и мы зашли с ним в салон к Денису, где всегда был наготове чайник с кипятком и крутой заваркой. Юрий Петрович, осторожно отхлёбывая из кружки горячий чёрный чай, рассказывал: «За это время многое изменилось. Молодое поколение выросло больше космополитами, чем националистами, их уже не волнует, кто ты по национальности, главное, чтобы ты разбирался в компьютере и современных технологиях. Постсоветские старперы, что из латышей, что из русских, пытаются привить своим детям заразу национализма, но у них это получается всё хуже и хуже.

Да в моё время их была уйма! Что молодых, что старых. После войны одни считали других или освободителями, или оккупантами, другие не сомневались, что не добили фашистов. Со временем всё это утрамбовалось, и казалось, что все вопросы решены – нет ни тех, ни других, а мы все строители коммунизма – призрачной мечты, которую можно осуществить только в исключительно порядочном и чистом обществе.

Но люди хотят жить в дерьме или быть богаче других, поэтому ничего построить и не удалось, а ведь как мы об этом мечтали! Вот я, имея высшее образование, пошёл работать в кабак, потому что там можно было хорошо заработать, а не трудиться на благо общества. Так вот!»

Денис внимательно слушал, чуть наклонив голову, и изредка посматривал на монитор компьютера, стоящего перед ним на журнальном столике: «Вот я тут читаю, что “лесные братья” были полностью ликвидированы аж в шестьдесят пятом году!» – и посмотрел вопросительно на Юрия Петровича.

Тот пожал плечами: «Наверное, точно не знаю, но с одним мне пришлось встретиться, и я понял, что не имеет значения, какой ты нации, главное – какой ты человек. Расскажу одну историю. После войны прошло не так много лет, и в школах возникали разные проблемы между детьми, да и на улицах было не всегда всё мирно».

Тут, в Риге, всегда присутствовал какой-то запах войны. Улица Казарменная, рядом параллельно Госпитальная, Нижняя, следующая улица Мира, а сразу за ней немецкое кладбище, рядом с ним русское, а чуть дальше, за железной дорогой, городское, где вперемешку гнили кости тех, кто когда-то называли себя людьми и принадлежали к разным национальностям, бывшие воины, которые мирно лежали под двухметровым слоем земли, напоминая всем, каков будет финал, независимо от того, кем ты был.

На Казарменной жило много тех, кого забросила сюда война, и им пришлось покинуть родные места – кому по армейской службе, а кого прислали работать.

Если так подумать, то место было достаточно тоскливое, но это был далёкий 1962 год, война закончилась семнадцать лет назад, жизнь понемногу налаживалась, а если тебе было всего шесть и ты не испытал ужасов войны, тебе казалось, что лучше места на земле нет.

Ты радуешься каждому наступившему дню, солнцу, дождю, бегущим по небу облакам, громадным сугробам белого пушистого снега, а потом смотришь, как он превращается в журчащие ручьи, по которым можно пускать кораблики из коры сосен или пустых спичечных коробков, и как распускаются первые подснежники.

Юрке нравилось абсолютно всё. Когда он возвращался домой с маленькими букетиками белых и синих цветов, бабушка Варя его ругала – зачем он с друзьями шлялся по немецкому кладбищу и собирал с могил весенние цветы, и страшно его пугала, что мертвецы могут прийти за своими цветами.

Ему вначале становилось жутко, и он залезал на ночь с головой под одеяло и прислушивался к каждому шороху, но на следующий день он свои страхи уже забывал, и они с ребятами опять ходили гулять на кладбище.

После весны быстро наступило лето, которое он ждал больше всего. В середине июля ему исполнялось семь, а уже в сентябре нужно было идти в школу. В конце мая он с родителями, бабушкой и дедушкой переезжал в Юрмалу на дачу.

Родителям выделяли на три летних месяца маленькую комнатушку и чердак, набитый под самую крышу душистым сеном, – взрослому там нельзя было встать во весь рост, а вот Юрке это было в самый раз. Туда вела крутая приставная лестница, по которой он не один раз взбирался наверх, потом слазил вниз к неудовольствию бабушки, которая уж очень за него волновалась. А вечером, когда он залазил туда с отцом и старшим братом, через маленькую дверь было видно, как на небе горят звёзды и медленно плывёт луна.

На день рождения ему подарили новенький ранец и школьную форму. Это был самый лучший подарок за всю его пока ещё короткую жизнь. Вечером он лёг спать, а ранец положил рядом с собой.

Это лето было долгим и тёплым, а когда наступил конец августа, нужно было переезжать; родители собрали вещи, и они всей семьёй отправились домой в Ригу – пора было готовиться к школе.

В школу ехали на трамвае под номером одиннадцать, Юрке нравилось это число, он его запомнил одним из первых – в этот день в июле у него был день рождения. У него за спиной висел ранец, где лежал букварь, тетрадка и тряпичный мишка, с которым он ни за что не хотел расставаться и взял его с собой в школу на уроки.

Отец говорил ему: «Оставь его дома! Ты уже школьник! Когда вернёшься домой, тогда с ним и поиграешь!» Но он стоял и смотрел на отца глазами, полными слёз: «Это же мой друг!» Отец с улыбкой посмотрел на него и махнул рукой: «Ну ладно! Бери! Друзей не предают!»

Его посадили за первую парту, как раз напротив стола учительницы, на котором стояли вазы с бесчисленным количеством цветов. Учительница, молодая красивая женщина, называла их фамилии, а они поочерёдно вставали и говорили: «Я!» А родители тем временем ждали их на улице, чтобы после знакомства со школой забрать домой.

Когда раздался звонок, учительница вывела всех в коридор и объяснила, что бегать как угорелым тут нельзя, а надо потихоньку гулять, разминая ноги после урока, и, если надо, сходить в туалет, и показала, где он находится.

Подниматься на второй этаж и выше она запретила, так как там занимаются старшие классы из латышской школы, которая находится с ними в одном здании. Они её внимательно слушали и смотрели, как ребята со второго этажа спускаются к ним на первый и идут в общий с ними туалет. Они казались им очень взрослыми – ведь эти дети учились уже в пятых и шестых классах. Малыши смотрели на них с трепетом и уважением.

После ознакомления со всеми правилами поведения в школе учительница вывела их на улицу, и родители разобрали своих детей и поехали с ними в честь такого праздника кто в зоопарк, расположенный неподалёку, а кто домой за праздничный стол.

Юрка с родителями поехал домой, где его ждали бабушка с дедушкой, где на столе к их приезду уже стояли дымящиеся уральские пельмени и рыбный пирог – его делала бабушка по большим праздникам. Вскоре приехал и Юркин старший брат, который учился в другой школе, на три трамвайные остановки дальше.

Все расселись за столом, отец с дедушкой налили себе по рюмке водки под пельмени, а Юрке и его брату специально купленный по этому случаю лимонад, которому он очень обрадовался, а брат лишь снисходительно улыбнулся – он считал себя очень взрослым, так как перешёл уже в восьмой класс.

Первую неделю в школе было всё очень интересно, появились новые друзья, и они вопреки запретам учительницы носились по коридору как метеоры и, выпустив энергию, уже на уроке сидели спокойно, впитывая первые школьные знания.

Однажды во время перемены Юрка забежал в туалет и только успел расстегнуть брюки, как почувствовал сильный удар ниже спины и упал на унитаз. За его спиной раздался смех. Когда он поднялся на ноги, то увидел нескольких рослых парней из старших классов с верхних этажей, один из них сказал ему на ломаном русском языке: «Не смей сюда ходить, тут только для нас! Понял?» Так он впервые усвоил, что, оказывается, люди делятся на своих и чужих.

Юркины штаны были все описаны, он держал их двумя руками и молча кивал головой. В класс он не вернулся, а выбежал мимо вахтёра из школы и пошёл пешком домой, утирая бежавшие по щекам слёзы. Дома он всё рассказал дедушке, а тот только вздохнул и, покачав головой, сказал: «Ну, видишь… Не всё так хорошо в этом мире… Я завтра с тобой вместе пойду!»

На следующий день дед надел костюм, галстук и они поехали вместе в школу. О чём дедушка говорил с учительницей, он не слышал, но видел, как она беспомощно разводит руками и с ним соглашается.

После этого случая, если кто-то из первоклашек хотел в туалет, их туда провожала учительница и стояла возле дверей, никого больше туда не пускала и ждала, когда они выйдут.

Малыш не понимал, почему всё так происходит, как этого не понимали и все остальные ребята из его класса. Со временем все привыкли к тому, что учительница их ждёт возле туалета, и всем детям казалось, что так и должно быть.

На это новшество обратили внимание и ученики из латышской школы, отчего очень сердились, стоя в очереди в ожидании, когда оттуда выйдут русские первоклашки, не понимая, в чём дело. А те, из-за кого это произошло, молчали и, наверное, даже побаивались, ведь в этом были виноваты они.

Правда, чего греха таить, дружба народов у многих была только на словах, латышские дети слышали дома от родителей страшилки о плохих русских и приносили эти мысли старших в школу, где раньше учились только латыши. Но и они все были разные…

В конце сентября ветви яблонь прогибаются под тяжестью спелых яблок. И какой мальчишка не мечтает перемахнуть через забор, чтобы сорвать вкусное и сладкое яблоко! Так в одну субботу и получилось.

Прогуливаясь с друзьями со своего двора возле немецкого кладбища, они давно уже заприметили, что через дорогу с трамвайными рельсами, где стояли частные дома, за одним из заборов был большой сад с фруктовыми деревьями, на которых висели разноцветные, как ёлочные игрушки, большие аппетитные яблоки. И в этом заборе был лаз – там не хватало одной доски. Эта дырка в заборе словно сама приглашала: «Залезь и сорви яблоко!» Ребята так и поступили, ведь нет ничего вкуснее яблока, сорванного в чужом саду.

Ещё не успев даже подобраться к ближайшей яблоне, они вдруг увидели, как из-за угла дома, к которому примыкал сад, выскочил здоровенный дядька и бросился им наперерез к пролому в заборе. Вся ватага быстрее ветра помчалась назад к спасительному выходу. Все успели выскочить, а Юрку он успел поймать за ногу, когда уже казалось, что он выбрался наружу.

Янку Крейманиса разыскивала не только милиция, его искал и Комитет государственной безопасности за то, что он имел отношение к «лесным братьям», которые скрывались где-то в лесах Курземе. Очутился он там сразу после войны, в сорок шестом году, тогда ему было всего пятнадцать. Вначале еду носил прятавшимся там латышам, которые воевали на стороне фашистов, а потом в силу обстоятельств пришлось и самому с ними прятаться.

За те времена, что он провёл в землянках, лихих дел за ним числилось немало, ограбления были основной статьёй, за что его очень хотели повстречать чекисты. На расстрел он, может, и не тянул, а вот получить лет двадцать пять очень даже выходило.

А когда из леса всех выкурили, то многих, за кем не было «мокрых» дел, отправили в Сибирь. Но Янке заканчивать жизнь в тюрьме или у стенки совсем не хотелось, и он продолжал скрываться, но уже в городах – то в Елгаве поживёт, то в Ригу переедет. У него на Госпитальной тётка жила, у которой можно было спокойно отсидеться. Знали его здесь многие, правда, держали язык за зубами, зная, что месть его будет жестокой.

В тот день он проходил мимо этого злосчастного сада и увидел, как здоровенный детина бьёт наотмашь ребёнка, а остальные дети со страхом наблюдают за этой сценой из-за забора. Он не раздумывая перемахнул через ограждение, подскочил к верзиле и сбил его с ног одним жёстким ударом.

Тот попытался было подняться, но Янка дал ему со всей силы ногой по голове и сказал по-латышски: «Сука, ты что делаешь?! Ребёнка убить захотел?»

Тот узнал Янку и со страхом запричитал: «Этот русский гадёныш яблок хотел украсть!» Янка, сорвав с дерева яблоко, с размаху засадил ему в рот, и оно вошло внутрь вместе с выбитыми зубами: «Ешь, сука! С детьми воевать собрался, трус! Во время войны говном был, охранником в Саласпилсе работал, говном и сейчас остался!» Тот уже ничего не слышал, он лежал без сознания на земле, нелепо раскинув руки.

Потом Янка подошёл к яблоне, нарвал яблок и отдал ребятишкам, которые как вкопанные стояли за забором, от страха не зная, что делать, а побитому Вовке дал целых три и сказал на ломаном русском: «Кушайте, ребята!» Потом пролез через дырку в заборе и пошёл куда-то по улице, взмахивая рукой, словно разговаривал с кем-то невидимым.

Через несколько лет, когда Юрка уже повзрослел, он узнал, кто такой был этот человек.

Его арестовали у тётки на следующий день, потом осудили и отправили в лагерь. Некоторые говорили, что расстреляли. Ходили слухи, что тут не обошлось без того хозяина сада, который через два года каким-то загадочным образом упал с середины моста на железнодорожные пути…

«Вот такие две разные истории из моего детства. Вышел Янка из лагеря или нет, я не знаю. Может, расстреляли, а может, и вышел, тогда амнистия большая была, почти всех выпускали. Время было такое… Жизнь раскидывает нас по свету, не спрашивая ни у кого на это разрешения… Так мы тут и оказались, не латыши и не россияне…» На этом Юрий Петрович закончил свой рассказ и засобирался домой. А мы остались допивать чай и размышлять о том времени, о котором так мало знали.