Люди Эдема

Везение невезучего

Прораб Виктор Кононов частенько шутил , что если бы проводился конкурс на самого невезучего человека ,заимел бы он чертову уйму призов. И проводил «доказательства».

Ему не везло с пеленок: он и родился-то весом в восемьсот грамм. В розовом детстве дважды тонул, а как-то раз, играя со спичками, едва не сгорел. В деревне , где маленький Кононов гостил каждое лето у своей бабушки по отцовской линии, его до странности часто кусала собака, бодали коровы и лягали лошади.

Со школой Кононов связывали еще менее приятные воспоминания. Стоило ему не выучить урока, как его тут же вызывали к доске. Иногда мальчики удирали с уроков в кино. Когдамальчишек уличали в содеянном , большинство находило убедительные отговорки. Кононова же отсылали домой за родителями.

В пионерлагере , где Кононов был всего лишь один раз в жизни , он умудрился провалиться в яму , где просидел четыре часа , пока его , сбившись с ног , искали по всей округе.

Когда он , нарядный , шел на выпускной вечер , то под мостом железной дороги его окатило помоями с проходящего скорого.

Кононов до сих пор поеживается , вспоминая , как в студенческие годы, решив подработать , подрядился помочь некоему новоселу. Новосел, однако ,оказался жуликом чистой воды , вознамерившимся чужими руками вынести вещи из чужой же квартиры. И прежде, чем выяснилась полная непричастность Кононова к истинным целям «переселения» , пришлось ему получить хорошую трепку от соседей пострадавшего и вдобавок скоротать ночь в отделение милиции , не говоря уже о рухнувшей надежде на заработок и хороший ужин.

Если он выстаивал долгую очередь , последний – будь то билет на поезд , то ли килограмм колбасы – покупал стоявший перед ним, а стоило ему отправиться куда-либо самолетом, как на двое-трое суток устанавливалась нелетная погода.

О лотерейных билетах , спортлото или «спринте» он и слышать не хотел. И многое еще мог бы поведать Кононов о своей совершенно необычной планиде.

За двадцать лет , с 1964 года, работы в тресте по строительству высоковольтных линий Кононов дорос лишь до прораба то есть поднялся только на одну ступеньку тойлестницы ,по которой многие его бывшие однокурсники прошагали уже несколько пролетов. Ничем , кроме невезения, этого не объяснишь, ибо в тресте Кононов был на хорошем счету, имел репутацию исполнительного и надежного инженера. Видимо , именно два последних качества – исполнительность и надежность – сыграла с ним злую шутку, так как Кононову частенько поручали устранять пресловутые недоделки, а то и брак на готовых объектах, то есть исправлять чужие грехи, что требовало немалых усилий и даже виртуозности, но не приносили ни славы, ни премиальных.

Двадцать лет жизни отдал Кононов родному тресту. Работал в степи и горах, пустыне и тайге, жил в вагончиках, землянках и палатках.

И все же коварные проделки фортуны ничуть не лишили его жизнерадостности. Он даже гордился этим своим «особым даром», отличавшим его от прочих смертных. Рассказывая, он смотрел на собеседника добродушными карими глазами, то и дело массируя узкими пальцами свой костлявый подбородок , и так заразительно смеялся, словно речь шла не о нем, самом, а об анекдотичном персонаже. Постоянное общение с сотнями разных людей сделало Кононова сверхкоммуникабельным. Он всем говорил «ты», с легкостью заводил разговор в автобусах, очередях, на улице- правда , только с мужчинами или же с добродетельными пожилыми леди: молодых женщин Кононов боялся как огня. На то была одна пикантная причина.

Был он удивительно откровенен: если человек ему нравился, то уже через пять минут после знакомства то знал самые поразительные подробности из жизни Кононова. А уж рассказывать Виктор умел- слушатели иногда животики надрывали.

В последние месяцы Кононов «сидел» с бригадой монтажников на Устюрте-вели трассу к будущему совхозу, который намечалось заложить возле железной дороги, все еще пустынной.

Обитали в вагончиках на глухом разъезде, где ничего, кроме небольшого домика, в котором с женой, коровой, овцами и курами жил путевой обходчик- «начальник станции», как себя он величал.

На западных путях стояла цистерна с водой, которая заменялась раз в месяц. Раз в неделю со стороны Кунграда локомотив прикатывал вагон-магазин с консервами, хлебом, солью и сигаретами.

По вечерам монтажники тосковали. Устроившись на ящиках с метизами, они смотрели на горячие южные звезды, стараясь подставить лица порывам слабого ветра.

- Вот земля ,а? Камень да песок! Неужели здесь будет что-нибудь расти?

- А как же! – отвечал Кононов – Вот подведем линию, поставят насосы, скважины пробурят. Здесь же внизу целое море. Сады зацветут.

- Пока те сады зацветут, мы сами испечемся, как груши. Или змеюки покусают.

-Это ты брось, - сердился прораб.- На Устюрте змей нет.

- Верно… Даже змеи здесь не выдерживают…

- Ничего…Скоро и здесь все будет по другому.

Как-то раз неподалеку прошествовал кочевник в серых, развевающихся одеждах. На поводе он вел старого верблюда, навьюченного пропыленным скарбом. На верблюде сидела женщина , закутанная во все черное.

Для 1984 года это было уже в диковинку. Монтажники долго смотрели вслед, затем принялись обмениваться мнениями.

- Вишь ты, а я думал , таких давно уже нет.

- Наверное , это последний кочевник. Ему лет двести-видели? Отвыкнуть не может.

- В магазин , за портвейном что ли, направился?

- Интересно, что они пьют?

- И ведь не заблудится…

- Ничего, ребята, еще и этот старик поживет по человечески…

Был обычный рабочий день. В самый разгар дневной жары к лагерю подрулил на синем самосвале шофер Слава Лешковский, возивший из Кунграда арматуру и изолятор. В отличие от других водителей, предпочитавших пересекать плато по вечернему холодку, ночевать в лагере, а в обратный путь отправляться ранним утром, Слава делал свою ходку в самый неистовый зной и все с единственной целью-оказаться к вечеру дома. Была у него веская причина – месяц назад ан Лешковский женился.

Это был ладный парень, безгранично уверенный в себе, умевший и в мелочах настоять на своем. С его веселого лица, казалось , никогда не сходила широкая улыбка, голос же был тонкий, чуть повизгивающий. Зимой и летом Слава щеголял в берете, оставшемся от службы в десантниках.

Особенно охотно Слава возил разные железки, которые в секунду, можно было вывалить из кузова и тут же отправляться в обратный путь. Но сегодня в самосвале был нежный груз – фарфоровые изоляторы. Чуя, что разгрузка оного груза может надолго затянуться, Слава пустился на маленькие хитрости. Машина еще не успела остановиться, а он, высунувшись из окна, уже кричал Кононову:

- Лексеич! Давай скорее людей на разгрузку! И сам собирайся. Мухой! Тебя Третьяков срочно на базу требует.

- Чего еще стряслось? – кисло спросил Кононов., не любивший неожиданностей, которые , как он отлично усвоил, всякий раз оборачивались очередным сюрпризом.

- Не знаю. Сказано – срочно привезти тебя и все!

( Третьяков говорил Славе: «Передай Кононову, чтобы приехал при первой возможности. Будем принимать новую трассу». Слава рассудил, что большой беды не случится, если он привезет Кононова сегодня.)

- Ну и глупо! – вспылил прораб. – Куда на ночь – то ехать? Заплутаем…

- С кем другим, может, и заплутаешь, - рассмеялся Слава. - на моей ласточке домчим, как по расписанию. Не впервой...

Когда, наконец, выехали из лагеря, солнце стояло еще сравнительно высок. Слава держал машину в исправности, бензину было полбака, а ходу до Кунграда – чуть больше трех часов.

За спиной оставалась кромка невысоких, покрытых солью взгорий. Впереди лежало плато – необъятная всхолмленная равнина, покрытая той же солью, пылью и жухлой травой. Поверхность местами была плотной и твердой, как гранит, местами – растрескавшейся, будто ее поджаривали изнутри. Повсюду виднелись островки пухляка – почти полуметрового слоя мельчайшей пыли, в которой любая машина вязла, как в болоте.

Шофера неизменно объезжали эти коварные места, но стоило проехать по новой колее несколько раз, как пухляк, распространяется подобно раковой опухоли, появлялся и здесь. Пэтому к Кунграду вела целая полоса тянущихся параллельно, переплетающихся и вливающихся одна в другую «автострад», по которым, не удалось бы далеко уехать. В некоторых местах этот «караванный путь» под разными углами пересекали такие же степные «шоссе» - следы тягачей, возивших несколько лет назад трубы для газопроводов.

Местность выглядела однообразной, любой участок – точной копией десятков других, и человек, оказавшийся здесь впервые, схватился бы за голову, пытаясь определить стороны света. Тем не менее , в этом кажущемся однообразии опытный шоферский взгляд примечал с полдюжины ориентиров, помогающих безошибочно приблизиться к краю Устюрта: старую, насквозь проржавевшую кабину от «зилка», длинный шест с выцветшей тряпкой на макушке, тригопункт на высоком холме…

Слава безмятежно гнал вперед. Берет лихо заломлен, расстегнутые пуговицы рубахи обнажают широкую костистую грудь, под кожей играют сухие твердые мышцы.

- Пойми, Ляксеич, - втолковывал он Кононову, - никак я не могу заночевать в лагере. Маринка всю ночь не уснет. А зачем ей нервы портить – они ей еще пригодятся.

- Да… - усмехнулся Кононов. – Ты – и вдруг идеальный муж. Удивительно.

Слава крякнул и достал сигареты.

- Закуривай… - После паузы произнес: - Погулял я, конечно, с девчушками… Только скажу тебя откровенно, Ляксеич , никакого интереса в этом никогда не находил.

- А чего же тогда гулял, девкам в трусы лез?

- Так мода такая пошла. Чем больше у тебя женщин , тем, вроде бы, и уважение больше. Да и те же женщины не против. Женские трусы от наших, мужских, эээхх, как отличаются.

- Выходит дело в трусах и моде?

- Выходит, - кивнул Слава. - Однажды , помню, новая парикмахерша появилась в городе. Беленькая такая , на прибалтку похожа. И вот подходит ко мне на улице Колька Китель и заявляет, чтобы я на нее не смел даже глаз поднимать. Она мне и не нравилась вовсе, но после таких слов… Вот Колька с дружками однажды и подстерегли меня. Приперли, понимаешь, к забору. Я ощупал рукой доску, в ней гвоздь торчит. Вытащил его рывком, выбрал по глазам самого трусливого парня, да как брошусь со страшной мордой, как заору «Убью!!!». Вся компания - врассыпную. – Слава рассмеялся. – Потеха! – Потом посерьезнел. – А я ведь чего хотел? Чтобы была на свете девчушка, которую я любил бы и чтобы она любила меня. Я тебе, Лексеич, честно скажу, встретил бы я и Марину в те времена, никто в городе про мои «подвиги» и не слыхал бы.

- Парень ты хват. Марину, я слыхал , тоже кулаками добыл?

- Вот ведь врут люди, а! – рассердился Слава. – Кулаками добыл! Да ты спроси в милиции, пускал я хоть раз после армии кулаки в ход? – Он потер грудь. – А дело было так. Из Ташкента приехали эстрадники. Давали концерт в доме культуры. Марина с матерью шла после концерта через рощу и там к ним привязались какие-то типы, денег требовали и кое-что еще. А я как раз мимо проходил. Здоровые, правда, были ребята с ножичками. Применил я против одного болевой прием и – точка. Потом коленкой под зад и – адью! Второй свои ходом подался. Женщины перепугались. Проводил я женщин до дома, на чай меня пригласили. Вот так и началось…

Несколько минут было тихо. Машина уверенно летела вперед. Вдруг Кононов начал улыбаться все шире и шире, потом со смаком хохотнул.

- Ты чего? – не понял Слава.

- Да вот вспомнил, как я со своей женой познакомился. Я тебе не рассказывал? Это же, брат, комедия , чистое кино. Был у меня в студенческие годы дружок из университета. И вот как-то на день рождения. Жил он в общежитии. Ну, какое у студентов застолье? Сварганили мясо, салат из помидоров, купили «сухаря». Досталось каждому по два стакана, но меня эта доза укачала вусмерть, я ведь не пил почти. Вышел я в коридор, чтобы проветриться, и тут начало ко сну клонить. И все мне, понимаешь, представляется, будто я в своем общежитие. Ладно, думаю, пойду к себе и прилягу. Но это я у себя - то жил на втором этаже, а здесь второй этаж был девичий. В комнате никого не оказалось, я рухнул на кровать и задремал. Вдруг – визг, беготня, двери хлопают. Открываю глаза. Какой-то здоровенный парень хватает меня за грудки, приподнимает и трясет в воздухе. А второй, интеллигентный вроде – в очочках, дает такой совет: « Здесь не нужно, отведем в другое место, подальше…» И какие – то девицы смотрят на меня с испугом, не то с жалостью. Одна особо запомнилась – с желтым хвостиком. Так стыдно стало – слово сказать не могу. А парни уже потащили меня из комнаты. Не знаю, чем бы дело кончилось, если бы на лестнице не столкнулись с Рустамом, ну, с тем мои дружком…

Ржавая кабина ЗИЛа скрылась из вида. Слава уже повернул к Кононову смеющееся лицо, намереваясь отпустить соленую шутку… И тут что-то произошло. Чертыхаясь, Слава тормознул, вылез из кабины и забегал вокруг самосвала.

- Что такое? – последовал за ним Кононов.

В заднем баллоне торчала здоровенная скоба.

- Откуда она взялась? – воскликнул Кононов – Раз, помню, под Андижаном мы ставили опору на пашне. Везем такелаж. Вдруг точно взрыв – машину в сторону бросили. Смотрим, из земли борона торчит. Все четыре ската проколоты. А запаска всего одна, и дело к вечеру, а тут еще дождь пошел. Ох, и намучились…

Пока он рассказывал, Слава быстренько достал инструмент, запасную камеру. Вдвоем они принялись за дело, и минут через сорок все было готово.

- Ну , вперед!

- Куда – вперед? – выпучил Кононов глаза. – Солнце – то смотри где? А отъехали мы всего чуть.

- Не пись, Лексеич! Только вперед! – спорить было бесполезно.

Тем временем нижний край солнечного диска коснулся линии горизонта. Диск был красный и огромный, но полагаться на его величину не стоило - на–Устюрте темнеет быстро.

- Не пись, Лексеич! – повторил Слава. – Нам еще километров сорок продержаться, а там и кунградская вышка покажется. Дай только этот холм объехать, а то я днем едва здесь не засел. Пухляк – страшное дело – метр глубиной!

Они проехали по ложбинке. Темнело с каждой минутой. Где – то в стороне мелькнул огонек.

- Неужели вышка? – засомневался Слава. – Вроде рановато.

Огонек двигался. Он мелькнул еще раз и пропал.

- А, это свой брателло – шофер добирается до города.

Они поднялись до вершины пологого холма. Диск уже уплыл на покой. Небо впереди было светло – пепельным. Над головой виднелся кусочек ослепительной голубизны, но сзади стремительно надвигалась непроницаемая черная пелена, лишь кое – где разбавленная двумя дюжинами звезд.

- Ну и как у тебя дальше – то складывалось? – спокойно продолжал Слава. – После того, как тебя из женской комнаты выкинули?

- Как, как… - буркнул Кононов, с тревогой вглядываясь вперед. - Университетское общежитие я потом седьмой дорогой обходил. Но однажды в трамвае столкнулся нос к носу с той – с желтым хвостиком. Я ее сразу признал, она меня тоже. Оба покраснели, но поняли, что молчать глупо. Ну, слово за слово… - Он вздохнул.- Вот уже две дочери у нас, старшая в институте… - Помолчав, затем резко обернулся к Славе: - Слушай, давай назад а? Чует мое сердце…

При последней фразе Слава рассмеялся.

- А сказать тебе, Лексеич, почему ты невезучий? Потому что слишком осторожничаешь. А ты действуй решительно, напирай – вот тогда удача всегда будет с тобой.

Кононов покрякал, потер длинный подбородок, потянулся за новой сигаретой, хотя в кабине было и без того накурено.

- А может, я не желаю.

- Как это?

- А вот так. Знаешь, сколько я из – за своего невезения хороших людей в жизни встретил? Э-э , дружок… Взят хотя бы прошлый год, когда я на курорт ездил. Все складывалось отлично – путевка, комната, море, погода. Так было хорошо, что мне стало даже подозрительно. Нет, думаю, что-то обязательно должно случиться. И точно. На обратном пути вышел на станции за лимонадом – возвращаюсь , а вещички мои - тю – тю. И такой , понимаешь, гаденький воришка попался – ничем не побрезговал. И пиджачок прихватил и даже туфли. Остался я в майке, трико да тапочках на босу ногу. Денег – 70 копеек – сдача с рубля за лимонад. Сижу как «король на именинах», а весть уже пронеслась по всему поезду. Эх, думаю, и начнут же сейчас надо мной все потешаться! Смотрю, заходит в купе незнакомый пассажир – принес рубашку, у него лишняя.

Второй сандалии несет, третий брюки… А одна пожилая пара предложили пожить у них на даче в Малаховке, пока я перевод от своих не получу.

- Профессор? -хохотнул Слава.

- Нет, обыкновенный конструктор – инженер. Всю Москву мне показал. Жена у него – Евдокия Михайловна, ох, и умная баба…А рассуди – не обокрали бы меня, доехал бы я до дома спокойно, так и до самой смерти и не узнал бы, что есть на свете такие хорошие люди. Это тебе один случай , а сколько было этих случаев у меня, и сколько людей через них понял! Нет, брат, я от своего невезения не отрекусь!

- Чемоданишко – то твой нашелся?

- Ищут ! – Кононов улыбнулся. – Да черт с ним, с чемоданом! – И добавил убежденно: - Правильно говорят – человек познается в беде. Вот взять хотя бы нашего нового парнишку – Серегу .

- Неприметный такой?

- Левая ладонь у него перебинтована, заметил? А знаешь, почему? Он дежурный был, обед готовил. Сварил суп и хотел подвинуть кастрюлю на край плиты. А кастрюля – о скользнула по решетке и полетела на пол. Так он ее, раскаленную, голыми руками подхватил. Правда, в правой было полотенце, а левая голая. Он о бригаде думал, понимаешь? Чтобы ребята не легли спать голодными. Скажешь, пустяк?

- Лексеич, он просто неуклюжий, а ты его и расхвалил.

- Ловкость – что! Ловкости он еще научится! А вот товарищей своих уважать, думать о них – это , брат , другое…

Слава, щурясь вглядывался в темень.

- Пора, вроде бы, вышке показаться.

Фары неожиданно высветили неглубокую, но с крутыми откосами ложбину.

-Это еще что такое? -Слава уверенно свернул вправо, однако тут же остановился. Колея вела обратно.

- Наверное, здесь объезд, - решил он, разворачивая машину. – Ничего, не через весь же Устюрт тянется.

Ложбинка, однако, оказалась извилистой и очень длинной. Ехала – ехала , а конца ей все не было.

- Чертовщина какая – то…

- Вот что! – решительно выдохнул Кононов. – Глуши мотор, пока бензин есть. Переночуем, а утром осмотримся.

Слава колебался всего секунду…

- Не боись… Прорвемся, Ляксеич! Примем чуточку левее и – вперед! Кунград рядом, я чую. Вперед!

Наконец ложбинка кончилась. Следы, однако, вели не в объезд ее, а куда – то в глубь плато.

- А ты все таки послушай меня, старого скептика, - ответил Кононов. – Заночуем здесь – завтра обязательно будем дома. А заплутаем ночью – без бензина и утром не выберемся. Машины по Устюрту ходят редко – сам знаешь. Пока хватятся, пока искать начнут – пройдет неделя.

Однако на Славу это не подействовало. Он решительно прибавил газу.

- Вот будет смеху, когда утром выясниться, что мы ночевали у самого Кунграда. Скажешь тоже – неделя. Не могли мы так отклониться. Вперед!

Метров через пятьсот колея свернула, казалось, в нужном направлении.

- Ну, вот, а ты боялся.

Кононов только вздохнул.

- Э-э, дружок… Я ведь однажды ночевал на Устюрте. И то ехали мы вдоль газопровода. Тоько на минуту потеряли его из виду – объезжали пухляк. А после искали этот газопровод, считай, двое суток. Хорошо, запас бензина был. И вода.

- Ладно, Лексеич.Не каркай! Расскажи, что – нибудьлучше веселенькое.

- Веселенькое?Веселенькое со мной в жизни приключалось предостаточно. – покладисто отозвался Кононов. – Вот в Костроме дело было. Тянем трассу через лес, по которым еще Иван Сусанин ходил. Грибов там, особенно груздей – ужас! Стояли мы в большой деревне, посреди этих самых грибов и лесов. Я квартировал в одной семье – дяди Павла и тети Маши. Жили они вдвоем, дети разъехались. В деревне была небольшая бумажная фабрика. На ней и работали мои хозяева. Возвращаюсь я однажды с трассы. Окна темные - значит, хозяева во второй смене. Вхожу я в сени и тут слышу, как по дому кто-то ходит. Крадучись. Вышел я во двор, осмотрелся. У соседей свет горит, а здесь темно. Я бегом на фабрику, благо, та рядом. Вызываю тетю Машу, говорю «Кто – то ходит у вас по дому». А она благодушно: «Да это кот, наверное». Кот! Переубеждать ее не стал, а бегом к нашим ребятам. Собрал человек десять, вооружились мы чем попало и двинулись всей гурьбой к дому. Подходим – окна темные но внутри кто – то ходит. Хотели мы уже ворваться в комнату и вязать грабителя но тут вспыхнул свет. – Кононов рассмеялся. – Оказалось младший сын хозяев прибыл из армии на побывку. Решил сделать родителям сюрприз и заранее не сообщил. В доме никого не застал решил форму выгладить чтобы предстать перед отцом и матерью во всей красе включил утюг – вдруг пробки перегорели…

- Смотри! – резко выкрикнул Слава.- Поселок!

Фары высветили из темноты мрачные строения увенчанные куполами. Никакого поселка в этой части Устюрта не значилось. Через минуту путники поняли что перед ними мазар – старое заброшенное кладбище.

- Все, глуши мотор,- с облегчением произнес Кононов. – Знаю это место. Сто километров от Кунграда. А может и больше.

- А до лагеря?

- Все полтораста.

- Врешь!

- С какой стати?

Побледневший Слава стащил с головы берет.

- Бензину осталось несколько литров. Не хватит …

- Переночуем, - бодро проговори Лексеич. – А там видно будет. Утро вечера мудренее.

- Что – видно будет?! – возопил Слава. – Я тебе ясно говорю – бак пустой.

- Может, попутная какая проедет, - теперь, когда они по- настоящему влипли, Кононов на удивление выглядел спокойным. – Должно же и мне когда – нибудь повезти…

Слава, чертыхаясь, выскочил из кабины, сломал длинный стебелек и замерил уровень бензина. Вернулся он мрачный.

- Не на кладбище же ночевать, - и отогнал машину в степь.

Он долго молчал, уронив голову на руль, потом заворчал на Кононова:

- Больше в мою машину не садись. Хоть умирай – не повезу! Слышишь?

- Дурень, - рассудительно отвел Кононов. – Сказано тебе было – переночуем в лагере.

Оба вылезли из кабины. Слава нервными шагами ходил взад – вперед. Было очень темною Доносился протяжный вой, будто завывали шакалы, хотя никаких шакалов на Устюрте не водится.

- Ветер, - пояснил Кононов. Потом встал на заднее колесо и пошарил в кузове. Выбросил несколько ящиков из – под изоляторов, кусок толстой проволоки, опустил флягу с водой.

- Это я на всякий случай захватил, мало ли что…Ученый… - говоря так, он взялся сооружать из проволоки треногу.

Слава молча наблюдал , как Ляксеич доставал из видавшего вида портфеля котелок, консервы, хлеб, как отщепил от ящика несколько лучинок, разводил костер.

Привлеченный магической силой огня, Слава подошел и сел рядом. Конов улыбнулся ему, языки пламени высветили длинное спокойное лицо.

- Ничего, сейчас закусим, перекурим да будем устраиваться на ночлег. В кабине, между прочим, отлично можно выспаться.

Слава проснулся с первыми лучами солнца. Кононова в кабине не было. Его тщедушная фигурка виднелась на вершине ближнего холма. Вот прораб спустился к машине. Во рту торчала неизменна сигарета.

- Я сориентировался по солнцу, - сказал он с таким видом словно это решило все проблемы. – Ехать – туда.

Слава не реагировал. Вид у него был разнесчастный.

Кононов хмыкнул , затем смерил Славу насмешливым взглядом и подчеркнуто спокойно произнес:

- Не поленись, дружок, прыгни в кузов. Там под брезентом канистра с бензином. Захватил вчера на всякий пожарный…

До Славы дошло не сразу. Но уже через минуту это был всегдашний Слава – настырный , уверенный в себе…

- Что же ты… - он с трудом сдержался, чтобы не выругаться и не броситься на прораба с кулаками, - что же ты мне всю ночь голову морочил! Нервы трепал, а? Сразу не мог сказать?

- Чего захотел! – парировал Кононов. – Ты бы и гнал машину всю ночь напролет, пока все до капли не спалил бы. Уж я – то тебя знаю…

Но Слава уже гремел сапогами по кузову.

Кононов блаженно улыбался.

- А ведь и правда – невезучий ты человек. – послышалось с кузова. – Дырявую канистру взял.

- Как дырявую? – Кононов страшно побледнел.

- Канистра – то дырявая, - продолжал Слава, - да ты ее , видать, впопыхах положил горловиной вниз. Литра три вытекло – не больше.

Кононов выдохнул:

- Первый раз в жизни повезло!

Карма эффективного прораба

С утра у прораба Фонареева – плотного, губастого, начинающего лысеть мужчины лет сорока зверски раскалывалась голова. Накануне он ездил в совхоз к своей «мертвой душе», получить причитающийся оброк , да и посидеть вдвоем за дастарханом чуть ли не до петухов, так что спать почти не пришлось. Однако ранним утром прораб заставил себя подняться, умылся тепловатой водой с привкусом соли, остервенело вычистил зубы «Поморином», вылил на себя едва ли не полфлакона «Шипра» , и собравшись в пружину, все же дал бригадирам руководящие указания, предупредив, что на объект приедет после обеда, поскольку сейчас вынужден срочно заняться документацией. Все это вполне сошло за чистую монету. Отправив рабочих, Фонареев завалился на боковую и спал до полудня. Кое – как продрав глаза, он некоторое время сидел, все еще очумелый, на диване, он некоторое время сидел, все еще очумелый, на диване, затем выглянул в окно. В лагере стояла полная тишина, лишь возле столовой повариха Мастура мыла термоса, готовясь к отправке обеда на трассу.

Вдруг послышался шум мотора, к столовой подъехал обшарпанный, пропыленный насквозь «жигуленок». Вышедший из него незнакомец что – то спросил у Мастуры, и Фонареев сразу же догадался, что именно, поскольку та махнула рукой в сторону его вагончика, куда и направился прибывший. На нем были потертые джинсы, клетчатая рубаха и легкие сапоги. На голове красовалась глубоко надвинутая на лоб широкополая соломенная шляпа. Из машины вылезли еще двое и двинулись следом.

Фонареев быстро оделся, пригладил волосы, глянул в зеркало ( ну и рожа! ) и вновь обильно освежился одеколоном.

Лесенка уже скрипела под ногами, раздался короткий стук в дверь. В вагончик вошел тот, что в шляпе, двое его спутников остались в лесу.

- Я имею удовольствие видеть прораба Фонареева? – не поздоровавшись, спросил незнакомец. По его бесстрастному тону трудно было догадаться о возможной цели визита.

- Совершенно верно, - с достоинством ответил Фонареев, никогда не забывший, что представляет крупный участок ирригационного треста, осваивающего целинные земли.

- Попрошу вас проехать с нами. Это недалеко.

- Проехать с вами? – удивился Фонареев – А кто вы, собственно, такие?

- Вы ведь были вчера в совхозе? – прежним тоном произнес незнакомец, проигнорировав вопрос прораба.

- Да, а что?

Привыкший за годы прорабства то и дело вступать в самые неожиданные контракты Фонареев безошибочно угадал в собеседникеного трес человека, пользующегося в своем кругу авторитетом. Перед ним стоял мужчина средних лет, очень загорелый, можно сказать – прожаренный солнцем, быстрый в движениях и в то же время сдержанный о чем говорил холодно – притушенный взгляд его бледно – серых глаз.

А не из милиции эта троица? Что если кто – то из своих накапал, что он, Фонареев, держит «мертвую душу»?

Его изворотливый прорабский ум тут же принялся просчитывать варианты.

Что они могут знать? Что он, Фонареев, зачислил сторожем жителя соседнего совхоза Курбана Клычева? Сторож, которому нечего сторожить… Ежемесячно тот получает девяносто рублей, из них пятьдесят отдает Фонарееву. Не такое уж великое преступление, чтобы насылать на виновника стразу трех милиционеров. Делать им больше нечего, что ли? Сам Курбан не продаст. Ему , главе многодетной семьи, лишние сорок рублей ого какой приварок! Нет, надо доказывать, что Курбан действительно сторожит по ночам технику. Поди – ка, проверь!

Все это в секунду пронеслось в сметливой голове прораба, так что паузы между фразами почти не было.

- Я бываю в совхозе каждый день, - веско добавил он.

- Поехали, - хладнокровно потребовал незнакомец.

Напрямую до совхоза было километра три. Тот бы хорошо проглядывался бы отсюда, если бы не огромная, тянувшаяся до горизонта земляная насыпь вдоль глубокого дренажного канала. Совхоз – почти что новорожденный – находился на самом острие того клина, что осваивали сейчас в унылой, однообразной степи. Новоселы, как, впрочем, и ирригаторы, терпели все тяготы неустроенного быта – из всех благ цивилизацииздесь имелся один – единственный магазин, торгующей даже не каждый день. И ни одного деревца вокруг, кроме, неприхотливого, похожего на гнездовье фантастических каракатиц саксаула до бледной, чахоточной акации.

Машина мчалась к ближайшей перемычке в русле канала. Степь была ровной, как стол, без бугров и ям, ее выжженная поверхность, покрытая паутиной трещин, не уступала по твердости асфальту.

Спутники Фонареева молчали, он даже не торопил события, решив про себя, что особых поводов для волнения нет , и уж совершенно недопустимо суетиться, заискивать.

В то же время, внимательно приглядевшись к спутникам, он очень и очень засомневался, что они из милиции, он скорее поверил бы, что эти ребята явились из местзаключения либо находятся в бегах…

Машина проехала по узкой земляной перемычке и остановилась по ту сторону канала. Незнакомец в шляпе выбрался из этой обшарпанной и трясучей колымаги и, дождавшись Фонареева, повел его за собой. Повсюду подымались горы разрытой земли, заслонявшие собой и совхоз, и лагерь. Разбитая, вся в колдобинах колея, хотя была накатанной, но ездили по ней, в основном, вечером – в совхозный магазин. Днем более безлюдного места не сыскать.

Незнакомец молча за прошел за поворот и остановился, уперев руками руки в узкие бедра. Прямо на дороге лежало большое синие одеяло – грязное и промасленное.

Нагнувшись, человек в шляпе сдернул его.

У Фонареева потемнело в глазах. На дороге лицом вниз лежал мертвец. Его раскоряченные ноги в грубых стоптанных башмаках казались неестественно огромными.

Не случилось ли беды с кем – нибудь из его подчиненных, была первая мысль. Со страхом и недоумением Фонареев уставился на незнакомца.

Тот невозмутимо выдержал его взгляд и, слегка кивнув, спокойно проговорил:

- Вы его убили.

Смысл сказано не дошел до Фонареева, он обернулся, ища ответа у других. Но и те сохраняли непроницаемые выражения на грубоватых лицах.

- Что вы сказали? – обратился Фонареев к лидеру странной троицы.

- Вы убили его, - бесстрастно повторил тот. Уголки его тонких губ чуть изогнулись, что могло означать и сочувствие.

Остатки хмеля мгновенно испарились из головы прораба, он нервно хохотнул, отвергая саму мысль о столь чудовищном предположении.

- Ерунда! Это…это невозможно! Да бросьте вы!

- Почему же? – его собеседник сощурился, ничуть не теряя уверенности, чем вызвал в Фонарееве еще большее смятение.- В полночь этот человек был жив. Его видели в совхозе. Погиб он именно под колесами машины. А ночью здесь проезжала только одна машина – ваша. Мы это выяснили.

- Арсений, да чего ты перед ним выламываешься?! – вдруг со злостью рявкнул один из стоявших сзади. – Не видишь разве, что это самое настоящее гуано! Тварь! Сейчас он скажет, что и в совхозе сроду не был. У, чмо!

-Погоди, Жора, - спокойно осадил того Арсений. – Он же признался, что был. Мы все слышали.

Фонареев молитвенно сложил руки на груди.

- Да, я был в совхозе и не собираюсь этого отрицать. Но ваше утверждение…Это совершеннейшая дикость! Чушь! - Фонареева переполняло чувство протеста. Ему казалось, что он очень легко сумеет убедить э тих людей в нелепости обвинения, но нужные слов почему – то не находилось и он повторил еще раз: - Чушь…

- Почему же? – усмехнулсяАрсений – Вы крепко набрались, как говориться, до чертиков, затем мчались, не разбирая дороги, и даже не заметили, как сбили человека…

- Послушайте, это уже идиотизм!

- Я не утверждаю, что вы сделали это умышленно, - как маленькому растолковал ему Арсений.- Возможно, этот несчастный тоже был пьян и уснул в этой канаве…Скорее всего, вы и вправду не заметили, как переехали его. Но в принципе это ничего не меняет. Вы убили человека.

« А вдруг! – пронеслась шальная мысль. – Вдруг все было именно так». Когда он гнал по ночной степи, ему – то казалось, что он вполне владеет собой, но ведь еще сегодня утром он тихо порадовался, что благополучно добрался до лагеря. Нет, возможно! Он мог не помнить деталей, но такое…Нет, к черту!

Как бы уловив его сомнения, Арсений наклонился над трупом.

- Вот, посмотрите. Здесь и здесь, четко видны следы протекторов. Любая экспертиза легко докажет, что они принадлежат вашей машине.

- Чего зря трепаться, Арсений! – вновь подал голос Жора. – Говори дело и - точка. Нет – будем вызывать милицию.

« Ага, все – таки они не из милиции… Но кто же они – эти странные люди? О чем они толкуют? Даже если представить на миг, что это несчастный, сам будучи пьян, уснул в канаве…»

Он с омерзением ощутил, что его покидает уверенность.

- Не дави, Жора, - откуда – то издалека донеслись до него слова Арсения. – Не видишь, человеку нужно прийти в себя…

Он неспешно заговорил о чем – то, о чем – Фонареев не воспринимал. Не видел он и трупа. Страшным напряжением воли он пытался воспроизвести во всех деталях недавние события…

…Зарплату на участок привезли вечером. Курбан хорошо помнил инструктаж и явился за своим заработком в числе последних. Конечно, проще всего было поделиться здесь же, в лагере, однако еще накануне Курбан шепнул Фонарееву, что приглашает того на ужин, есть, мол, важный разговор. «Хоп! – благостно ответил прораб. – Там и рассчитаемся».

Фонареев хорошо помнил, как въехал на просторный и пыльный двор Курбана, как спешил навстречу, вкрадчиво улыбаясь и прижимаю руку к сердцу. Они вошли в мехмонхону, все убранство которого состояло из одеял, подушек и широкой тумбочки. Сквозь ее пыльные стекла, смутно приглядывали расписные – красные, синие с золотом – чайники, пиалы, касы и ляганы. Фонареев опустился на одеяло, по которому были раскиданы маленькие подушки. Сидеть по – восточному он так и не научился и потому лег, вытянувшись вдоль дастархана и подмостил бок две – три подушки.

Принесли чай и сладости. Курбан повел степенную, ни к чему не обязывающую беседу, всем видом показывая готовность услужить гостю, но в его маленьких глазках угадывалась некая назойливая мысль.

Фонареев решил не торопить события. Когда же хозяйка внесла две касы с дымящейся ароматной шурпой( Фонареев знал хорошо, сколь редко готовят в многодетных семьях мясные блюда), стало ясно, что впереди какой – то очень важный для Курбана разговор. Эта догадка еще более окрепла, когда хозяин достал из тумбочки бутылку водки.

С аппетитом глотая жирную – из свежей баранинки – шурпу, Фонареев думал о том, до чего же сноровисты восточные люди на кухне, с каким искусством умеют придавать неповторимый вкус едва ли не любому блюду ( общепит, само собой, не в счет). Где только не приходилось Фонарееву ублажать желудок: и в юртах, и в жалких кибитках, и в домах побогаче, и в поистине байских хоромах, и у костра в голой степи – и всюду еда было неподражаемо восхитительна. Каким бешбармаком его угощали в Чимбае! А гушт – тандыр, это божественное яство, которое ему посчастливилось отведать в глухом кишлаке, затерянном в Каршинской степи?! Э-эх…

Курбан по – прежнему вел неторопливую беседу и по- прежнему цепкая мысль таилась в его глазах.

« Ну, народ, - понимающе усмехнулся Фонареев. – Держит ведь, все время держит свое на уме, а скажет не сразу… Восток!...»

Вдвоем они прикончили бутылку. Фонареев лишь вошел во вкус. После наваристой шурпы ему казалось, что он трезв, как младенец. Хозяин было принялся разливать зеленый чай, но Фонареев попросил его выйти во двор и пошарить в бардачке «уазика». Вскоре Курбан вернулся со второй бутылкой, как бы восторгаясь предусмотрительностью прораба и одновременно смущаясь скудностью собственных припасов. Фонареев уже размяк.

- Ну, говори! – осушив очередную пиалу , изволил изречь он.

Вкрадчивым голосом с тысячью оговорок Курбан поинтересовался, нельзя ли помочь одному человеку, его родственнику. Человек он очень надежный. Умеет молчать и будет очень благодарен.

- Подумает… - благосклонно и величественно кивнул прораб.

До этого момента он все помнил прекрасно.

Дальше… Да0потом они принялись за ароматный зеленый чай, о чем говорили, причем Фонареев что-то назидательно философствовал и даже выкрикивал, хотя Курбан и не думал с ним спорить, а лишь улыбался неизменной улыбкой.

Потом Фонареев отправился к себе – в прекрасном настроении. Приятно грела мысль о второй «мертвой душе»…

Возможно, машину слегка бросало из стороны в сторону. Но сбить человека! Переехать! Стоп! А как же он миновал узкую перемычку, которую и трезвым проезжал с величайшей осторожностью?

… Арсений пытливо посмотрел на него:

- Вспомнили?

- Нет…

- Тем хуже, - картинно опечалился Арсений. – Если преступление совершено в пьяном виде, это считается отягчающим вину обстоятельством. Так говорит закон. Но… - он выдержал многозначительную паузу, -мы не хотим, чтобы у вас были неприятности.

- Кто это – «мы»? – не понял Фонареев.

-Мы выращиваем лук. Здесь, неподалеку…

- А, гектарщики! -догадался Фонареев.

- Это наш человек, - кивнул на труп Арсений. – Несчастный и одинокий человек. Жив-умер – никто не хватится. Зарыть – и дело с концом. Но вы лишили нас пары рук и должны заплатить компенсацию.

- Компенсацию?

- Именно!

- Но… сколько же вы хотите? - одно то, что предметом торга была человеческая жизнь, делало разговор почти мистическим.

Арсений щелчком сбил с плеча пылинку и буднично произнес:

- Шесть тысяч.

- Что-о?

Цена не показалась Фонарееву слишком большой или наоборот слишком маленькой – его не покидало ощущение нелепости, невозможности происходящего.

- Шесть тысяч. -мягко повторил Арсений.

- У меня нет таких денег,- с каким- то облегчением ответил Фонареев.

- Нет, так найди! – истерично выкрикнул Жора.

- Потряси мощну, прораб! – впервые подал голос третий – скуластый, узколобый тип.

- Не вытаращивайтесь, - с ласковой угрозой посоветовал Арсений. – Мы понимаем, что таких в вашем кармане сейчас может и не оказаться, и даем два дня сроку. Поезжайте домой и найдите. Но предупреждаю: шутить с нами опасно. Сейчас вы собственными руками зароете труп вот в эту насыпь. Мы будем следить, чтобы тут не шатались посторонние. Не будет денег,мы заявим, что видели, как вы сбили человека, а затем зарыли труп, пытаясь скрыть следы.

- И не подумаю ничего зарывать!

- Жора…

Фонареев вдруг ощутил легкий укол в бок и , обернувшись, увидел в правой руке Жоры финку.

- Не вытаращивайтесь, мой друг, - снова посоветовал Арсений.- Нам ничего не стоит зарыть здесь два трупа.

Тупо уставясь в окно, за которым тянулся до тошноты знакомый пейзаж – серая степь, устланная грязно – салатовыми колючками, - Фонареев вновь и вновь передергивался от ощущения, которое охватило его , когда он волок по пыли тяжкое, будто налитое свинцом тело. Но всего страшнее было первое прикосновение через клетчатую рубашку к ватноподатливым мышцам погибшего.

Если Арсений прав… Нет, Фонареев по – прежнему не верил в жуткую версию подозрительной троицы. Произошла какая – то чудовищная ошибка. И нужно докопаться до корней: побыть наедине со своими мыслями, еще раз восстановить в памяти ночь до мельчайщейдетали. Именно поэтому он и поехал в город, и вовсе не на поиск шести тысяч.

И все же… Если допустить, только допустить, и только на миг,что он сбил человека, то что ему следует предпринять?

Сознаться? Не Арсению, а милиции? В свое время Фонареев знавал несколько прорабов и шоферов – когда – то вместе работали, ели – , пили, ругались – братались которые прямо или косвенно были виновны в смерти других людей. И хотя Фонареев полагал , что лишь глупейшее стечение обстоятельств, катастрофическое невезение превратило этих вполне нормальных , самых обыкновенных людей в преступников , он – то чувствовал, что и его отношение к ним переменилось. На них лежала кровь, пусть и невольная. Значит, сознаться и примкнуть к отверженным, к тем, кто до конца своих дней на вопрос анкеты: «Были ли под судом и следствием?» - вынуждены отвечать: «Да, по такой – то статье». Да ведь еще надо и отсидеть, а это не сахар. Особенно для таких, как он, привыкшие к комфорту и независимости.

Второй вариант: все же откупиться. Шесть тысяч. Из чисто спортивного интереса – где оные тугрики взять?

Прораб Фонареев грешен. Всегда он исхитрялся что- то отщипнуть для себя – то « мертвую душу» заведет , то продаст машину «списанных» материалов, по поживиться с кухни участка. Но он никогда не зарывался, если отщипывал – то по крохотному кусочку, клевал по зернышку. Легко « заработанное» никогда не задерживалось в кармане и утекало неизвестно куда. И нередко случалось у него, прораба, начальника крупного участка, дни, когда в кармане гулял ветер, как у какого – нибудь иногороднего второкурсника перед стипендией. Накопительством он н когда не увлекалсяибо в будущее смотрел весьма уверенно. На сберкнижке у него пятьсот рублей отложенных на отпуск. Драгоценностей и облигаций в доме нет. Обстановка в квартире не хуже, чем у других, но и не лучше. Пожелай он продать вещи – кто купит? Кому нужен ширпотреб, которого навалом в каждом магазине? А продавать за полцены – шесть тысяч никак не выручишь. Да и как продать? У него ведь жена! А жена… Нет, она не друг… Не друг.

Конечно, можно занять. Есть же в конторе прорабы, о которых точно известно, что они – ловкие ребята. Кое-кто и дачу построил, и машину купил, и заначку солидную имеет. Хотя и не принято открыто обсуждать такие вещи, а все же знал Фонареев, кто как живет и у кого какая кубышка. По крайней мере, он не сомневался, что у двух – трех прорабов были не деньги – деньжища! Да разве дадут?!

А кто даст? Разве есть у него настоящие друзья, вроде тех, что были когда – то в общежитие, которые могли поделиться последним, или, по крайней мере помочь советом, участием. Ему ведь и посоветоваться нынче не с кем, с ужасом понял вдруг Фонареев. Он один. Один.

И Фонарееву стало тоскливо и страшно. Страшнее, чем тогда, на перемычке, в окружение тех проходимцев.

Нелепостью было ехать сейчас в стройуправление, и все же он поехал именно туда – отчасти по давно выработанной привычке, отчасти подгоняемый смутной надеждой.

Правда, была опасность столкнуться во дворе с Третьяковым, а уж то преминул бы грозно спросить: « Ты что здесь делаешь, почему бросил коллектив?»

Страх не любил Третьяков, когда командиры среднего звена заявлялись с объекта в неурочное время.

К счастью, никто не встретился, и Фонареев потерянно побрел в дальний конец двора, где тянулись гаражи, мастерские и склады.

Еще обходя клумбу, он увидел прораба Агатова. Вот уж про чью ловкость ходили легенды! Агатов был молод, а выглядел так и вовсе мальчишкой – румяные, будто залитые краской смущения щеки, вздернутый нос, легкий пушок на губе, пшеничные волосы – ему бы не прорабствовать, деря глотку, а петь под гитару томные песни в окружение поклонниц бальзаковского возраста. Но до чего же обманчива внешность! Под этой располагающей личиной срывался тот еще пройдоха! И частенько полз слушок, что Агатов продал вагон леса, загнал машину угля или провернул какую другую халтурку, но все так и оставалось слухами, ибо не разу Агатов не был схвачен за руку. А то, что денежки у него водились, и немалые, Фонареев знал абсолютно точно. Однажды они где – то славно погуляли, а после направились ловить такси. У Фонареева в кармане не было ни копейки, и он обмолвился своему спутнику.

- Кореш, тебе монетки нужны? – покачиваясь, пропел Агатов. – Этого хватит? – и он принялся вытаскивать из кармана деньги, комкая бумажки в кулаках, а деньги падали на землю и разлетались в разные стороны. Потом подгулявшие прорабы долго ползали на коленях по асфальту и собирали мятые десятки.

Завидев сейчас Агатова, Фонареев решил было поздороваться с ним, перекинуться парой фраз и отправиться дальше. Но неожиданно для себя – у него даже запершило в горле – спросил:

- Послушай – ка! Где раздобыть бы срочно тыщонок пять?- он спросил вроде в шутку, но поймал себя на мысли, что ждет ответа с тайной надеждой.

- Сказать как на духу? – неожиданно тихо и на полном серьезе ответил Агатов.

- А как же еще?

- Так вот, кореш… Мой тебе совет. Даже если очень нужно – потерпи. Сейчас время такое- надо переждать. Сиди тихо-тихо, как мышка.

- А если очень нужно? – сказав это, Фонареев вновь выругать себя.

- Не дури, кореш. – назидательно посоветовал Агатов. – Зажми свои желания в кулак. Надо переждать. Должно же все это когда-нибудь кончиться. Тогда и сделаешь свою пятерку.

- Очень нужно, я бы перехватил у кого – нибудь, - после этих слов Фонареев с ужасом чувствовал, что ныряет в омут.

- А кто тебе сейчас даст? – снисходительно усмехнулся. – Знал бы кого на днях замели…

Фонареев знал ( как ,впрочем, многие ) , что в республике уже второй год работают следственные бригады из Москвы. Местные баи затаились.

Кроме этого, Фонареев был убежден, что спрашивает из чистого любопытства. Если бы Агатов немедля выложил ему из кармана требуемую сумму, он бы не взял, разумеется, и все же столь категоричный отказ весьма его расстроил.

Расспрощавшись с ловким коллегой, Фонареев прошел к мастерским и, заглянув в одну из них, увидев другого прораба – Чобота, который тоже заметил его.

Вообще-то Фонареев старался держаться от Чобота подальше. Это был человек чрезвычайно язвительный и бесцеремонный. Ему ничего не стоило во всеуслышание заявить, что он думает о том или ином руководителе. На участке Фонареев как раз недавно был случай, когда молодой мастер ошибся в разбивке и повел дренаж, как говорится, не в ту степь. Двести метров прокопали, пока не спохватились. Было шуму!!! И Фонарееву досталось на орехи. За бесконтрольность. АЧобот с тех пор не упускал возможности съязвить.

Нет, не хотел Фонареев общения с Чоботом. Да и зачем? Советоваться? Уж тот насоветует!

Чобот, однако, сам громко окликнул его:

- Здорово, Фонарь! Я слышал, кран у тебя простаивает. Одолжил бы денька на три. Тебе выигрыш – не напортачишь лишнего.

Кран и вправду простаивал, да кто из прорабов признается в этом.

- С чего ты взял?- хмуро ответил Фонареев.

Пришлось – таки войти в мастерскую. Фонареев полез за сигаретами, но пачка была пуста. Чобот протянул ему свою.

Насчет крана они, конечно, не договорились. Чобот перевел разговор на невежество механиков, которым не технику ремонтировать, а клепать кладбищенские оградки. Мало того, что ни черта не умеют, так и на участок не дозовешься, такие вот дамы нежные, понимаешь ли! Ну, ничего. Сейчас он возьмет этих цац за шкирку и повезет с собой, как бы они не упирались рогами.

- А чего здесь околачиваешься? – неожиданно спросил он.

- Надо, - сухо ответил Фонареев и, кивнул, двинулся к выходу.

- Эй, приятель, а сигареты – то верни, - догнал его ехидный голос Чобота – Запаса у меня нет. - Какие сигареты? – удивился Фонареев.

Тот указал пальцем на карман его рубашки.

Фонареев к великой своей досаде обнаружил там пачку «Астры».

- А… Извини… На, держи! Я возьму пару штук, хорошо?

- Бери – бери, такого добра не жалко.

Фонареев вышел во двор, залитый расплавленным солнцем , и … будто уперся в невидимую стену. Сигареты… Он ведь был уверен, что вернул пачку Чоботу. Ведь он, Фонареев, сейчас совершенно трезв, в здоровой памяти. А в ту ночь…пьяный…О, боже!

Никакие изощренные доказательства его вины не подействовали бы на Фонареева сильнее, чем этот ничтожный случай. Что – то оборвалось внутри. Понурив голову, Фонареев поплелся к воротам, ощущая тупую, саднящую боль. Да, он убил человека и теперь должен пройти изматывающий, безрадостный путь… Какой он дурень, что не откладывал на черный день! Откуда была эта глупейшая уверенность , что ничего трагического с ним не произойдет?

Все стало глубоко безразличным. Он даже не насторожился, увидев у конторы Третьякова.

- А, Фонареев! – окликнул его начальник, подходя ближе. – Это очень хорошо, что ты приехал. – Полагалось бы удивиться, но Фонареев уже не воспринимал события в течении внутренней логике. – Ты вот что, никуда не уезжай до завтра, - продолжал Третьяков.

- А что? – тупо спросил он.

- Цемент наконец – то получили! – радостно воскликнул пан директор – Завтра лично повезешь на участок первую партию. И наверстывай отставания. Я распоряжусь, чтобы выделили транспорт.

- Хорошо, - вяло кивнул Фонареев.

- Дела – то как? – нахмурился пан директор, пристально вглядываясь в прораба.

- Нормально.

- Подчиненный должен перед начальством иметь вид лихой и придурковатый ,,,- процитировал бессмертную классику Третьяков – Ты не болен?

- Нет, извините, немного устал.

- Устал – отдыхай. Но чтобы завтра был свеженький, как огурчик.

До дома он добрался со страшной головной болью. Дверь открылась не сразу, он услышал шаги, которые, казалось, приближаются медленно – медленно, и эта неторопливость вызвала сильнейший приступ раздражения. Наконец, дверь открылась.

-Здравствуй, - сказала жена так ровно, будто они расстались утром. – Если хочешь поесть, обедна плите. – в руке она держала книгу. Новеллы Цвейга.

У Фонареева с утра во рту и маковой росинки не было, но есть не хотелось.

- Я чертовски устал, - ответил он, стараясь погасить раздражение.

- Пойди приляг, - она, похоже, даже обрадовалась, хотя они не виделись больше недели.

Жена его точно была не из тех женщин, которые служат героинями анекдотов «Муж в командировке». Он мог приехать домой в любой, самый неожиданный момент, твердо зная, что в квартире чисто, обед приготовлен, везде порядок, а жена лежит … с книгой на диване. Знал он и то , что особой радости его появление не вызывает. Он даже догадывался, что она скрывает досаду, лишаясь состояния покоя, которое ценило превыше всего. В общем – то такие отношения Фонареева вполне устраивали. Он даже гордился женой: ее приятной внешностью, ее верностью, терпимостью к его мелким грешкам. Женщина – мрамор – такая же чистая и холодная…

Но разве можно открыться ей, попросить помощи, просто сочувствия? Да и что может посоветовать она, прочитавшая гору книг но в житейских вопросах всецело полагавшаяся на него, Фонареева?

Раздевшись, он лег, отвернувшись к стене и закрыл глаза. Но желанное забытье не приходило. Прораб поднялся и потихоньку вышел на лоджию. Здесь лн закурил, свесившись из окна. Луна, ночные шорохи, свежий ветерок…

И тут он ясно понял, что внутренне уже смирился с мыслью, которая до разговора с Чоботом казалось невозможной. Он виновен в гибели человека. Это факт. Но маховик только начинает раскручиваться. Гектарщика к жизни не вернешь. Но ему, ему – то через какие испытания еще предстоит пройти, явись он с повинной! Допросы, камера, молва, потеря престижа и честного имени, осуждения, тяжелая физическая работа где – нибудь на лесоповале, общение с матерыми преступниками, отбросами общества…

А на другой чаше – шесть тысяч рублей, какие – то жалкие шесть тысяч и избавление от ада. Да, но где взять денег? Арсений, Жора, Агатов, Чобот в бешеном хороводе закружили перед глазами.

Постой – ка! А не проще ли бежать? Схорониться где-нибудь - в Сибири, на Севере? Кто станет искать?

Он готов был немедля броситься на вокзал, в аэропорт, только… Как бежать? Сколько денег у него в кармане? Остатки аванса и доля, полученная от Курбана. Маловато… И потом – документы. Куда бы он ни скрылся, рано или поздно его найдут. Конечно, найдут, алиментщиков и тех находят. Есть, конечно, ловкачи, которые могут обрастать новыми бумагами, но у него – то нет подобных талантов. Не выйдет ...

И здесь в бешеном хороводе мелькнуло новое лицо – пан директор Третьяков. Будто зажегся свет во мраке, указывая выход из лабиринта. Цемент! Десятки тонн цемента, которые он должен получить для участка. Цемент, на который всегда есть покупатели. Добудет он эти проклятые деньги и рассчитается. А там – как –нибудь выкрутится.

Опасаясь спугнуть эту смутную надежду, и в то же время несколько успокоившись, он выбросил окурок и отправился спать. Жена в соседней комнате продолжала читать сентиментальные новелла Цвейга, приставать к ней смысла не было, явно у нее болит голова…

Вдруг он увидел себя в мчащейся машине. У ветрового стекла проступили черты загадочно – спокойного лица Курбана…

- Дай шесть тысяч, - потребовал Курбан.- А то скажу, что цемент продал. И еще – что деньги у меня забирал. Дай шесть тысяч! Дай шесть тысяч! Или твой дом - тюрьма!

- Пошел, дурак! – крикнул Фонареев и резко взял в сторону.

Однако тут же у стекла вновь возникло лицо, но не Курбан, а другой «мертвой души», человека, который расписывался в ведомости на предыдущем объекте.

-Дай шесть тысяч , начальник, - нагло и угрожающе усмехнулся он. – Не то скажу, что деньги брал, опозорю.

Фонареев швырял машину из стороны в сторону, а перед ним появлялись все новые лица – «мертвые души», подписями которыми он пользовался, шофера, отвозившего левый товар, хозяйчики, его покупающие.

Да сколько же грешных людей, изумился Фонареев. Имена многих он забыл, вроде бы забыл и лица, но по некоторым приметам с трепетом убеждался – да, было, было …

Ему всегда казалось, что он берет по маленькой, редко, все шито-крыто, но сейчас он обомлел: как много тех, кто знает о его червоточинке, кто может вертеть его судьбой так же, как вертит ею Арсений. Лица множились, образовалась толпа, ревевшая жадно и голодно:

- Деньги! Деньги давай!

Вот толпа замкнула круг, неистовствуя и беснуясь, а он крутился внутри на крохотном пятачке, чувствуя, что стоит остановиться – и накинутся, растерзают.

И тут машина рухнула в черную, гигантскую пропасть…

Фонареев сидел на кровати, не в силах унять нервную дрожь. Сколько же этих людей и слава богу, что он могут собраться вместе только во сне! Он бросился к окну за глотком свежего воздуха.

Значит, нет выхода? Значит, все равно идти под суд, только по другой статье? Ведь не спишешь безнаказанно такую гору цемента. Обязательно кто – то настучит, заложит, продаст…

Память, будто насмехаясь, нашептала фамилии других знакомых прорабов, которых судили за растраты и хищения. И сроки им вкатили – куда там шоферам, совершившим наезд!

Да, за наезд с него, может и не спросят слишком строго. Нелепость. Случай. И уж, наверняка, сотрудники будут жалеть его, сочувствовать. Ведь бывало подобное с известными людьми – артистами, музыкантами, футболистами. Даже в кино оказывали, в газетах писали. Несчастный случай… Больно, тяжело, но люди терпели наказание и вновь возвращались к своей работе.

А если он продаст цемент… Его тоже будут судить. Но никто не пожалеет и не посочувствует ему. Скажут, что он – жулик и вор, что он обкрадывает государство, набивал мошну – вечный позор на его голову! Прораб Чобот брякнет: «Ворюг надо травить, как крыс, я всегда говорил!» Притом, пока идет следствие, глядишь, выясниться и про Курбану, и про других.

Постой-ка, сказал себе Фонареев. Что-то ослепительное прояснилось в нем.

Как же это так получилось, что он, прораб Фонареев, человек неглупый, прогрессивных взглядов, полноправный гражданин, дипломированный инженер, стоит сейчас и рассуждает, по какой статье идти ему под суд? Как случилось, что многие последние годы он жил мелкими, ничтожными заботишками, низменным расчетом выгадать на бутылку? Отчего он превратился из перспективного инженера в нерасторопного и вороватого снабженца? Почему в его жизни нет человека, которому можно было открыть душу? А ведь были когда –то друзья, и прекрасные мечты, и желание работать не щадя сил, и эти самые силы, и способности. Все было. А спроси-ка сейчас его, специалиста, окончившего один из самых престижных технических вузов страны: что такое интеграл? Ответит он толком?

Какая – то важная, непрестанная работа шла сейчас в его сознании. Он будто пробудился от долгой спячки, будто просмотрел видеозапись собственного бессмысленного существования и ужаснулся - как же он жил? Да разве стоит жалеть о такой жизни? И за эту унылую тягомотину он собирается бороться?

Ну раз так… Раз он чувствует, что бродят еще в душе соки и требуют выхода, отчего бы не попробовать? Он переиначит свою жизнь. Он не станет более ловчить и хитрить. Завтра же он явится с повинной и – «Делай, что должно, и будь что будет». Он сумеет начать жизнь с чистого листа, жизнь достойного человека…

Так хорошо, так светло и чисто сделалось на сердце, что Фонареев тихо заплакал. И ему казалось, что вместе со слезами выходит вся скверна из его ожившей души.

Утром, взбудораженный бессонной ночью, подарившей ему прозрение, он вышел из дома с твердым намерением исполнить задуманное. Только спокойно, сказал он себе. Достойное решение нужно выполнить достойными средствами. Сначала нужно завершить кое-какие дела, чтобы потом никто не поминал его недобрым словом.

Во-первых, надо доставить на участок цемент, организовать бригадам фронт работ, чтобы ребята хорошо заработали. Во-вторых, надо заставить Курбана написать заявление об увольнение. Да и Арсению с дружками , этим дешевым шантажистам, стоило бы ответить по- мужски.

С этими мыслями шел он, поглядывая по сторонам. Тенистая аллея, газетный киоск, мальчик с мороженым, женщина с коляской – кто знает, когда он увидит все это снова. Он на пороге новой жизни, полной ограничений и лишений, но надо пройти и через это…

Он добрался до конторы, сделав по пути тысячу открытий, впервые оценив и прелесть деревянного домика в глубине извилистой улочки, и островок зеленой травы над арыком, и спокойную голубизну неба, и напряженный, непраздный ритм города… Сколько прекрасных вещей на свете, отчего же он в упор не замечал и раньше!

В глубине двора он увидел Третьякова.

- Я готов, -сказал ему Фонареев тихо, но с таким значением, что тот пристально и даже удивленно посмотрел на прораба.

Затем патрон распорядился:

- Иди на склад, КАМАЗ уже под погрузкой. Остальное отправим в течение недели. – Третьяков давал еще какие-то указания, а Фонареев с блаженной улыбкой кивал. Конечно же, он организует работу на высшем уровне. Пусть ребята вспоминают его добрым словом. Он еще вернется к ним. Вернется, очистившись от фальши, что стало его второй натурой.

Через полтора часа емко груженный КАМАЗ с прицепом выехал из ворот и вскоре оказался на шоссе. Промелькнули пятиэтажки микрорайона, жмущиеся к ним деревца. Потянулась жаркая, бесцветная степь с ее солончаками и колючками, вглубь которого вела черная лента дешевого асфальта с проплешинами.

Поначалу Фонареев , погруженный в свои мысли, не обращал ни малейшего внимания на водителя, лишь машинально отметив, что тот, видимо из новых.

Высунувшись в открытое окно, Фонареев курил, размышляя, каким же образом все устроится и сколько времени понадобится, чтобы закончить все приготовления.

… такое богатство везем, как бы не потерять мешок – другой по дороге, - донесся откуда-то издалека голос шофера.

-Чего?- хмуро отозвался Фонареев, досадуя, что ему помешали.

Да вот, говорю, такой дефицит везем, что, к примеру, свистни – охотник сами сбегутся, -неприятно хохотнул водитель.

Повернувшись, Фонареев посмотрел на своего спутника внимательнее. Это был мужчина его лет, черный, худой, весь будто из пружин, со смуглым, заросшим щетиной лицом, жгучими усами и не менее жгучими глазами. Фонареев безошибочно определил, что он из породы хватких, из тех, от кого он тогда инстинктивно старался держаться подальше.

- Как тебя зовут? – продолжал хмуриться, спросил Фонареев.

- Тимуром кличут, - доверительно сообщил тот.

- Дорогу знаешь, Марат?

- Как свой карман!

- Вот и езжай, - Фонареев вновь закурил, не желаю окунуться в суете.

Тяжелый грузовик бежал плавно, несмотря на дефекты дороги, лишь на самых глубоких выбоинах его гулко подбрасывало. После одной из таких встрясок Фонареев почувствовал смутную тревогу. Вся решительность, которую он обрел нынешней ночью, желание начать новую жизнь медленно, но необратимо улетучилось. Усилием воли он пытался овладеть ситуацией, но крепи рвались.

« А почему бы и нет? – подкралась соблазнительная мыслишка. - Почему бы не откупится, а уж после начать с чистого листа?»

Разве обязательно терпеть годы лишений, страдать? Главное – он осознал необходимость перемен. А с цементом как- нибудь выкрутится. Составит аки, что в результате, скажем, неожиданного ливня часть цемента намокла и пропала. Пусть его накажут за ротозейство, пусть вычтут из зарплаты – это тоже искупление…

Фонареев искоса взглянул на Марата, убеждая себя, что ненавидит его за то, что двумя фразами он разрушил его возвышенные планы. И почему ему не попался другой водитель, какой-нибудь честный малый, глядишь, он, Фонареев, и сумел бы устоять!

А Марат будто и не сомневался в ином исходе.

- Вообще-то, начальник, знаю я здесь одного…. Возьмет в любом количестве и за ценой не постоит.

« Но почему он так уверенно обратился ко мне? Именно ко мне? Что если его осадить? Резко и определенно…»

И тут Фонареев подумал, что осуждение, которого он так опасался, возможно уже состоялось. Скорее всего , среди рабочих, давно существует мнение, что он, прораб Фонареев – жуликоватый тип, казнокрад и взяточник, думающий лишь о своем кармане, и чего бы он нынче не вытворял, никто не поверит в его якобы перерождение. От его недавней решимости не осталось и следа.

Впереди показалась развилка.

- Сворачиваем? – утвердительно спросил Марат.

Фонареев промолчал.

Неожиданно, как мираж, впереди вырос большой поселок, надежно защищенный от зноя и ветра дружно поднявшимися деревьями.

Попетляв по широким улицам, Марат остановил машину и, хитро подмигнув, спрыгнул на землю, уверенно толкнул массивную калитку. Вскоре он вернулся с плотным бритоголовым человеком в полосатых пижамных штанах и каушах на босу ногу. Цепким взглядом окинул машину, бритоголовый кивнул Фонарееву.

- Забираю всю партию.

Фонареев вяло махнул рукой. Его охватила полная апатия.

Тут же словно из-под земли появились пять дюжих молодцов, которые принялись бойко таскать бумажные мешки в дом. Человек в пижамных штанах понаблюдал за работой, затем пригласил Фонареева в дом.

Все последующее Фонареев воспринимал как во сне.

Хозяин совал ему деньги, приговаривая:

- Хорошая цена, настоящая цена. Еще привезешь – возьму.

Если бы он дал Фонарееву рубль, то бы не стал торговаться. Его тошнило в доме и, отказавшись от чая, он вышел на улицу. Разгрузка была в самом разгаре.

Фонареев, чувствуя себя лишним, побрел по улице. На ближайшем перекрестке его окликнули.

Повернув голову, он увидел два милицейских « уазика». Чуть впереди стоял рыжий старший лейтенант, иронично усмехавшийся.

Фонареев покорно направился к нему и, следуя жесту, сел в машину.

Рядом толпилось с полдюжины милиционеров.

-Ждали одну пташку, а попалась другая, - сказал один из них.

- У нашего барыги целая сеть поставщиков – ответил старлей, - Слетаются…

Тупое оцепенение не покидало Фонареева. А милиционеры переговаривались, не обращая ни малейшего внимания на задержанного.

- Неужели убийство? – спросил кто-то, возвращаясь, видимо, к прерванному разговору.

- Нет, ребята, - возразил старший лейтенант. - Бедолага попросту упился до смерти, экспертиза установила точно. Сам-то он, видать, из бомжей. Ну а собутыльники, ясное дело, перепугались, как бы в свидетели не угодить, вот и закопали его в насыпь. Словом, подкинули ирригатором подарочек…

Все с удивлением повернулись на отчаянный вопль, вырвавшийся из груди задержанного.

Мойру Лахесис не обманешь!

Дело труба...

« Проклятая труба…» - тоскливо думал Виктор Малышев, недавний выпускник вуза, а ныне строительный мастер, стоя на берегу широкого канала с крутыми откосами.

Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулся однообразный пустынный массив, к освоению которого приступили несколько лет назад. При этом, как писали газеты, было допущено отступление от комплексного метода. В степь пришла вода, здесь заложили совхозы, но затем что-то застопорилось. Почти вся вода терялась впустую, новоселы уезжали обратно, совхозы хирели. Степь по-прежнему лежала такой же унылой и безродной, как до освоения. И это в год принятия Продовольственной Программы.

И все же плацдарм существовал. И недавно люди начали с него новое наступление.

Бригада монтажников, где Виктор был мастером ( мастером по должности, но, увы, пока не по квалификации), вела линию связи в самый центр массива. Как раз за каналом надлежало построить распределительный узел, откуда столбам предстояло веером разбежаться к начавшим медленно оживать хозяйствам.

Вчера установили последний столб перед каналом затем перегнали технику на новую стройплощадку через мост, что был в трех километрах вверх на течению. Хотели было прицепить к трактору и жилой вагончик, да передумали. Как – никак лагерь был обжит, устроены навесы, кухонька, умывальник, все такое прочее. Зачем же налаживать все это заново? Тем более, что перейти на ту сторону не проблема: будто по заказу рядом с трассой через канал была переброшена труба –не слишком широкая, но и не тонкая.

Монтажники не раз наблюдали, как жители двух соседних совхозов легко и непринужденно переходили канал по трубе, а позднее и сами благополучно освоили этот своеобразный мост, совершая вылазки в совхозные магазины.

Виктору тоже приходилось бывать в совхозах, но всякий раз подворачивалась машина, так что по трубе он еще не ходил.

Сегодня утром бригада в полном составе двинулась на ту сторону , чтобы, как говорится, заложить первый камень.

Виктор, спохватившись, что не захватил нужные чертежи, вернулся в вагончик и потому к трубе подошел последним.

Труба была покрыта толстым, заметно расплющенным поверху слоем смолы который образовал дорожку как раз по ширине ступни.

Ступив на трубу, Виктор сделал два – три шага и …замер. Труба чувствительно раскачивалась. Канал показался ему вдруг необычно широким, расстояние до воды – головокружительным. Он понял, что не сделает больше ни шагу.

- Мастер! Давай чертеж! – крикнул с того берега бригадир Загидулин.

Рабочие, занимающиеся до того калибровкой арматуры, как по команде подняли головы и посмотрела на Виктора.

Наверняка никому из них не пришло в голову, что Виктор испугался. Просто задумался человек и стоит. Они ждали. А он, представив ухмылки и насмешки, когда истина откроется, ощутив еще более большую скованность. Страх перед трубой и стыд перед скорым разоблачением полностью парализовало волю. Еще секунда и …

- Мастер, куда стойки сгружать?

Он стремительно обернулся. На самосвале привезли конструкции для будущего узла, и шофер по привычке подъехал к лагерю.

- Я покажу.

Кое-как переступая, он добрался до спасительного берега и бросился к машине.

Потом он наблюдал за рабочими – не догадались ли о его страхе? Кажется, нет…

Но он знал, что это передышка – временная. Через несколько часов надо будет переходить трубу – возвращаться к вагончикам на обед.

Он разметил котлован, буровая установка высверлила круглые ямы в глинистой почве, монтажники принялись устанавливать железобетонные стойки, полностью сосредоточившись на работе. Воспользовавшись этим, Виктор подошел к трубе.

Надо же, чтобы она оказалась именно здесь!

А впрочем, разве дело в трубе? Его страх перед трубой – лишь еще одно доказательство того, что он, Виктор Малышев – слабовольный и ничтожный человек, не способный сладить даже с пустяковой трудностью, не говоря уже о том, чтобы серьезно противостоять негодяю, этому воплощению зла, каким был в глазах Виктора прораб Сауткин. Не будь трубы, нашелся бы другой повод почувствовать еще раз собственную никчемность.

Возможно, начало трудовой биографии Виктора Малышева сложилась бы иначе, если бы не его непосредственный начальник-прораб Сауткин – остроскулый, резкий человек с жестким глазами и сардоническим изгибом тонких губ.

Отношения определились в первый же день.

Узнав, что Виктор, назначенный мастером на его участок, не имеет ни малейшего практического опыта, Сауткин насмешливо произнес ( Виктор при этом смущенно улыбался, как бы давая понять, что и ему неловко за свою неопытность):

- Ты. Парень, слабак, и толку от тебя не будет. Ни сейчас, ни потом. По глазам вижу. Можешь мне поверить. Я повидал в жизни уйму народа и уж кое-как научился разбираться в людях. Запомни главное: мне глубоко плевать, что ты там воображаешь о себе. Здесь ты будешь делать то, что я тебе прикажу. – И, выждав паузу, пренебрежительно поинтересовался: - Как зовут- то? Виктором, говоришь? – Отступив на шаг, еще раз оценивающе смерил новичка колючим глазами. Усмехнулся: - Ну, какой же ты, Виктор? Витюшка ты!

Затем повернулся и ушел, оставив ошеломленного Виктора, так и не нашедшего достойного ответа. Позже Виктор узнал, что Сауткин таким странным способом пробует новичков «на зуб», и худо приходится тем, кто не сумел дать должного отпора. Также он узнал, что у Сауткина в управлении кличка «Полковник Уэрта», главного врага благородного героя Алена Делона из фильма «Зорро».Внешне, и морально, Сауткин был копией полковника.

За последующие полгодаСауткин превратил жизнь Виктора в кошмар, каждую встречу в – в пытку. Виктор пробовал огрызаться, но чудовищная самоуверенность прораба казалось несокрушимой. Все попытки Виктора хоть как-то отстоять свое достоинство кончалось поражением. С каждым днем он все определеннее чувствовал себя беззащитным кроликом, которого с неведомой целью гипнотизировал удав- Сауткин.

Виктор был настолько подавлен, что даже бригадир Загидулин, человек молчаливый и скрытный, сказал ему однажды, наедине:

- Надо бы тебе, мастер, позубастее немного. Хороший ты парень, да мягковатый. Сожрет тебя наш полковник, и не подавится…

Виктор пробовал позубастее, но снова был морально разбит.

И все же он не сдавался. Принялся закалять волю и тело. Заставлял себя делать, чего не хочется. По утрам и вечером выжимал за вагончиком кусок рельса, обливался холодной водой, подтягивался, бегал, но все было бесполезно. Он даже представить себе не мог, что в один прекрасный день схватится с Сауткиным на равных, посмеет в открытую перечить тому.

Он внутренне закипал при виде Сауткина, но… улыбался прорабу и, сломя голову, спешить выполнить его очередное указание. Он едва не вытягивался в струнку, заслышав поблизости « Витюшка!», хоть от такого общения ему хотелось лезть на стенку. Он возненавидел собственное имя…

Работа Виктору нравилась, с бригадой он постепенно нашел общий язык, но о перспективе думал с тоской. Три года, до 1986 года, с Сауткиным выдержать невозможно. Невозможно.

… Несколько дней назад Сауткин приехал на трассу на машине с прицепом и велел погрузить десять столбов из числа тех, что лежат рядом с вагончиком. Затем отозвал Виктора в сторону.

- Вот что, Витюшка! Составь завтра акт на списание. Укажи, что лесоматериалы израсходованы в качестве дров для приготовления пищи. Понял?

Виктор кивнул, не находя в распоряжении прораба ничего предосудительного. И в самом деле, когда с базы не завозили вовремя газовые баллоны, похлебку варили на костре, сжигая мелкие обрезки бревен и ящики из-под арматуры.

Но ему пришлось крепко призадуматься, когда тем же вечером к нему подошел к нему бригадир Загидулин и как бы невзначай проговорил:

- Слышал случайно ваш разговор с полковником Уэртой. Ты, мастер, не вздумай ему писать этот акт. Лес-то он продаст налево. Попадется рано или поздно, а виноватыми окажутся другие. И ты в том числе. И ничего не докажешь. Еще посадят – не пиши.

- Вы знаете, что он ворует – и молчите? – изумился Виктор.

- Э, мастер – вздохнул Загидулин. – Он – хитрюга, все равно выйдет сухим из воды. А потом житья не даст…

- И вы решили предоставить эту возможность. А потом житья не даст…

Загидулин нахмурился:

- В общем, я тебя предупредил. Смотри…

Ночью Виктор долго не мог уснуть. Вспомнилось, что кое-кто говорил, будто эту трассу уже начинали однажды строить, но не хватило столбов. А может, дело не в том, что не хватило?

Может, были столбы, но Сауткин украл и продал? И вышел сухим из воды… А совхозы остались без телефона. Может, среди освоителей этой целины были и другие Сауткины? И потому не хватило материалов на дом культуры, кинотеатры, баню, не хватило цемента, чтобы забетонировать русло каналов, и потому вода не добралась до дальних полей…Его ненависть к Сауткину достигла предела, он понимал, что обязан противостоять прорабу- ведь надо же когда-то дать ему бой! – но по-прежнему не находил сил ля этого и во всем винил одного себя.

Акт он не написал, а когда изволил приехать полковник Уэрта, жалко улыбнувшись ему, выдумал какую-то причину, обещав написать завтра. Торопившись по своим делам Сауткин укатил, осыпав Виктора градом оскорблений.

Виктор снова ничего не написал. Он пытался настроиться на смелый разговор с Сауткиным и, кажется, сумел взвинтить себя, но внезапный страх перед трубой вновь напомнил ему о собственном слабоволии, и вся решимость Виктора угасла.

Вот и все – труба! Труба дело. Вылететь в трубу. Эти фразы на разные лады вертелись у него в голове. Виктор знал, что если напишет акт, то никогда уже не сможет уважать себя. Несмотря на насмешки Сауткина, он все же верил в глубине души, что настанет день, когда он посрамит этого типа. Но если он напишет акт – всему конец. Труба…

Сауткин приехал как раз перед обедом. Прошелся по площадке, поорал, пригрозил. В этот момент дежурный по кухне громко возвестил, что суп готов. Рабочие гуськом потянулись к трубе.

Полковник Уэрта и Малышев остались вдвоем. Виктор в страхе переминал с ноги на ногу.

- Чего пляшешь? – сощурился Сауткин.- От радости, что ли? Или служебного рвения? Долго возитесь со стойками. Ты требуй от людей. Требуй!

- Я требую…

- Вот-вот. А теперь давай актю

- Акт…

- Ты что? – прораб соизволил грозно нахмурится. – Я шуток не люблю. Неужели не написал.

- Написал…- выдавил из себя Виктор.

- Давай.

- Он там, - Виктор инстинктивно махнул в сторону вагончика.

- Так иди и принеси! Хотя… Пошли вместе, заодно пообедаю, -- Сауткин уверенно двинулся к трубе.

Вот и все, обреченно подумал Виктор. Мало того, что сейчас откроется, что акта нет, вдобавок прораб Сауткин и вся бригада узнают, что он, мастер Виктор Малышев, настолько труслив, что не способен даже на такой пустяк, как переход по трубе. А еще вознамерился бороться с Сауткиным!

Прораб ступил на трубу.

Виктор пришел в отчаяние, он был готов, закрыв глаза, броситься в мутные воды канала.

И вдруг полковник Уэрта чуть покачнулся и …медленно сел на трубу, обхватив его руками и ногами.

Виктор ничего не понимал.

-А,черт! – виляя тощим задом, грозный прораб отполз на берег. – Неси свою бумажку сам. Я подожду здесь. Вашего варева я не хлебал что-ли!

« Он испугался!» - пронеслось у Виктора. Значит, этот человек тоже умеет бояться? Значит, он вовсе не из железа?! Его можно победить

- Ну же! – злобненько привизгнул Сауткин.

Виктор вдруг подумал, что, страшась трубы, они оба испытывают одинаковые чувства, как бы делаются единомышленниками. Ну, нет! Уж лучше свалиться на глазах у всех в воду, лучше утонуть… Будь что будет! Он шагнул на трубу.

Труба сильно раскачивалась. Виктор не смотрел по сторонам. Только под ноги, все внимание только на то, чтобы сделать шаг, а за ним – следующий. Но чем больше шагов он делал, тем стремительнее его наполняла уверенность, что он дойдет до конца.

Стало удивительно легко. Значит, можно! Значит, он способен на поступок? Какое это, оказывается, ликующее чувство, когда понимаешь, что победил себя. Только не успокоиться! Нужно довести дело до конца, именно сегодня, сейчас.

Он ступил на берег и прошел к колченогому самодельному столу, за которыми дружно стучала ложками бригада.

- Витюшка! – заорал Сауткин. – Шевелись же, так твою и разэтак!

- Какой все- таки грубый у нас прораб, -спокойно проговорил Виктор. – Характер характером, но нельзя же так.

Наступила тишина. Все словно забыли о еде. В глазах Виктор читал удивление, но ясно видел и одобрение.

- Я решил составить акт о незаконном вывозе Сауткиным лесоматериалов с трассы, -сказал он, остановив взгляд на Загидулине.- Вы подпишите?

- Если вы подпишите, отчего же не подписать, -медленно ответил тот, впервые назвав Виктора на «вы».

- Витюшка! – бесновался за каналом его высокоблагородие полковник Уэрта.

-Ну и прекрасно! А пока я перейду на ту сторону и потребую , чтобы он уважал достоинство подчиненных.

Он встал, сжал кулаки и пружинистым шагом направился к трубе.

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал!!!

Невозмутимый

О невозмутимости крановщика Миши Павлова ходили легенды.

Будто бы однажды в жаркий день Миша остановил свой автокран в безлюдном месте у канала чтобы искупаться. Ехавший вместе с ним бульдозерист Гена первым бросился в воду, но тут же резко выскочил на берег, повторяя с дрожью: «Змеи! Там змеи!»

И точно – по водной глади скользили две змеи. Миша задумчиво посмотрел на них, аккуратно сложил под кустом свою одежду и со словами: «Места всем хватит!», - спокойно вошел в воду.

В другой раз по недосмотру молодого монтажника с приличной высоты упала увесистая гайка, угодив «по закону пакости» Мише в плечо. Крановщик только крякнул, потом , подняв голову, негромко произнес: «Спасибо, друг, что кувалду не уронил».

Десятки подобных историй о Мише я услышал задолго до знакомства с крановщиком, и когда работа свела нас на одном участке, с повышенным интересом начал присматриваться к этой оригинальной личности.

Внешность Миши как нельзя лучше соответствовала его характеру: внушительная фигура, серые глаза, в которых не отражалась ни малейшего всплеска душевной бури, твердые губы, раздвигающиеся лишь для того, чтобы произнести короткую, похожую на афоризм, фразу. Большой, с горбинкой нос и крутой подбородок дополнял портрет крановщика, убедительно свидетельствуя о том, что этот человек знает себе цену.

Работал он также невозмутимо. Медленно обойдя груз, предназначенный к подъему, Миша замирал, скрестив руки на груди, и долго о чем – то размышлял, не обращая ни малейшего внимания на настойчивые советы монтажников. Наконец, приняв решение, подгонял кран к намеченной точке и показывал толстым, как огурец, пальцем, где именно следует цеплять крюк. Бывало, с ним не соглашались – Миша никогда не спорил. Он попросту терпеливо ждал, когда монтажникам надоест переубеждать его.

Казалось, Мишин характер передался и крану – тот поднимал груз неторопливо, без рывков. И почему-то всегда получалось, что та бригада, в которой работал Миша, успевала за день больше других.

Абсолютно со всеми Миша был на «ты», но никто не упрекнул бы его в недостатке вежливости. Он никогда не ругался, не употреблял «соленых» словечек: редко заговаривал первым, но если его втягивали в беседу, мог поддержать разговор едва ли не на любую тему.

Читал он каждую свободную, читал все от классики до детективов, кроме стихов. Прочитанное оценивал по двухбалльной шкале – «хорошая книга» или «мура».

Запас его душевного равновесия казался неисчерпаемым. Невозможно было представить, чтобы Миша рассвирепел. Но однажды…

… В то лето наша бригада строила высоковольтную линию у побережья Арала. Свой лагерь мы разбили на краю большого рыболовецкого поселка.

В ближайшем от наших от наших вагончиков дворе жил старик, потомок уральских казаков – староверов. Несмотря на возраст, он сохранил стройность и подвижность. Его висячие, все еще черные усы создавали впечатление, что старик постоянно улыбаетсямудрой, всепонимающей улыбкой, хотяв прищуренных карих глазах угадывалась хитрость. Звали его Никон Аристархович, мы же прозвали его дядя Коля и без долгих вступлений предложили присматривать за нашим скарбом на правах сторожа. Дядя Коля согласился, тут же нацарапал под диктовку заявление и стал полноправным членом нашего маленького коллектива.

В один из первых дней случилось так,что дядя Коля здорово рассерчал на Мишу. Дело было вот в чем. Зашел степенный разговор о мирной жизни, Арале, рыбе. Наш крановщик, вставил всего одну фразу о том, что читал где – то , мол, некоторые ученые предлагают вообще махнуть рукой на Арал: пусть, мол, мелеет и дальше, а когда высохнет совсем – сеять на освободившейся площади хлопок и рис.

Как тут разволновался дядя Коля! В страшном возбуждении он крикнул, что такие ученые хуже шакалов. Говорить так – все равно, что желает смерти родному отцу. Как только язык мог повернуться?! Лучше бы ему отсохнуть! Да!

Миша в своей обычной манере хладнокровно ответил, что лично ничего против Арала не имеет. Пусть плещется. Просто он рассказал то , о чем читал. А лично он – за природу. За то, чтобы ей меньше вредили. А то вот детишки учат сейчас в школе, что нашу страну омывает четырнадцать морей, так что же – учебники переделывать, если одно из морей пересохнет? Должен быть порядок. И с морями, и с учебниками.

Но и после этого исчерпывающегося объяснения дядя Коля несколько дней косо поглядывал на Мишу. Однако продолжалось это недолго. Есть некая закономерность: если два хороших человека начали знакомство с нелепой стычки, то впоследствии оба стремятся загладить неловкость, ищут пути – каждый по – своему – к примирению. Случай с дядей Колей и Мишой лишний раз подтвердил это правило. Постепенно они сдружились и между ним воцарилось трогательное согласие. Миша помогал дяде Коле по хозяйству: то подвезет к его огороду бочку с водой и сам же польет грядки, то подправит покосившиеся жерди, то нарвет в степи травы для козы – единственную живность, которую держал старик.

Дядя Коля платил Мише взаимностью. Когда бригада возвращалась с трассы, первым, кого мы видели, был старик, высматривающий с пригорка Мишин кран. Первая пиала чаю, который заварил по вечерам наш сторож, предназначалось Мише.

… Как – то вечером, едва мы вернулись с работы, дядя Коля поднялся в вагончик. Он долго справлялся о здоровье, делах, затем, прижав руку к сердцу, неожиданно пригласил всех на гуляш, всем своим видом демонстрируя, что об отказе не может быть речи.

Мы наперебой принялись расспрашивать старика, что за событие тому причиной. Но он только улыбнулся в ответ.

В конце концов предложение было принято.

К маленькому низкому домику, где жил дядя Коля, примыкало несколько построек, в одном из которых содержалась лелеемая стариком коза. В единственной комнате домика посредине комнаты стоял стол и вокруг стола с десяток табуреток.

Первым делом, как положено, дядя Коля пустил по кругу пиалы с зеленым чаем. Вскоре появилось и главное угощение – гуляш , салат, лепешки Мы принялись ублажать желудки.

Подняв голову, я внезапно встретился глазами с Мишей. Он сидел напротив, и лампочка, свисавшая с потолка на длинном шнуре хорошо освещала его лицо. Помню, как в первый момент меня поразило напряженное, я бы даже сказал, угрюмое выражение, сквозившее во взгляде крановщик. Тарелка перед ним была пуста, а ведь Миша никогда не жаловался на отсутствие аппетита.

- Миша, почему не кушаешь? – заботливо спросил старик.

- Порядок, отец! – кивнул Миша, наполняя тарелку.

Через два часа мы прощались с гостеприимным хозяином. Старик задержал меня каким – то вопросом. После короткой беседы я вышел и уже на за порогом столкнулся с верхолазом Жакслыком, гибким, как лозинка. По его виду я понял: случилось нечто чрезвычайное…

- Там… Миша повесил Палилова! – тонко вскрикнул Жакслык.

Я бросился через порог.

Но прежде чем продолжить рассказ – несколько слов о Палилове.

Есть удивительный сорт людей, которые вроде бы должны знать, что окружающие терпеть оных двуногих не могут, но ведут себя так, будто они всеобщие любимцы. Они и рот любому заткнут, и последний кусок с общего стола не постесняются положить в тарелку, а когда кругом виноваты, мгновенно найдут сотни причин для оправдания. Леня Палилов был из этого малопочтенного племени.

Вообще-то парень он был видный. Каштановые волосы, вьющиеся крупными кольцами, прямой короткий нос и глубокие глаза навыкате придавали ему сходство с мифологическими героями. Но выгодное впечатление блекло, стоило узнать Леонида получше.

В жизни он свято чтил две заповеди. «Наглость – второе счастье» и « Кто смел – тои съел». Иногда его ловили за руку, но Палилов, вытаращив глаза и развернув плечи, так самозабвенно орал: «Да я же пошутил!!!» - что пострадавший волей – неволей отпускал его с миром, дабы не прослыть человеком, лишенным чувства юмора.

Кроме того, Палилов был патологически одержим страстью пакостить по мелочам.

Удивительно ли, что от него старались избавиться при первой возможности? Поэтому Палилов кочевал из бригады в бригаду. Товарищей у него не было – только собутыльники.

… Я пробежал через двор.

Палилов висел на старом тутовнике, что рос у самой калитки. Был он, конечно же, живехонек, а висел на толстом суку на вороте собственной куртки. Та, застегнутая на все пуговицы, врезалась ему под мышками в тело. Палилов барахтался и ругался – все, чем можно заниматься в подобном положении.

Общими усилиями мы сняли его с необычной вешалки. А потом мне рассказали, что произошло.

… Выйдя от старика, монтажники неторопливо двинулись к вагончикам. Несмотря на поздний час, спать никто не помышлял. Всем было весело.

- Миша, спасибо твоему деду! – крикнул кто – то, будто именно крановщик устроил сегодняшнееугощение.

- Спасибо, Миша! – раздались и другие голоса. Послышались смешки, кто – то шутлив поклонился.

- Нашли, кого благодарить! – ухмыльнулся Палилов. – Лучше мне спасибо скажите. Если бы я не намекнул старому, что долг платежом красен, дождались бы вы гуляш, как же!

- Значит, это ты? – как бы утверждаясь в своих догадках, спокойно спросил Миша.

- Я! – хвастливо воскликнул Палилов. Он никогда не боялся слава ловкача и пройдохи. – Сторожом его оформили? Огород ему поливаем? Воду возим? Траву для козлины рвем? Вот я и намекнул. От твоего имени. Ничего, не обеднеет старик. У них здесь у каждого по мешку денег.

Излишне говорить, что сам Палилов ради старого казака палец о палец не ударил.

- Выходит, ты – от моего имени? – по – прежнему спокойно переспросил Миша, но почему – то благодушное настроение у всех как рукой сняло.

- Да я же пошутил! – взвизгнул Палилов, по – гусиному вытягиваю шею. – Ей – богу, пошутил! Откуда я знал, что он шуток не понимает?!

- Ну, да, - сказал Миша. – Ты ведь у нас шутник. Но дай – ка и мне пошутить! – Тут он легонько подхватил Палилова двумя руками и повесил воротом на сук, на который мы обычно вешали сетку с провиантом, чтобы ее обдувало ветерком.

Затем Миша повернулся и непривычно быстро зашагал прочь, так резко толкнул калитку, что та жалобно скрипнула , едва не рассыпавшись на доски. Его крупная фигура совершенно растворилась в темноте, откуда через несколько секунд донесся громкий звук, похожий на выстрел, заставивший монтажников вздрогнуть. Тут же послышалось урчание мотора, автокран тронулся с места. Все поняли, что за «выстрел» прозвучал – это Миша с силой захлопнул дверцу крана. Снятый с дерева Палилов взывал то к одному, молил другого, демонстрируя разорванный ворот куртки, но, не встретил поддержки, а напротив – чуя растущую неприязнь, счел за благо уйти в тень.

Тем временем из дома вышел ничего не заметивший дядя Коля. Он проводил нас до вагончика, не переставая улыбаться, поискал глазами Мишу, но расспрашивать не стал, решив, видимо, что тот отправился на боковую.

Мы оказались в достаточно пикантном положении: не объяснять же старику, что Палилов действовал по собственной инициативе.

Тревожило исчезновение Миши. Когда невозмутимого человека выводят из себя, его дальнейшееповедение непредсказуемо. Что же будет? Я терялся в догадках?

Миновала полночь, когда за окном метнулся свет фар. Вплотную к вагончику подъехал кран.

В кубрик вошел Мишу. У меня несколько отлегло от сердца, когда я увидел его спокойное лицо. В правой руке. он держал конец натянутой веревки. Обведя взглядом бригаду, он дернул за веревку и посторонился. Мы увидели… козу.

- Ну, вот … - удовлетворенно вымолвил Миша.

- Что это?

- Коза, не видите?

- Но зачем?

Миша вздохнул:

- Деду нужно отдать. Его – то козу мы только что с вами, извините, сожрали. Мешок денег… Нашел миллионера! – Он посмотрел на меня. – Ты ,мастер, вот что…Передай завтра деду эту тварь божью и как – нибудь поаккуратнее втолкуй, что это, мол, премия за охрану вагончиков. Будто так и положено. Но старик обидится… Уж я - то его знаю.

- Но где ты ее взял?

- Все законно, - успокоил Миша, - Подкатил к одному местному мужику. Ничего, столковались...

Несколько месяцев спустя мы с Мишей ехали с рыбалки – оба были заядлыми рыболовами. Миша уверенно вел мотоцикл по узкой грунтовой дороге. Уже показались вдали зеркала озер, в зарослях камыша сновал ветерок.

Мне отчего – то вспомнился тот случай на Арале.

- Интересно, как там дядя Коля поживает?

- Дед – то? Ничего, живет, - отозвался Миша. – И коза живет. Козлята уже у нее… - Он добавил что – то еще, но ветер отнес слова в сторону.

И в этот момент впереди неожиданно вынырнули «Жигули», перекрыв дорогу. Потерянная секунда решила дело. Тормозить было поздно. Миша резко свернул в лево, где тянулся крутой откос. Мы кубарем полетели вниз. Когда, оглушенный падением, я пришел в себя, «Жигулей» и след простыл.

- Кости целы? – прихрамывая, подошел ко мне Миша.

- Вроде бы…

О поднял перевернутый мотоцикл, осмотрел его и с неподражаемой улыбкой сказал:

- Порядок! Главное – червей не рассыпали.

Баллада о доблестном студенте разоблачившем шайку расхитителей социалистической собственности

Аэродинамическая труба – по-моему, именно так следует называть местность за Бекабадом, где мы разбили лагерь. Природа здорово подшутила над нами. Пока мы выстраивали свои вагончики в каре, прилаживали заземление и электропроводку, сколачивали из досок склады и подсобки – словом, обживались, - воздух был почти недвижим. Но едва лагерь, что называется, врос корнями в землю, едва бригады приступили к строительству трассы ЛЭП – как началось!

Ветер сутками напролет выл, как бешеный, забрасывая наш стан пылью, мелкими камнями, обрывками газет и бумаг, подхваченными, вероятно, в соседних областях. Однажды утром мы обнаружили посередине лагеря дырявое корыто, в другой раз – кабину от бульдозера. Причем ни один человек не усомнился в том, что и корыто, и кабина принесена этим бешеным, ни на миг не утихающим ветром. Мне всегда вспоминался рассказ Роберта Шекли «Поднимается ветер».

Вагончики нашего городка сразу же прошли проверку на прочность – все, плохо прилаженное было сорвано, отодрано, вырвано с корнем и унесено в неизвестность. В нормальных условиях легкую металлическую лесенку для подъема в вагончик достаточно было просто установить поровнее, здесь же приходилось намертво приваривать ее к обшивке.

Кто-то заикнулся о перебазирование на новое место, но времени на это уже не было. Приходилось терпеть, тем более, что весь день мы были на заняты на трассе, где ветры – вот парадокс! – почти не дули.

И потом мы привыкли. Многие, наверное, просто не смогли бы заснуть, если бы ветер вдруг перестал свистеть и раскачивать вагончик. Во всяком случае мы с прорабом Валентином Белоколосом давно уже не обращали внимания на эту дикую свистопляску. А нынешним поздним вечером и вовсе было не до капризов природы. Назавтра ожидалась комиссия, и к ее приезду предстояло полностью подготовить документацию. Поровну поделив обязанности, мы заполняли акт за актом при свете мигающей лампочки. В глазах уже рябило от цифр.

Вдруг Белоколос отбросил ручку и, выпрямившись на стуле, уставился в темноту окна.

- Да… - протянул он значительно. – Тогда тоже дул сильный ветер…

- Когда – «тогда»? – спросил я, не без удовольствия отрываясь от бумаг. Эти чертовы акты сидели уже в печенках. Мы не разгибали спины три часа кряду. Не мешало бы малость передохнуть.

- Было это в лет десять назад, в 1972 году, - ответил он с прежним выражением.

Удивительный человек этот Валентин. В свои тридцать лет он выглядит чересчур потяжелевшим, однако с улыбкой взбирается на горный пикет проворнее иного поджарого монтажника, который, прежде чем добраться до вершины, сто раз сплюнет и помянет чертову бабушку.

Шутки и прибаутки сыпались из Вали градом, и всегда к месту. Иной раз дело не ладится – все злы, раздражены, кажется – брось спичку и произойдет взрыв, но вот Валя произносит с легкой улыбкой короткую фразу, и напряжения как ни бывало. Взгляды добреют, откуда – то появляются силы, и неподдающиеся железки вдруг сопрягаются точно по проекту. На открытой местности, где часто бывают грозы, не обойтись без молниеотвода. Точно так же в обособленном мужском коллективе позарез нужен человек, умеющий разряжать конфликтные ситуации. Так вот с Валентином нам повезло.

Есть еще за ним один талант – он умеет рассказывать под настроение диковинные истории. Берет за основу реальный случай, но так расцвечивает детали, сдабривая изрядной долей своего богатого воображения, что происшествие вдруг обретает фольклорную яркость и надолго откладывается в памяти. Вроде и та история, и уже не та. Я часто был свидетелем и даже участником ряда событий, которые в устах Белоколоса трансформировались, похоже в удивительные происшествия.

Никто из наших не упускал возможности послушать Валю, как бы скептически не относился к некоторым его доказательствам.

Я отодвинул бумаги подальше, закурил и приготовился слушать.

- Да, иной раз, когда задувает, мне приходит на память одна история, где все началось с ветра… А кончилось ошибкой, цена которой – человеческая судьба. – Валентин любил подогреть интерес к своим рассказам многозначительной недомолвкой.

- Что за история? – Я сразу же принял правила игры.

Он тоже закурил и начал неторопливо, оживляясь, однако, с каждой фразой.

- Случилось это лет десять назад в одной из целинных совхозов джизакской степи. Стоял октябрь – сезон сбора хлопка, и совхоз был переполнен студентами, среди которых оказался и некий первокурсник. Назовем его Валентином, Валей, - Он интригующе хмыкнул. – Так легче рассказывать.

Я почувствовал, что к моему другу пришло вдохновение и уже не перебивал его.

- Как это не утомительно, - продолжал Валя, - но наберись терпение, дружище, и выслушай две-три обязательные подробности, без которых не будет полной ясности. Группа, в которой числился наш герой, разместилась на полевом стане в трех километрах от совхоза. По вечерам студенты после ужина цепочкой тянулись к поселку, где были кинотеатры, почта, магазины и базарчик, где можно было купить семечки, вареную кукурузу и жареные орешки- «шорданек». Эти вечерние прогулки стали чем-то вроде обязательного ритуала. Им мог помешать только ветер – дикий ветер, что временами поднимался в тех местах к ночи.

Однажды Валя, задержался в поселке чуть дальше обычного и не успел опередить ветер – тот уже начать свистеть в вышине. Все, что можно сделать – это застегнуться на все пуговицы на бушлате, поднять воротник и ускорить шаг.

Валя шел, напевая «Косил Ясь конюшину», но ветер взял уже такую ноту, что студент, не слышал собственного голоса, ни шороха своих шагов.

Временами ветер внезапно смолкал. На несколько секунд в степи устанавливала тишина. Отчетливо слышался отдаленный стук тракторов, лай собак, человеческие голоса. Но передышка длилась недолго.

Чем дальше удалялся Валя от поселка, тем темнее становилось вокруг. Луна закатилась за облака. На небе не проглядывало ни звездочки. Дорога была пустынной и черной.

Валя прошел еще немного, когда острый камешек попал ему в ботинок. Студент нагнулся , и вмиг ветер словно нырнул под землю. Валя услышал ритмичный звук, будто сказочные гномики ковали что-то своими молоточками. Потом кто-то спросил:

- А гарантии?

Голос показался Вале знакомым, так же, ка и стук маленьких молоточков. Обрадовавшись неожиданному попутчику, он уже хотел было шагнуть вперед, но тут раздался второй голос, отвечающий первому:

- Какие нужны еще гарантии? Дело верное и неоднократно апробированное. Хлопком займусь я сам, вы -бумажками. У наших студентиков даже малейшего подозрения не появится. Ну? Риск минимальный, зато будете обеспечены денюжками на два года. Как говорил один мой знакомый: « Дело сделано – можно расходиться!»

- Тссс... Здесь кто-то стоит, - испуганно произнес первый голос.

- Где?

- Вот, прямо…

- Спокойно.

И в ту же секунду природа забуйствовала вновь. Борей проснулся, завывая, понесся вдоль дороги. Сильный толчок в грудь опрокинул Валю в кювет. Когда оттуда он выбрался, дорога тускло освещенная робкой Селеной, была абсолютно пустынной.

Внутри полевого стана было светло и шумно. Шесть десятков человек – все население этой студенческой республики, разбившись на группы, восседало на раскладушках.

Собрав в кружок самых испытанных друзей, Валя поведал им о дорожном приключение, украсив его для наглядности несколькими живописными деталями.

Но Валю подвел характер. Дело в том, что это был самый неунывающий и общительный студент на факультете, завзятый выдумщик по прозвищу Фенимор Купер. Никто никогда не видел его сердитым. Запас его шуток, прибауток и анекдотов казался неистощимым. А сколько забавных историй о жителях поселка рассказал он, друзьям, историй, три четверти которых придумал сам!

Словом, сейчас новоявленный Фенимор Купер, оказался в положении персонажа известной сказки, который ради шутки несколько раз поднимал тревогу, крича, что на стадо напали волки, а когда это случилось на самом деле, не мог дозваться спасителей.

Смех друзей рассердил Валентина, но поскольку все абсолютно точно знали, что сердиться он не умеет, никто не принял всерьез его резких жестов и восклицаний.

« Подождите, я вам докажу!» - клялся Валя, устраиваясь на раскладушке.

Ночью недавнее происшествие снилось ему на десятки ладов. Какие- то волосатые люди в черных масках стучали кувалдами по дороге, а маленький чертик с хитрой мордочкой кричал, взобравшись на высокое дерево6 «Гарантии! Где гарантии?!»

Утром Валя сделал неприятное открытие – за ночь он забыл модуляцию голосов обоих незнакомцев. В памяти остались только стук молоточков да и фраза : « Дело сделано – можно расходиться!»

А может, ерунда все это, думал Валя по дороге на поле. Пошутил кто-то или даже разыграл?

Но к полудню, когда на хирмане выросла внушительная гора хлопка, сомнения Вали рассеялись. Хлопок был реальным богатством, способным привлечь алчное внимание вполне конкретных проходимцев. И еще Валя видел потные лица и согнутые спины ребят.

« Я найду жуликов !» - снова поклялся он и на этот раз его клятва диктовалась не только желанием реабилитировать себя в глазах друзей. В студенте заговорила жажда справедливости.

Вечером все население полевого стана собиралось в совхоз приехали артисты эстрады. Когда студенты, принаряженные в меру возможностей, уже вышли на дорогу. Валя вдруг вспомнил, что не взял с собой письмо с домашним, написанное еще третьего дня и, пообещал догнать друзей через пару, вернулся.

Провозился, однако, он значительно дольше , так что снова оказавшись на дороге, никого на ей не увидел – видимо, школяры перевалили через холм. И только рядом со станом вдоль крохотной рощицы медленно прохаживался бригадный учетчик Тимур с неизменной тросточкой в руках.

- На концерт не идешь? –спросил мимоходом Валя.

- У меня наклевывается кое- что получше, -проговорил тот, гнусновато ухмыляясь.

Валя вопросительно поднял брови.

- Чувиха! Оприходую кое- что .

- А-а… Ну, удачи.

Валя прошел несколько шагов и тут совершенно отчетливо услышал за спиной стук тех самых маленьких молоточков. Он резко обернулся. Тимур стоял в прежней позе, постукивая тросточкой по голенищу сапога.

- Ты!!!- воскликнул Валя тоном исследователя, нежданно решившего почти невыполнимую задачу.-Это был ты! Вчера на дороге…

Если бы Тимур состроил сейчас вопросительную гримасу, расхохотался или повертел пальцем у виска Валя наверняка смутился бы собственного предположения и отлез бы, подобно гниде. Но Тимур вдруг съежился и выронил тросточку.

- Это был ты! – уверенно произнес Валя.

Тимур отступил на шаг, второй, затем повернулся и побежал по дороге. И , ка бы подгоняя его, засвистел в вышине ветер.

Плохо понимая, что делает, Валя побрел к стану. Внутри было тихо и темно. Валя почувствовал себя еще неуютнее. Взял книгу «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова, но здесь же отложил ее.

Так- так. Значит Тимур- ака? Хороший парень, и просто ничего…И все время на отшибе. И не потому что, застенчивый. Нет, он и за сея не постоит, и от девчушек не шарахается. Но все как-то чуть свысока...

Что же делать? Вернуть ребят? Или не портить им вечер?

Валя вышел во двор. Стемнело. Бесновался и Борей, и Зефир, Эвр и Нот за компанию.

От шоссе приближались два огонька.

К стану подъехал автомобиль «Жигули» 4 модели. Из нее выбрался большеголовый человек с короткими, наполовину седыми волосами., следом – Тимур…

- Валентин? Ну, давайте, знакомиться, - доброжелательно сказал прибывший. – Инспектор районного отделения милиции Маликов.

Он вынул из внутреннего кармана красную книжечку и помахал ею в воздухе.

- Дело , собственно от в чем, - продолжал он, разглядывая Валентина карими с желтизной глазами.- На хлопкоприемном пункте окопалась группа расхитителей. Наша районная служба готовит против них операцию. Скажу только, что совершенно случайно вклинились в ход операции и едва не спутали нам все карты.

- Значит, Тимур?

- Да! – энергично подтвердил Маликов. – Тимур сознательно помогает нам. И сейчас он очень обеспокоен за судьбу операции. Прибежал ко мне, я сразу же позвонил начальству и мы решили во избежание недоразумений посвятить вас в общие черты нашего планы. – Он огляделся. – Между прочим, чрезвычайно важно, чтобы меня здесь никто не видел. Давайте отъедем в степь и там спокойно побеседуем.

Втроем они втиснулись в бибику , и минут через пятнадцать подъехали к магистральному каналу.

- Ну вот! - сказал Маликов. – Здесь нам никто не помешает.

Место и в самом деле было пустынное и глухим. Машина стояла на узком проселке, по которому и днем- то никто не ездит., но говоря уже про ночную пору. Справа тянулся глубокий, хотя и обмелевший канал. При тусклом свете луны- Селены вода в нем казалось отлакированной. Слева поднималась высокая земляная насыпь.

- Прежде всего , - сказал Маликов, - пожмите друг другу руки. Вот так-то. Отныне вы – друзья , единомышленники. А теперь, Валентин, расскажите мне откровенно обо всем, что вы узнали. Дело, сами понимаете, серьезное.

Выслушав, он вздохнул с облегчением.

- Значит, друзья вам не поверили?

- Совершенно.

- Это к лучшему. А теперь забудьте обо всем, что знаете. Если опять случится что – то непредвиденное, держите связь через Тимура со мной. Итак, ни слова… Обещаете?

- Обещаю.

- Ну и отлично. – Он включил зажигание. - Договорились. Едем обратно. Как говорил мой подопечный : « Дело сделано – можно расходиться!»

- Что?! – невольно вырвалось у Вали. Одна фраза – и он все вспомнил, а вспомнив, все понял. Теперь он узнал и второй голос.

В машине было темно, и Валя видел только руку Маликова, высвеченную мерцающей шкалой приборов. Ему казалось, что рука чуть заметно дрогнула, но когда Маликов обернулся , вид у него был по – прежнему деловой и доброжелательный.

- Был у меня много лет назад дин подсудимый, - пояснил он, - который любил повторять эту присказку. Я иногда сам ею пользуюсь. В ироничном смысле, конечно.

Валя перевел дыхание. Уф, кажется пронесло!

- Ну, возвращаемся! – сказал Маликов.

У Вали окончательно отлегло на сердце. Однако метров через двести машина неожиданно остановилась. Инспектор беззлобно ругнулась.

- Черт! Подводит, старушка – вылез и присвистнул, подняв капот. – Ребятки, придется подлить воды. Валя, если вам, конечно, нетрудно, вон в откосе торчит скоба – встаньте на нее, а Тимур подаст воды.

Валя осторожно потрогал ногой откос. Тот был скользкий, весь в жиже и водорослях. Чуть ниже из бетона торчала огромная скоба. Валя решился и скользнул по откосу к ней. Однако скоба на деле оказалась причудливым извивом пучка водорослей. Валя и опомниться не успел, как плюхнулся в воду, достаточно прохладную для этого времени года.

-Ух ты! – только и смог взвизгнуть он.

- Ай-яй-яй! -как-то по бабьему запричитали на берегу.

В два взмаха Валя подплыл к откосу и с ходу попробовал вскарабкаться наверх. Однако руки скользили о бетону словно тот был покрыт маслом.

- Подайте какую-нибудь ветку – стуча зубами попросил он надеясь, что это всего-навсего недоразумение и сейчас все уладится. – Иначе мне отсюда не выбраться.

- В этом можете не сомневаться, - спокойно ответил Маликов. – Это все ирригаторы. Так почистили канал, что весь ил остался на откосах. Вам следовало быть осторожным.

- Помогите же выбраться! – холод пробирал Валю до костей.

Маликов присел на корточки на самом краю канала и закурил.

- Ситуация, согласен, неприятная, - проговорил он. – Одежда уже вся намокла? И на дно, наверное, тянет? И холодновато, верно? Но полчаса вы еще продержитесь. Так что особых причин волноваться нет.

- Что вы этим хотите сказать?

- Не надо, прошу вас, не надо, - услышал Валя прерывающийся голосок Тимур

- Цыц! Надо, Федя, надо! – цыкнул на него лже-инспектор и опять обратился к Вале: - У меня появилось предчувствие, что вы вспомнили еще что-то, причем весьма важное, чего не захотели рассказывать, верно?

Валя понял, что разоблачен. Он никогда не считал себя смельчаком, но сейчас в ночной степи, наедине с жульем, после всего, что произошло, он чувствовал удивительное спокойствие. Одна мысль занимала сознание. Надо выбираться! Во что бы то ни стало надо выбираться. И тогда – берегитесь, Маликов, Тимур, вся компания!

Переплыв канал, он принялся яростно штурмовать откос. Предательская пленка грязи тянула вниз. Он не думал о том, что произойдет в следующую минуту. Выбраться! Выбраться!

- Ну-ну! – раздался поощрительный голос Маликова. – Вы нам ускоряете дело. Ручаюсь, что на несколько километров вниз и вверх о течению выбраться вам не удастся.

Валя поплыл вдоль канала. Хотя бы одна щербинка скоба или прутик арматуры.

Маликов медленно шел поверху, то и дело направляя на Валю луч карманного фонарика.

- Я вижу, вы – упрямец, -снова донесся с берега его голос. – Честно говоря, я хотел вас просто припугнуть, но теперь… В конце концов вы сами решили искупаться.

- Тимур! – крикнул Валя. – Я оставил в одном месте записку, вечером ребята найдут ее. Слышали?! – тяжелая волна плеснула ему в лицо, вода опала в рот.

- Про записку вы придумали только что, согласитесь, -насмешливо проговорил Маликов – и скверно придумали А что касается ваших ребят… Когда завтра или через неделю из канала выловят ваш труп, они призадумаются.

- Плохо вы знаете ребят!

- Ишь расхрабрился! -вдруг как-то по- новому со злобой выкрикнул Маликов. – А душа-то в пятках?! Ну, ладно! Сейчас умолять станешь, чтобы вытащил. На все согласишься. Но я тебя ничего не могу обещать… О!!!- как-то совсем странно воскликнул он и замолчал.

Валя услышал прерывающий голос Тимура:

- Валя! Валя! Сюда! Я тебя вытащу!

Валя кое-как подплыл к берегу. У него еще хватило сил вцепиться в рукав куртки, которую протянул с откоса Тимур.

-Валя! Валя! – откуда-то издалека доносился его голос. –Смотри, это я ударил его бутылкой по голове. Я спас тебе жизнь! Ты ведь на забудешь этого, не подведешь меня, а, Валя? Я ни в чем не виноват. Он запугал меня. Он страшный человек. Валя, у меня еще не было, клянусь! Я спас тебе жизнь. Валя! – бормотал он одно и тоже , возбужденно всматриваясь в сокурсника просящим, заискивающими глазами.

Белоколос замолчал.

- Это было с тобой? – спросил я.

Прораб кивнул головой.

- Постой, но ты говорил о какой- то ошибке. Ошибке, которая кончилась это история?

-Да. я пожалел Тимура. Ребята и на суде сказали будто он специально сошелся с Маликовым, что-бы разоблачить его. Мне поверили. Короче, Тимур вышел сухим из воды.

- Но какая же здесь ошибка? Для него это был хороший урок. На всю жизнь. По-моему , ты был прав.

Валя вздохнул, обернулся к шкафу с документацией, что стоял за его спиной, достал с полки синюю папку.

- Читай.

Я прочел месячной давности приказ по тресту.

« За финансовые нарушения…разбазаривания имущества… прораба Каримова Т.Х. освободить от занимаемой должности по статье КЗоТ… материалы передать в следственные органы…»

- Но какая здесь связь?

- Да ведь прораб Каримов и учетчик Тимур … одно и тоже лицо!

Я слишком хорошо знаю своего друга, именно поэтому не берусь судить, что его рассказе правда, а что вымысел.

А ветер крепчал.

Ночное происшествие

Инспектор Саксонов вышел на крыльцо строительного управления. Он увидел просторный двор, залитый утренним солнцем, гаражи, мастерские, бетонный забор, кирпичную стену соседнего склада. В стороне от крыльца росло с полдюжины невысоких, но ветвистых деревьев. Здесь же была устроена курилка: две простенькие скамеечки из шершавых досок и наполовину врытая в землю столитровая бочка без верха — для окурков. Сейчас в курилке собралось с десяток человек. Со многими Саксонов уже успел познакомиться, — это были в основном прорабы, приехавшие с участков для сдачи отчетной документации. О чем толковали, догадаться было нетрудно — о позавчерашней краже. Тут же стоял и Зуев.

— Сергей Иванович! — позвал его Саксонов. — Можно вас?

- Чем могу?

Зуев вскинул массивную, как у античной скульптуры, голову, затянулся, бросил едва не целую сигарету в бочку и подошел, дружелюбно улыбаясь. Был он на голову выше Саксонова, едва не вдвое шире в плечах, а фигурой походил на штангиста полутяжелого веса, который недавно покинул помост и начал обрастать жирком.

Инспектор тронул его за загорелый локоть и повел за собой к тому месту, где влажно темнела глухая кирпичная стена. Здесь были сложены фигурные железобетонные плиты, дул приятный ветерок. Саксонов завел прораба за штабель этих плит, и они вдвоем сразу же оказались как бы в засаде. Им был отлично виден и двор, и люди, снующие по территории, и контора, их же не мог видеть никто. Лучшее место для разговора с глазу на глаз трудно было найти, а Саксонов, видимо, стремился именно к уединению. Зуев, не посвященный в планы инспектора, следовал за ним с некоторым недоумением, которое он все же счел нужным прикрыть широкой общительной улыбкой.

— Сергей Иванович… — проговорил наконец Саксонов с видимым напряжением, — помогите уточнить одно обстоятельство… — Он не требовал — просил.

— С удовольствием. — Зуев достал из кармана пачку сигарет, протянул инспектору.

Тот отрицательно покачал головой.

— Когда именно вы вернулись из командировки? Вы помните?

— Из командировки? Видите ли… Командировка — не вполне точно сказано. В Райцентре я работаю практически постоянно. Вот уже два года. После открытия газового месторождения работы там хватит и нам, и нашим детям, и даже внукам. А здесь, в городе, напротив, бываю наездами — отчетность, документация, заявки. Ну, и, естественно, семью повидать… — Зуев снова широко улыбнулся. У него были удивительно белые и ровные зубы. — Но это так, к слову. А если по сути вашего вопроса, то приехал я позавчера.

Тень от плит падала на Зуева, и от этого его вишневые глаза казались еще темнее, а загорелая здоровая кожа еще более смуглой. Саксонов, напротив, стоял на солнце, — и оттого его бледно-голубые глазки выглядели бесцветными, а соломенные брови — выцветшими. Он молчал, словно не зная, что же спрашивать дальше.

— Выходит, семья не с вами?

— Райцентр не такое место, куда можно везти семью.

— Но все-таки два года…

— Привыкли. Жена работает в научно-исследовательском институте, руководитель группы. Дочка с шести лет занимается спортивной акробатикой. Имеет, между прочим, второй взрослый разряд. Все налажено, зачем же и ради чего срываться с места? К тому же в Райцентре я бываю… ну, чуть чаще, чем здесь, в управлении. Мы, монтажники, — бродяги, кочевники. Основная работа — в степи, в пустынях, одним словом, в местах безлюдных. Коллектив сугубо мужской. Живем в вагончиках, сами себе готовим в порядке очередности… Так что… — и он пожал плечами, как бы давая понять: «А не лучше ли вам, инспектор, заняться делом?»

— Ну, хорошо. Итак, вы приехали двадцать пятого?

— Совершенно верно. Двадцать пятого, в семь утра.

— Поездом?

— Да. Однажды просидел из-за непогоды в аэропорту трое суток — почти все свои отгулы. С тех пор предпочитаю поезд.

— Итак, вы приехали поездом в семь утра. Что было дальше?

— На вокзале перекусил и — в управление. Я ведь вам уже говорил.

— Во сколько были в управлении?

— Без пяти девять, — быстро ответил Зуев. — Я запомнил точно, потому что как раз подъехал автобус с сотрудниками. Поднялся в технический отдел, покалякал минут десять с Васиным и только успел раскрыть папку, как снизу послышался страшный шум. Прибегаем — ужасная картина. Дверь в кассу взломана, сейф разворочен… Мерзавцы! Что я скажу своим рабочим, когда вернусь в Райцентр? Они ждут зарплату.

Саксонов понимающе кивнул.

— Значит, сначала дела? Дом, семья, дочка — все после?

— Так удобнее. Если в первый день дашь себе поблажку — расслабишься и проканителишься потом целую неделю, толком не отдохнешь.

Тут он наконец сунул сигарету в рот и чиркнул спичкой.

— «Космос» курите? — поинтересовался Саксонов.

— Балуюсь иногда. Если есть… А так в основном — «Прима».

Он вновь чиркнул спичкой и чертыхнулся, так как сигарета не раскуривалась.

— Дырочка у вас, — тихо, но каким-то особым тоном произнес Саксонов.

Зуев посмотрел на него, приоткрыв от неожиданности рот.

— Что?

— Я говорю, дырочка около фильтра, оттого и табак не горит.

— А-а… спасибо, не заметил.

Он швырнул сигарету в сторону, взял другую и, закуривая, посмотрел на массивные электронные часы:

— Так я вам больше не нужен? А то из-за этой кражи и с отчетами задержка.

— К сожалению, Сергей Иванович, разговор наш только начинается. Дело в том, что позавчера вы никак не могли попасть в управление к девяти утра, если ехали по железной дороге. По той простой причине, что поезд из Райцентра опоздал на три часа, — и инспектор вздохнул, словно сожалея, что этот симпатичный мужчина попал в такое неловкое положение.

Зуев бросил на Саксонова быстрый, внимательный взгляд: на его выпуклый лоб, пшеничные волосы, строгие бледно-голубые глаза — на всю худощавую фигуру.

— Так как же? — ненавязчиво напомнил инспектор.

— Артем Владимирович…

— Вадимович.

— Извините… Артем Вадимович… Н-да… Вот как получилось… — Зуев в смущении потер левую бровь. — Ну, что ж, упираться не стану. Не ехал я этим поездом. Прилетел самолетом.

— Двадцать четвертого?

— Да… Двадцать четвертого. По сугубо личному делу и, естественно, распространяться об этом не стал, чтобы не мутить вашу же воду.

— Спасибо за заботу, — Саксонов был невозмутим. — Однако меня весьма интересует, где вы были в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое. Даже если это ваше сугубо личное дело.

Сконфузившийся Зуев посмотрел на инспектора с опаской, как если бы тот показал, что умеет излучать электрические разряды.

— Ну так что же? — напомнил Саксонов. Зуев неопределенно пожал плечами.

— Двадцать четвертого у меня в Райцентре выдался сумасшедший день. Сплошная беготня… Даже поужинать перед самолетом не успел. И когда в восемь вечера мы наконец приземлились, я чувствовал себя выжатым, как лимон. Да и полеты я переношу плохо. Решил зайти в ресторан, немного взбодриться. Выпил сто граммов

коньячка, и так мне стало хорошо… Решил повторить и поужинать заодно. Домашних я обычно о приезде не предупреждаю… и тут… одним словом, вы как мужчина, должны меня понять… Я уже лет десять веду жизнь степного кочевника, все время на колесах… Словом, смотрю за соседним столиком сидит интереснейшая женщина. Одна. Ну, предложил ей объединиться… Она не возражала. После ужина поехали к ней. Легкомысленно, конечно, но… — он пожал плечами, мол, маленькая слабость, с кем не бывает!

— Адрес своей случайной знакомой, надеюсь, не забыли?

— Что вы! Какой адрес! Я здорово набрался. Да еще мы прихватили с собой бутылку коньяка… В такси целовались… До дороги ли было!? — и он искоса мельком посмотрел на Саксонова, словно прикидывая, доступно ли этому сухарю понимание подобных шалостей.

— Хорошо. Но утром, уходя от нее, вы, видимо, поинтересовались, где находитесь?

— Какой-то новый микрорайон. Их сейчас столько понастроили! Пятиэтажный дом рядом с дорогой, журнальный киоск… К тому же ушел я рано, еще не рассвело. Знаете, не по себе стало… Было не больше четырех утра. Остановил такси. В машине сразу же уснул.

— Куда же вы поехали на такси?

— Досыпать, в аэропорт. Домой в таком виде показываться не хотелось. Дочка у меня почти взрослая… Продремал в кресле до рассвета… И в управление.

— Так. Выяснили, что вы летели самолетом. Однако зачем вам понадобилось покупать билет еще и на поезд? Я говорю о билете, который вы сдали в бухгалтерию вместе с авансовым отчетом. Тратить лишних пятнадцать рублей… Зачем?

— То есть… — все что мог выдохнуть из себя прораб.

— Зачем вам нужен был второй билет? — повторил Саксонов.

Зуев повел плечами, как бы пытаясь сбросить с них груз, взваливаемый этим вежливым инспектором. Усилие ему удалось, он даже улыбнулся.

— Артем Вадимович… Н-да… Ну, хорошо! Я вам сейчас расскажу все, как было.

— Именно, как было, — очень серьезно произнес Саксонов.

— Д-да… Но прошу — все, что я расскажу, должно остаться между нами. К краже, как вы сами увидите, это не имеет ни малейшего касательства, а мне может основательно повредить.

— Мы с вами одни, — ответил Саксонов. — Протокол я не веду, магнитофон нигде не прячу. Более того. Впоследствии вы вольны отказаться от всех своих слов. Но сейчас мне нужен честный рассказ о том, где вы было той ночью.

— Я почему-то верю вам… — Зуев поджал крутой подбородок. — Словом… Здесь, в городе, у меня есть женщина. И в каждый свой приезд я бываю у нее. Потому и покупаю два билета. Второй — железнодорожный — сдаю в бухгалтерию. А как же иначе? В нашем доме в тридцати квартирах живут работники управления. Все знают друг о друге все. А я дорожу семейным покоем, люблю дочь… Так что поневоле приходится комбинировать.

— Это все, что вы хотели сказать? — довольно равнодушно спросил инспектор.

— Больше мне добавить нечего…

— И вы утверждаете, что ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое провели у своей знакомой?

— Да! — энергично кивнул Зуев. Верхняя губа у него заметно подрагивала. — И… я бы не хотел вмешивать ее в эту историю.

Саксонов усмехнулся:

— А знаете, Сергей Иванович, не опаздывал поезд двадцать пятого числа. Пришел вопреки обычаю точно по расписанию…

Любоваться произведенным эффектом инспектор не стал, а только нахмурил брови, о чем-то напряженно размышляя.

Зуев побагровел.

— Кажется, у вас это называется — взять на пушку? Ну, что же, ловко! Не ожидал.

Саксонов, казалось, был смущен этой нежданной похвалой.

— Признаюсь — слукавил. Слукавил… — В его голосе послышались брезгливые нотки. — А что прикажете делать? Ведь вы тоже слукавили, Сергей Иванович. И продолжаете…

— Я? Я, собственно… я ведь объяснил — не хотел других людей вмешивать. И потом — это мое личное дело. Личное!

Саксонов не возражал.

— Знаете. Артем Вадимович, — крякнул Зуев, — мне почему-то кажется, что если бы вы проявили столько же изобретательности, расследуя кражу, грабитель был бы уже давно найден.

— А он и так найден.

— Да!? — изумился Зуев. — Поздравляю! Но тогда… тогда я вообще ничего не пойму. Зачем этот допрос?

— Это не допрос. У нас просто откровенная беседа, — мягко, как шалуна, успокоил его Саксонов. — Так вот, о грабителе. Это некто Блажевич. Двадцать шесть лет, три судимости. Образование — среднее, интеллект — пожалуй, ниже среднего. Между нами говоря, туповатый парень. Но хитрющий. Как зверь. Фотографию хотите посмотреть?

Зуев неопределенно хмыкнул.

— Вот, полюбуйтесь, — Саксонов достал из блокнота снимок — Злодей? Однако вот что он нам рассказал. Ну, о том, как он вышел на кассу, вам слушать, наверное, неинтересно… Место ему понравилось. Отдаленная промышленная окраина, ночью здесь безлюдно, контора в глубине двора, с одной стороны — склад, с другой — подстанция, с тылу — огороды, сторожиха — древняя старушка. В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое он проник на территорию управления. Попасть внутрь здания оказалось очень просто — окна второго этажа на ночь не закрываются, к тому же с тыла к стене примыкает вагончик-столовая.

— Все дело в железной крыше. Жара, — объяснил Зуев. — Если окна закрыть на ночь, в девять утра в отделах будет настоящая душегубка, вот и оставляют…

— Блажевичу это оказалось на руку. Итак, в ночь на двадцать пятое он незамеченным пробрался через окно в технический отдел. Было около полуночи. Блажевич уже достал из кармана набор отмычек, чтобы открыть дверь, ведущую в коридор… А вот дальше начинается самое интересное. К его удивлению, дверь оказалась незапертой. Тупой парень. Он решил — забыли закрыть. А человек посмышленее на его месте призадумался бы. Тихо ступая, Блажевич прокрался по коридору почти до лестницы, как вдруг услышал, что кто-то осторожно подошел к ней снизу. Блажевич бесшумно отступил в холл, притаился.

В холле второго этажа царила кромешная темнота, коридор же пересекала широкая световая дорожка, которую бросал через окно прожектор наружного освещения. Кто-то поднимался по лестнице. Блажевич затаил дыхание.

Саксонов сделал паузу. Зуев стоял навытяжку, не шелохнувшись. Ему вдруг показалось, что из бледных зрачков инспектора на миг выглянул другой человек — всезнающий, насмешливый — выглянул и снова спрятался.

Из своего темного угла Блажевич увидел человека с портфелем в руке. Незнакомец пересек световую дорожку, дошел до технического отдела и прикрыл за собой дверь. Затем все смолкло. И тут простофиля Блажевич понял, что его опередили. Но кто?

— Да врет ваш Блажевич! — убежденно воскликнул Зуев. — В наглую врет! — глаза его лихорадочно блестели.

— Вы думаете?

— Конечно! Деньги у него. Где-то спрятаны. А несуществующего конкурента он выдумал, чтобы морочить вам голову. Деньги у него! Нажмите хорошенько — признается ваш Блажевич!

— Спасибо за совет! — не скрывая иронии, ответил Саксонов.

— Извините…

Саксонов убрал фотографию.

— А что если Блажевич не врет?

— Тогда, — загорячился Зуев, — получается какое-то сверхсовпадение, невозможное по теории вероятности.

— Так-то оно так… Однако есть в этом деле любопытная деталь. Я вам говорил о дорожке лунного света в коридоре. Неизвестный пересек ее в секунду, но для Блажевича этого было вполне достаточно. Память у него цепкая, так что нам не представляло особого труда сделать по его описанию портрет… Каково же было наше удивление… — он замолчал и пристально посмотрел на Зуева. — Теперь, надеюсь, вы понимаете, Сергей Иванович, что наша беседа отнюдь не лишена смысла?

— Я не понимаю, когда вы шутите, а когда говорите серьезно. — У прораба зуб на зуб не попадал, он заметно побледнел.

— Какие уж там шутки! — негромко отозвался Саксонов. — Вас видел Блажевич в коридоре, вас, Сергей Иванович…

— Врет он! Врет! — с неподдельной яростью воскликнул Зуев.

— Увы! Ранее Блажевич не был с вами знаком, а портрет получился точным. Можно вполне правдоподобно выдумать какую-либо историю, но нельзя в точности выдумать реально существующее человеческое лицо. А в двойников я не верю… Впрочем, я вам устрою очную ставку с Блажевичем. Пойдемте! — и инспектор потянул Зуева за руку.

Прораб порывисто дернулся, кожа на лице сделалась бугристой, волосы слиплись от пота.

— Погодите… постойте… — Левой рукой он рванул ворот рубахи, хотя та была расстегнута на две верхние пуговицы. — Словом… Да, я был ночью в конторе, был. Но дочерью клянусь, я не брал денег, я даже не знал, что они получены! Деньги у Блажевича, говорю вам!

— А теперь слушайте внимательно, — сказал инспектор. — Все про Блажевича — выдумка. Нет никакого Блажевича. А показал я вам фотографию рецидивиста по старому делу.

Зуев судорожно глотнул воздух.

— Я не был в кассе!

— Возле кассы найден окурок сигареты «Прима». Я ведь не случайно спросил у вас, что вы обычно курите. «Прима», разумеется, не редкость, но дело в том, что найденная сигарета изготовлена на Тбилисской табачной фабрике. В нашем городе сигарет этой фабрики нет, а вот в Райцентре — сколько угодно. К тому же на окурке — отпечатки ваших пальцев. Далее. На вас серые брюки. Ниточки точно такой же ткани обнаружены на взломанном сейфе. Вам известно, что такое метод газовой хроматографии? Есть и другие улики.

— Но я не был в кассе! Я не был нигде, кроме бухгалтерии! — казалось, с прораба в секунду сошел многолетний загар.

— Слушайте, Зуев! — горячо выговорил Саксонов. — Я думал, вы умнее. В течение десяти последних минут я трижды давал вам понять, что мне известно больше, чем вы предполагаете. Я думал, вы поймете, что лучше самому сказать правду. Даю вам последний шанс. Но учтите! Малейший намек на ложь, ничтожнейшая попытка вывернуться — и мы переходим на принципиально иные отношения. — И добавил, не в силах сдержаться: — Попробуйте быть мужчиной, черт возьми!

Зуев как-то весь сжался и неожиданно громко всхлипнул.

— Некоторое время назад мне срочно понадобились деньги. Как раз был конец месяца — срок сдачи нарядов. Ну, а все наряды с участка проходят через мои руки… Не знаю, как у меня хватило духу, но… я решился на приписку…

— «Мертвые души»?

— Да.

— Продолжайте.

— Поймите меня правильно. Я действовал в силу обстоятельств. И потом эти деньги я все равно вернул бы. Сэкономил, скопил, перезанял, но вернул бы. Я это твердо решил…

— Итак, вы вписали в табель «мертвые души»… Что было потом?

— Получить эти деньги мне было довольно просто, ведь зарплату на участок привожу из управления тоже я. А примерно через месяц — в мой следующий приезд — ко мне подошел полный мужчина средних лет и назвался сотрудником органов. Он сказал, что о приписке ему все известно из анонимного письма, что он проверил факты и те подтвердились. Дело это, сказал он, подсудное, и у меня могут быть крупные неприятности. И завуалированно намекнул на взятку.

— Человек, представившийся вам сотрудником органов, показывал удостоверение?

— Н-нет. Да мне и в голову не пришло бы требовать у него документы.

— Продолжайте.

— Я здорово перепугался. Под угрозой оказались моя карьера, репутация, честь. Слишком дорогая цена за одну ошибку. Я бы откупился, но где взять деньги? Снять с книжки? А как объяснить жене? Занять? Такую сумму? Нереально. Еще раз приписать? — Зуев вытер мокрый лоб тыльной стороной руки. — Но больше всего страшила возможная реакция моих монтажников, всплыви эта история. Как бы объяснить… На трассе мы одной пылью дышим, из одного котла едим… Нет, мне не простили бы… Я ночей не спал… И постепенно возникла мысль — похитить тот проклятый наряд, уничтожить, как будто его и не было.

— Постойте. Вы — опытный производственник. И должны были понимать, что все равно останутся банковские документы, которые вам изъять невозможно.

— Так-то оно так… Но моей рукой заполнен только наряд. Пойди докажи потом, я его заполнял или какой-нибудь мастер.

— Вы хотите сказать, что эта приписка в табеле была вашим единственным грехом?

— Дочкой клянусь! — Зуев приложил широкую ладонь к груди. — Да если бы за мной много чего было, разве стал бы я рисковать из-за одного наряда. Проверьте документацию.

— Ну, хорошо. Вернемся к ночи на двадцать пятое…

— Я все рассчитал. Прилетел последним рейсом. До промзоны добрался автобусом. Было около одиннадцати. Там есть тропинка, что вдоль забора лесосклада выводит к тылу нашего управления. Перемахнул через забор в самом темном месте, взобрался на крышу вагончика, а оттуда — в техотдел. Остановился у окна и простоял минут пятнадцать молча. Так мне странно стало. Не страшно, а именно странно. Полное ощущение нереальности происходящего. Как будто мне все это снится… Я был один во всем здании. Это я знал точно, потому что входная дверь запирается на ключ снаружи, а сторожиха обычно дремлет в будке у проходной.

Дверь я открыл запасным ключом, который висит в кабинете за шкафом. В бухгалтерию попасть и вовсе просто — надо дернуть на себя обе створки двери. Ну, а стенной шкаф с документацией я открыл отверткой…

Когда выбрался на дорогу, посмотрел на часы — прошло всего сорок минут. Автобусы еще ходили, но я пешком добрался до кольцевой автодороги и остановил попутную…

— Куда же вы направились?

— Сначала в аэропорт. Там взял такси и — к Наташе. Ну, словом, к той самой женщине, о которой я вам говорил. Она действительно существует, хотите вы этого или нет…

— Вы давно с ней знакомы?

— Месяцев пять.

— Где познакомились?

— Зимой в ресторане… Мы как раз получили премию за крупный объект, ну, и по традиции… Я тогда был хорош. А стоит мне чуть перебрать — становлюсь ужасно болтлив, агрессивен, строю из себя графа Монте-Кристо. Хотя в общем-то это действует… Вот и тогда. Заприметил хорошенькую женщину, пригласил танцевать, наплел с три короба. Она удивлялась, смеялась…

— Простите за нескромность, какой характер носили ваши отношения?

Зуев криво усмехнулся.

— Была у меня поначалу кое-какая заначка. За неделю улетело все… Я ведь из-за Наташи и пошел на эту проклятую приписку. Нам было мало этих редких встреч. Вот я и решил устроить праздник любви, что ли… Пригласил Наташу на две недели в Райцентр. Она сначала отказывалась, потом согласилась. Подразумевалось, конечно, что финансировать поездку буду я. А у меня — пустой карман. Ну!? Раз в жизни мог я рискнуть или нет!? Тем более, что деньги я бы все равно вернул бригаде. — Он сделал небольшую паузу. — Как видите, речь идет не о наживе, — о чувстве… — глаза Зуева подернулись туманом.

Саксонов оставался невозмутимым.

— В каких числах Наташа приезжала к вам в Райцентр?

— Самое нелепое, что поездка так и не состоялась, — печально произнес Зуев.

— Значит, деньги остались целы?

— Разлетелись по ветру, — покачал тот головой. — Я даже не знаю, куда…

Саксонов надолго задумался.

— Наташа знала, что вы собираетесь за нарядом именно в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое? — спросил он наконец.

— Нет. Я поначалу и не собирался приезжать к двадцать пятому. О, черт! И почему я не задержался на два дня! Ведь хотел же! Хотел!

— Но все-таки Наташа знала о ваших планах изъятия наряда?

— В общих чертах…

— Что значит «в общих чертах»?

— Ну, я говорил ей, что единственный шанс замять это дело — уничтожить наряд. И что мне придется это сделать.

— И она очень переживала за вас?

— Да.

— Она беспокоилась, сумеете ли вы незамеченным пробраться к зданию?

— Да.

— И сумеете ли проникнуть внутрь здания?

— Да.

— И открыть все двери?

— Да.

Все эти «да» прозвучали недоуменно.

— И еще… — голос инспектора неожиданно дрогнул от волнения. — Когда вы пришли к Наташе, ночью, она никуда не выходила?

— Выходила, — протянул Зуев. — Она объяснила, что ее подруга в больнице, вот-вот должна закончиться операция, и ей нужно позвонить, узнать, как дела. Я проводил ее до автоматов. Но это совсем рядом — на автобусной остановке, в двух шагах от дома.

— И вы слышали разговор?

— Нет, курил в сторонке. Наташа вернулась через минуту, очень оживленная, сказала: «Операция проходит успешно».

Саксонов сделал энергичный жест:

— Пойдемте в машину. Покажете, где живет ваша Наташа.

— Но зачем… я не понимаю…

Взгляд Саксонова сделался жестким, тонкие губы изогнулись в невеселой усмешке.

— Это старый трюк, Зуев. Хотя и не без вариантов. Наташа… Авантюристку, которая познакомилась с вами в ресторане, прельстили вовсе не ваши прекрасные глаза. На нее произвела впечатление ваша привычка сорить деньгами. Но очень скоро миф о новоявленном графе Монте-Кристо рухнул — ваша заначка кончилась. Наташа все поняла. Надо отдать ей должное — она сообразительная женщина. И тогда она решила отделаться от вас. Но не в ее правилах уходить с пустыми руками. Начались охи, ахи, появилось страстное желание приехать к вам в Райцентр. Она сумела заставить вас совершить служебное преступление, — это оказалось несложным делом. Ну, а потом, когда вы пошли на приписку, на сцене появился мнимый работник органов, ее сообщник. Начался несложный шантаж. Но сыграть по-крупному не удалось — больших денег, к огорчению преступников, у вас не оказалось.

Зуев вздрагивал и морщился при каждой фразе инспектора, но тот, кажется, не собирался щадить своего собеседника.

— И тут вы вдруг заговорили о своем намерении похитить наряд. Обсуждая с Наташей детали «ночного визита», вы волей-неволей выдали ей расположение кабинетов в конторе, удобные подходы. Проговорились вы, видимо, и о том, что зарплата рабочим лежит в кассе все то время, пока прорабы сдают отчетную документацию. Оставить без внимания такую информацию Наташа не могла. Скорее всего она передала ее кому-нибудь из своих дружков — за солидные комиссионные, разумеется. И пока вы строили планы похищения наряда, параллельно составлялись другие планы — ограбления кассы. Вам отводилась роль подсадной утки. Наташе надлежало подготовить улики, которые неминуемо выводили на вас.

Видимо, задумано было так: некто в ночь после получения денег проникает в кассу, вскрывает сейф. Затем этот человек как бы нечаянно роняет возле сейфа окурок «Примы» — ваш окурок, предусмотрительно сохраненный Наташей, оставляет на острых углах сейфа несколько ниток, воспользовавшись куском ткани, отрезанным от ваших брюк. Ну, и другие следы. Согласитесь, действовали люди опытные и хладнокровные, знакомые с таким понятием, как судебная экспертиза.

Расчет был и на психологический момент — сам факт вашего ночного «визита». И когда вы появились ночью у Наташи, она поспешила дать сигнал сообщникам, что семафор открыт.

Признаться, поначалу и я подозревал вас. Но одну ошибку они все-таки допустили. В помещении кассы два окна. Одно, большое, выходит во двор,

второе, маленькое, — в коридор: через него кассирша выдает деньги. Грабитель плотно занавесил оба окна, прежде чем включить свет. Но вы-то знаете, что маленькое окно в нерабочее время закрыто со стороны коридора глухой заслонкой, и не стали бы терять время на лишнюю возню. Настоящий грабитель этого не знал.

Зуев машинально грыз ногти. На него было страшно смотреть.

— Выходит, Наташа мне лгала? Все лгала с самого начала? — прошептал он.

— К сожалению, правдивость не входит, видимо, в число добродетелей вашей подруги. Не ручаюсь, что все обстояло именно так, как я вам описал, но истина где-то рядом… Сейчас на минуту заедем в отделение, а оттуда сразу к Наташе.

У Зуева вдруг мелькнула в глазах быстрая молния.

— Но если все обстоит так или примерно так… Значит, я не виноват? То есть почти не виноват? Это меня, меня одурачили! Послушайте, Артем Вадимович! Только одну минуту! Могу я, по крайней мере, надеяться, что не всплывет эта история с нарядом? Деньги я верну. До копейки. Дочкой клянусь! Поверьте…

Саксонов молчал, глядя в сторону.

— Ведь с вас спросят только за кражу. Зачем вам меня топить? Я и так пострадал, — прораб молил, казалось, он вот-вот встанет на колени.

Саксонов вздохнул и потер переносицу.

— Знаете, Зуев, я хочу вам верить, очень хочу. И если я увижу, что ваше раскаяние искреннее, я попробую вам помочь в меру своих возможностей. Обещаю. Но…

— Но? — с надеждой и тревогой будто выдохнул Зуев.

— Но если это только трюк, попытка вывернуться из скверной истории с минимальными потерями, то не рассчитывайте на мою поддержку. Говорю вам это откровенно. Ибо тогда вы, на мой взгляд, более опасны для общества, чем тот, кто взломал сейф и похитил деньги.

— Я? — у Зуева округлились глаза. — Да я мухи в жизни не обидел!

Саксонов машинально вертел в руках ключ с колечком.

— Видите ли, Зуев… Я знал профессиональных грабителей, мошенников, даже убийц. Психологию этих людей понять нетрудно. А определить свое отношение к ним еще проще. Да они и сами интуитивно осознают, что принадлежат к отбросам человеческого общества.

А вот вы, Зуев… Нормальный человек, такой же, как все… Уважаемый, сознательный, ответственный сотрудник. Умеете рассуждать о чести… Но вчера вы впервые в жизни заполнили липовый наряд, сегодня взломали шкаф с документацией, а на что решитесь завтра, если будете уверены в безнаказанности?

Однако довольно разговоров. Пойдемте в машину. Будем искать вашу знакомую Наташу…

Правда о том ,что случилось с монтажником Ерошкиным и водителем Жихаревым

В свое время многие из тех, кто хорошо знал Жихарева и Ерошкина ,удивлялись: как могли сдружиться столь разные люди?

Но вот минул год: и странным начало казаться другое: что же произошло такого, что два неразлучных товарища – Жихарев и Ерошкин – в упор не замечают друг друга, хоть вроде бы не было меж ними ссоры?

История дружбы зарождалась и развивалась у всех на глазах. Немного наблюдательности и сочувствия, и ее истоки стали бы понятны каждому.

История размолвки загадочна.

Быть может, и не стоило бы ворошить прошлое, но …

Немало воды утекло с тех пор. Так отчего бы не поступить по примеру цивилизованных государств, которые в положенный срок открывают доступ к ранее секретным документам? Это все же лучше, чем всякий раз повторять прежние ошибки.

Приступим…

Они и в самом деле были разными. Жихарев – вертлявый, задиристый, как петух ,вскипающий , будто молоко на жарком пламени , мгновенно чувствующий , где можно урвать кусокпожирнее , а где надо живо спрятаться в кусты: не был он лишен и приятной внешности. Ерошкин же - чудаковатый и незаметный малый, из тех, кого называют недотепами, легко смущающийся, с безвольной всепрощающейулыбкой на лице, черты которого никак не вписывались в эталоны мужской красоты, притом , Ерошкин сутулился и как на грех припадал на пятки.

Впервые судьба свела героев в бригаде монтажников, строивших ЛЭП в окрестностях маленького забайкальского городка, сжатого со всех сторон сопками и тайгой.

Монтажники – народ неприхотливый, привыкший к житью-бытью в вагончиках и палатках. Но на этот раз им повезло: жили в теплой бревенчатой гостинице ,разместившись по два человека в номере. Поскольку общее число рабочих было нечетным то один остался без напарника. Им-то и оказался Жихарев и , конечно : в бригаде его не то , чтобы недолюбливали , но , зная взбалмошный характер , как-то сторонились , особенно в часы досуга - иначе прощай , спокойный отдых!

Впрочем, самому Жихареву было глубоко плевать, кто именно храпит на соседней гостиничной койке. Считая себя удачливым сердцеедом, он каждом новом объекте обзаводился подружкой. При этом Жихарев никогда не гонялся за журавлем в небе, не ждал, когда в душе зацветут сады и не настраивал своей скрипки на возвышенный лад, а выбирал для своей осады такую крепость , которая выглядела доступней и должна была пасть при первых выстрелах.

Доступность – вот на что он ориентируется. С этой точки зрения понятна его тяга к дамам бальзаковского возраста, явно не избалованным вниманием, которые уж точно не позволят себе никаких сюрпризов, ко всякого рода невзрачным, нескладным особам, а также к дамам легкого поведения, причем самого дешевого пошиба.

Но вот что характерно: даже с самой потасканной особой он ведет себя как вел бы рыцарь с дамой сердца: целует ручки, читает стихи, обращается на «вы», делает витиеватые комплименты, обязательно дарит цветы – хотя бы один цветочек, в крайнем случае, веточку. Никакой пошлости, ни намека на ругань или грубость!

Ну, а если у дамы через какой-то время стан станет полнее обычного Жихарева это не волновало , ибо это уже женские проблемы.

Словом он мог и не ночевать в гостинице. Ибо в первый же вечер овладел Верой – скромной раздатчицей из городской столовой . Вера старше его лет на пятнадцать , сын служил в армии , сама же Вера жила в просторном бревенчатом доме со старухой-матерью. Однако перепираться по новому адресу Жихарев не спешил , ибо превыше всего ценил личную свободу. По этой причине он время от времени ночевал все же в гостинице.

Между тем в строительном управление откликнулись, наконец, на слезные мольбы прораба Савелло о подкреплении. Подкрепление прибыло в единственном числе. Это и был Ерошкин, которого тут же подселили к Жихареву.

Очень скоро Жихарев понял, до чего же удобный сосед попался! О чем его только ни попросишь – то ли заварить чай, то ли сходить в магазин , то ли одолжить червонец до аванса – Ерошкин безотказно выполнял просьбу , особенно , если та сопровождалась магическим заключением: «Будь другом!».

«Будь другом!» - и вот уже Ерошкин встает в шесть утра и кипятит воду для машины, пока Жихарев досматривает самые сладкие сны. «Будь другом!» - и Ерошкин в лютый холод вытаскивает и кузова заиндевелый, насквозь промороженный трос, а Жихарев подает команды из теплой кабины …

А в свободный вечер Ерошкин терпеливо слушает пространные монологи Жихарева, его философские рассуждения, воспоминания и байки, причем создается впечатление, что он, Ерошкин, по крайней мере, половину услышанного принял за чистую монету.

Словом Жихарев быстро сообразил, что судьба послала ему истинное сокровище, которое надо беречь и по возможности пользоваться им только самому. Но действовать лаской или хотя бы мягкой лапой у Жихарева при всей его сметливости не получалась Его злой и непослушный язык брал свое. Стоило Ерошкину на десять минут зайти в другую комнату, как Жихарев под каким-либо предлогом вызывал его и устраивал головомойку. Он вопиял на Ерошкина, издевался над его стеснительностью, зло вышучивал манеры. Могло показаться, что он помыкает Ерошкиным как заблагорассудиться.

Но все обстояло не так-то просто. Не был Ерошкин ни слабохарактерным добряком, ни мальчиком на побегушках.

Во-первых, по работе он запросто давал сто очков форы и Жихареву, и многим другим. Жихарев, к примеру, лихо шоферил, но первая е поломка ввергала его в уныние, н частенько увязал в болоте , то и дело забывал долить масло и никогда не мог точно рассчитать , на сколько хватит бензина в баке. В эти моменты Жихарева напоминал сатира.

А вот Ерошкин в своем деле был олимпийский бог, титан-виртуоз, герой профессионал высшей пробы. Ас-верхолаз, он преображался ,поднявшись на высоковольтную опору. Ноздри раздувались, взгляд становился жестким, движения - уверенными и точными, а голос звучал резко и повелительно, словно он Зевс Кронович Громовержец .С грацией акробата он буквально перепархивал с секции на секцию ,шел , посвистывая , без всякой страховки по узенькому уголку траверсы , а подвешивая провод , спускался по гирлянде изоляторов так свободно , будто внизу и не было бездны.

Высота была его стихией. Здесь он царил.

Но спустившись на землю, снова превращался в тишайшего ,неприметного паренька. Удивительно ли это? Ведь даже и великие личности, будучи низвергнутыми с небес на землю, быстро теряли в глазах современников свои достоинства. Ерошкин же только тем и занимался, что спускался с небес на землю. Правда, в одном отношении он был счастливее низвергнутых «великих», ибо за каждым спуском следовал очередной подъем.

Притом характер Ерошкина был чем-то сродни забайкальской почве, верхний слой который легко подается воздействию обычной лопаты, а лежащий глубже успешно противостоит даже победитовым зубьям буровой машины.

Да, Ерошкин безропотно шел на кухню ставить чайник, когда Жихарев просил, вернее требовал этого, но он же, Ерошкин, вынудил Жихарева при каждом удобном случае лезть под машину , чтобы сделать мелкий ремонт; он терялся и краснел под градом острот Жихарева, но он же приучил того перед каждым выездом из гаража обязательно брать трос, лопату и ведро, так что Жихарев теперь гораздо реже «загорал» в болоте; он, смущаясь, направлялся кнеудовлетворенной Вере , чтобы уладитьочередную ссору любовников, но он же побудил своего безалаберного товарища терпимее относиться к окружающим и не затевать поминутно беспричинных свар.

Словом , если Ерошкин в чем-то подчинялся Жихареву , то по справедливости следует сказать , что и последний зависел от первого.

Но главное не это.

Болтливый, нахрапистый Жихарев был в сущности одинок.

Молчаливый и замкнутый Ерошкин тоже был одинок.

Ну а когда встречаются два одиноких человека , между ними почти возникает духовная общность.

Как бы там ни было,они крепко привязались к друг другу – подружились, хотя внешние проявления этой дружбы порой казались более чем странным.

В конце декабря трасса были построена. Оставались сущие пустяки-мелкие недоделки , без которых, как известно, не возводился ни один объект. Прораб Савелло разделил бригаду на звенья по два-три человека, и каждому дал задание сообразно с квалификацией.

Ерошкина и Жихарева он послал к дальнему болоту ,посреди которого еще прошлой зимой поставили опору , но в суматохе не переложили вовремя провода из роликов в «лодочки». Весной болото зачавкало и к опоре было не подступить , так что пришлось дожидаться новых морозов. Работа была простая , но дорога к опоре – дальней , и поэтому Жихарев пребывал в крайне нервозном состояние.

То ли работать сейчас вблизи городка: час-другой на недоделку, а после со спокойной совестью можно ехать к Вере на пельмени , а затем залить ее лагуну густой белой пеной. Так нет же, изволь терять целый день, крутить баранку по этим клятым сопкам вместо того, чтобы крутить через мясорубку в уютном бревенчатом доме , в тепле и предвкушение сытного обеда. А затем … «превратить животы его прекрасноликих супруг в ночное платье для сна и подстилку, смотреть на их розоцветные ланиты и целовать их, а их сладкие губы цвета грудной ягоды сосать!»

Нет. Жихарев отбрыкался бы, заморочил бы прорабу голову мнимой поломкой в моторе.

Но Ерошкин уже заверил Савелло, что они сделают в лучшему виде. Так что, не пись, Савелло. Все будет ништяк.

И посему Жихарев был страшно зол,на Ерошкина ,на его вечную покладистость, так зол , что принародно поклялся преподать жестокий урок, чтобы он почувствовал на своей шкуре ,каково портить своей дурацкой честностью настроение другим. От злости Жихарев даже отказал Вере в ночи любви.

Первые километры он дергал машину ,резко тормозил,так что Ерошкин едва не ударялся лбом о стекло , но постепенно Жихарев остыл и только нажимал на газ, чтобы поскорее добраться до мерзкого болота. Остались лишь досада , что не потискал мягкие груди Веры и вошел в ее сладкое лоно резким толчком еще раз.

День был морозный и ясный. Сосны стояли величественно, словно возбужденный член, прислушиваясь к реву автомобиля, невесть зачем ползущего в дебри. Дорога петляла между сопок, снег на косогорах вспыхивал в солнечных лучах голубоватыми искорками.

Внезапно Жихарев затормозил.

- Во! – вскричал он.- Видишь ложбинку?

Вид отсюда открывался замечательный. Тайга стояла как сказочная.Сейчас – под Новый 1984 год – казалось вполне правдоподобным , что где-то здесь обитают двенадцать месяцев : пройдя немного вглубь и обязательно встретишься с ними со всеми. Наверное , об этом сейчас думал Ерошкин , глядя на заснеженный лес и мечтательно улыбался.

- Вижу, - односложно ответил он.

- Прошлой весной мы здесь рысь убили. А после сожрали.

- Это кошку – то? – удивился Ерошкин , уже десять раз слышавший эту историю.

- Кошку … Сам ты кошка! Олег Васильевич крутил поначалу носом. А как зажарил ее с лучком , так трескал , что едва челюсть себе не вывихнул. – Он повел машину дальше.

-Рысей и так мало осталось, - тихо промолвил Ерошкин. - А из-за таких, как ты, скоро вообще не останется. Рысь они убили – великие охотники! Голодаешь ты, что ли? Мало тебя твои бабы подкармливают?

- А тебе завидно? Завидно, да?

- Не надо было ее убивать, вот что.

- Да я ведь тебе объяснял , - произнес Жихарев тоном , не предвещающем ничего хорошего , - сто раз объяснял. Она сама на нас набросилась. Голодная была. Ей, понимаешь ,ей жрать было нечего! – Он неожиданно взвизгнул «баритональным дискантом» : - Она же Колько загрызть могла! – Тут Жихарев выдержал многозначительную паузу , ка бы демонстрируя , каким невероятных усилий стоит ему разговор с бестолковым Ерошкиным и прорычал: - Тебе вообще бесполезно объяснять. Я ведь тебе объяснял , что рысь сама на тебя напала? Ну, отвечай, говорил или нет?

- Говорил, говорил, ладно … - Ерошкин отвернулся , глядя на мелькающие светло-коричневые стволы.

- Выходит, у нас было право ее убить? – не унимался распалившийся Жихарев.

- Наверное …

- А сожрать? Имели мы право ее сожрать или нет? Отвечай!

Ерошкин лишь состроил гримасу.

- Ах ты , обезьяна! Ну что за человек , а ? Дать бы тебе разок … - Минуты три Жихарев осыпал спутника бранью .Тот , отвернувшись , смотрел в боковое стекло.

Наконец , поток красноречия иссяк. Еще раз он яростно выдохнул и постепенно замолк. Но уже через минуту вновь обратился к другу с самым миролюбивым тоном:

- Ерошкин …

Тот молчал.

- Послушай, Ерошкин …

Молчание.

- Будь другом, Ерошкин…

-Ну?

- Как ты думаешь жениться мне на Вере или нет?

- Женись…

- Вообще-то жениться можно. Ну, старше меня, ребенок уже взрослый, свой дом, участок, скотина , птица. А с другой стороны, торчать в этой глуши неохота. К черту! Хотя… Дом, конечно можно продать и уехать. А вообще-то сразу уезжать неохота. Мне здешняя природа нравиться.

- Тогда уж лучше сразу уезжай.

- Это почему же? – вкрадчиво спросил Жихарев.

- Потому что ты здешней природе не нужен.

- Это почему же? – завизжал Жихарев – Ну-ка, лемур мадагаскарский , объясни мне.

- Сколько ты деревьев загубил в лесу , сколько елочек поломал машиной. Разворачиваешься на просеке, как бегемот, лень лишний раз руль повернуть…

- Выходит, я один здесь елочки ломаю? Один? Да?- Жихарев в сердцах ударил кулаком по панели. – Один я такой нехороший?

- В том-то и дело, что не один…- Ерошкин вздохнул. – И рысь вот убил …

- Ерошкин, не доводи меня!

-Тебе ее не жалко, в этом вся штука. Понимаешь?

Жихарев заскрипел зубами.

-Рысь ему жалко! А меня тебе не жалко? Я тебя как человек спрашиваю – жениться мне или нет?

- Все равно ведь не женишься.

- Заладил! Может, я ее люблю ее.

- Любил бы – не спрашивал бы.

- Ну сволочь! Я ведь у тебя как у друга совет прошу!

-Женись…

Жихарев снова затормозил так резко , что Ерошкин уже в который раз едва не ударился о стекло.

- Ты меня доведешь! Ты меня когда-нибудь доведешь, Ерошкин! Вот ка - ак шибану сейчас машину о дерево! Или с сопки спущу! Черт с ним – сам расшибусь, но и ты меня попомнишь!

Ерошкин отвернулся к окну.

Жихарев крепился до последнего , но вновь вспыхнувшая мысль о предстоящих хлопотах и досада обкапризном отказе от лона Веры перед отъездом вызвало в ним очередной прилив раздражения. Он желчно проговорил:

-Ну и зануда же ты, Ерошкин! Так бы и дудел, дудел в свою дудку, пили бы, пилил… Уж я-то тебя знаю. Ты же только притворяешься тихоней. А дать тебе волю –сожрешь человека своими поповскими нравоучениями. Ладно! Я тебе сегодня еще устрою! У тебя эта рысь из чайника твоего ржавого выскочит. И на Верке женюсь. Тебе назло женюсь! Вот так!

И чтобы еще сильнее досадить Ерошкину , он взял руль вправо и проехать по низеньким елочкам , что росли вдоль дороги.

Наконец они выехали к болоту , которое громадным осьминогом улеглось между сопками. В теплую пору оно было совершенно непролазным , но с середины осени промерзало насквозь.

Ерошкин сбросил полушубок, надел монтажный пояс.

- Давай залезем вместе, а, Жихарев? Все же последняя опора на трассе…

Это у них была вроде игра. Подобно тому, как счастливый влюбленный полагает, что все вокруг должны быть счастливы. Ерошкин считал, что Жихарев испытывает невыразимое блаженство, поднявшись на верхнюю траверсу. Еще с лета он настойчиво зазывал Жихарева на опору , на что тот неизменно отвечал:

- Катись ты с ней! Меня хоть золотом осыпь , никогда не полезу ни на высоту , ни под землю. Чего я там не видал? – он говорил пренебрежительно , хотя на самом деле в основе отказа лежал страх высоты , чего Ерошкин понять не мог – так хирург не понимает , как можно бояться вида крови.

- Твое дело, - примирительно ответил Ерошкин. Быстро, но внимательно он осмотрел такелаж и попросил: - Жихарев, завяжи новую петлю на тросике. Эта, видишь, на честном слове держится.

- Ладно, - буркнул тот.

Ерошкин ловко полез на опору, а Жихарев , повертел в руках тросик, с досадой бросил его на землю. – Ничего, выдержит … - Вспышка раздражительности прошла, и он прокричал вслед Ерошкину : - Будь другом! Давай поскорее! К Вере поедем, на пельмени!

Ерошкин не отвечал – он поднимался ввысь.

Никогда Ерошкин, не сумел бы объяснить словами того превращения, которое происходило с ним при подъеме на опору. Но он очень хорошо чувствовал до легкого сладостного головокружения , как с каждым новым метром высоты вливаются в него свежие , невозможные силы.

Горизонт раздвигался. Неоглядное пространство раскинулось вокруг. Ерошкин видел припорошенную снегом тайгу, бессчетные шапки сопок, игрушечные домики далекой деревеньки , дымок, вьющийся из труб, - и это все воспринималось им как единое целое, из которого нельзя вынуть без ущерба не одной пустяковины.

Всякий раз, когда он смотрел вот так с опоры вдаль , его охватывала необъяснимая восторженность , преклонение перед гармоничностью мира , частицей которого он был сам.

-Ерошкин! – еще пуще завопил Жихарев. – Давай!

Ерошкин споро приступил к работе. Особых хитростей она не требовала. Особых хитростей она не требовала. Главное – подвесить к траверсе блочок и пропустить через него тонкийгибкий тросик с петлями на концах , да так , чтобы обе петли оказались на земле. А там дело пойдет веселее : одну петлю Жихарев набросит на крюк машины, к другой - привяжет арматуру. Теперь дать машине задний ход, и тросик заскользит по блочку, поднимая наверх привязанный груз. Еще пять-шесть таких же простых операций , и гирлянда с проводом займет подобающее положение. Все это отнимает считанные минуты , особенно если за дело берется такой профессионал , как Ерошкин…

Однако сегодня тот не спешил. Когда он прикасался к заиндевевшему металлу красными обветренными руками, создавалось впечатление , что не руки его мерзнут при этом , а нагревается металл. Наглухо затянув гайки, Ерошкин опять замер наверху , мечтательно улыбаясь. Он как бы позволил себе расслабиться. Все же – последняя опора в нынешнем году.

Но Жихарев не дремал. Понукаемый его воплями Ерошкин , наконец , спустился на нижние траверсы. Закончив с левым проводом, перешел на правый. Последняя опора , последний ролик.

-Ерошкин! Хорош торчать наверху! Скорее! – снова заорал Жихарев. Он уже начал мерзнуть. Яркое солнце , что сияло посредине ослепительно голубого неба , не грело ничуть. Жихарев попрыгал , потоптал ногами , похлопал руками в шерстяных варежках по ляжкам , но теплее не становилось. Он убежал в жаркую кабину, наблюдая оттуда за Ерошкиным , который будто нарочно оттягивал неизбежный спуск с опоры.

Наконец , Ерошкин дал сигнал. На радостях , что заканчивается вся эта волынка , Жихарев подал машину назад таким рывком , что тросик «задрал» гирлянду едва ли не до траверсы.

Повиснув без всякой страховки на двенадцатиметровой высоте, Ерошкин принялся снимать ролик.

И тут что-то произошло. Хотя грузовик мертво стоял на тормозах, гирлянду вдруг дернулась и резко выпрямилась , по всему проводу пробежала волна , и Ерошкин принял довольно нелепую позу , будто пытался обнять гирлянду.

Жихарев , чертыхаясь вылез на холод. Проклятая петля все же порвалась. Он быстро завязал новую и накинул ее на крюк.

- Жихарев… - послышался сверху спокойно голос.

-Чего?

- Поднимитесь на опору.

- Чего-чего?

- Поднимись на опору.

- Иди к черту!

- Я и так у черта. Мне куртку прищемило , рукав. А тросик выскочил из блочка. Я не дотянусь. – пояснил Ерошкин.

- Гммм, не дотянешься… - Жихарев обошел опору и встал как раз под Ерошкиным.- Думаешь, на простачка напал? Так я тебе и поверил! Знаю я твои штучки. На опору хочешь заманить? Плевал я на нее!

Снизу не было видно, действительно ли куртка Ерошкина оказалась зажатой между проводом и роликом , на спокойный тон друга породил у Жихарева сомнения.

- Врешь , Ерошкин! – убежденно проговорил он.

- Жихарев!

- А я вот сейчас в кабину сяду и буду сидеть , пока ты не закончишь. Выпутывайся сам , как знаешь. На опору не полезу. Даже не надейся. Все! – Он действительно сел в кабину, демонстративно грея замерзшие руки в струе тепловентилятора. Выдержки , однако , надолго не хватило. Он опять спрыгнул на снег.

- Ерошкин, висишь?

- Висю. Вишу.

- Ну и виси. Ты серьезно , что ли?

- Не могу , Жихарев.

- Шимпанзе паршивая! Свяжись только с тобой! Обязательно влипнешь в историю.

Награждая Ерошкина всевозможными прозвищами, он подошел к опоре и взобрался на нижний уголок. Нога тотчас соскользнула на обледеневшему металлу. Кое-как Жихарев взобрался на следующий уголок , но когда глянул вниз , голова его закружилась.

- Ерошкин! – закричал он.- К черту! Я не могу.

- Я тоже не могу, отвечал тот. – Не могу ни дотянуться, ни подняться.

- Он не может , баран ! Да ты , видно специально сунул свою клешню в щель , чтобы заманить меня на опору. А если я сыграю вниз? Здесь же одни булыги. Костей не соберешь!

- Поднимись еще немного. Тут опора поуже, будет легче.

- Ай! – Нога Жихарева опять соскользнула , он судорожно вцепился в металл руками и ногами , прижавшись к уголкам всем телом.

- Ты неправильно поднимаешься. Ставь ногу в распорку или на болт. Тогда не поскользнешься. Выше , выше ногу поднимай, - говоря так, Ерошкин извивался всем телом , дергая заклинивший ролик. Внизу была пустота.

- Ногу поднимай ! – передразнил Жихарев . – Что я тебе - балерина?

- А теперь подтягивайся. И не смотри вниз. Вверх смотри – на траверсу.

Но тут Жихарев снова глянул вниз и у него перехватило дыхание , хотя он поднялся едва на три метра. Он ясно представил себе , ка летит вниз ,ударяясь от о расширяющиеся книзу уголки на острые камни , как лопается его живот от удары , брызгает кровь , нечистоты , вываливаются кишки и вонь на всю округу. И весь энтузиазм у него пропал.

Тут же вспомнилась утренняя перебранка с прорабом , согласие Ерошкина , отказ Вере , долгая снежная дорога. И всю дорогу мучающая эрекция. С ужасом, Жихарев ,ощутил прилив могучей эрекции .Жихарев быстро сполз по несущему поясу вниз.

- Ерошкин! Спускайся сам!

- Говорю же, куртку зажало.

- А ты вылези из нее, орангутанг. Я тебе свой полушубок отдам. Ерошкин , будь другом! Я боюсь … - признался он наконец.

Отчего-то ему показалось, что Ерошкин там наверху, улыбнулся. Ярость мгновенно ослепила Жихарева. Вне себя он выкрикнул :

- Ну, обормот несчастный! Надо бы тебя разочек грохнуться с высоты, чтобы мозги на место встали!

Ерошкин не проронил больше ни слова. Крепче обхватил гирлянду ногами, он начал одной рукой стаскивать с себя через голову куртку и свитер , лишившись на время всякого обзора. И в этот момент нога его, видимо сорвалась со скользкой гирлянды. Ерошкин пытался удержаться, но сейчас он был слеп. Его рука, не знающая осечки, промахнулась. От резкого движения высвободилась куртка и свитер и распластав пустые рукава, с сухим шорохом полетели вниз, следом - Ерошкин. Казалось, что с неба в полной тишине падает группа обреченных людей.

Жихарев отвернулся.

Раздался протяжный хруст , словно разом раскололи мешок орехов.

Жихареву захотелось бежать , бежать , сломя голову , через сопки , куда-нибудь в глушь , где можно было бы остановиться и представить , что все случившиеся – отвратительная фантазия в стиле Калло.

Ерошкин давно уже лежал на снегу , а в сознании Жихарева , так и замершего спиной к опоре , все прокручивалась одна и та же сцена : летящие с неба Ерошкин в окружении свитера и куртки , и этот невозможный хруст …

Но , некая сила , сродни той , что собирает людей у места катастрофы , заставила его повернуться и шагнуть вперед. «Ерошкин … Ерошкин, будь другом …» - стучало в висках.

Вдруг раздался стон:

- Жихарев …

Тот бросился вперед :

- Ерошкин, живой !

- Жихарев … Не трогай … Спина …Жихарев …

Да, Ерошкину, крепко повезло. Внизу – как раз в месте падения – высилась груда земли, а на ней – сложенный горкой ящики из-под изоляторов, которые, к счастью, не успели сжечь прошлой зимой , когда грелись у костра. Вот эти-то ящики и произвели хруст, так потрясший Жихарева.

Обнадеживаться, однако, не стоило. В машине Ерошкин сразу потерял сознание, стонал , бредил , что-то шептал сухими , побелевшими губами. Перепуганный Жихарев старался не смотреть в его сторону и гнал, гнал свой вездеход, лишь бы поскорее сбыть Ерошкина на руки костоправам-лекарям, а там уж пусть они за все отвечают …

Позднее он рассказал прорабу Савелло, как при выезде с болота на подъеме машина забуксовала – там все обледенело! Тогда они вдвоем с Ерошкиным – именно вдвоем! – вскарабкались на сопку, чтобы насобирать на просеке бревнышек и веток и подложить оные под колеса. Он, Жихарев , и пискнуть не успел , как Ерошкин вдруг подскользнулся и сорвался с крутого обрыва. Страх придал рассказу Жихарева такую убедительность, что Савелло тут же начал костерить почем зря Ерошкина за его неуклюжесть и неповоротливость. Жихареву поверили все , да и как не поверить , если каждый знал , что Ерошкин на опоре – бог Аполлон. А с олимпийским богом , когда он наверху , ничего случиться не может. Другое дело – на земле. И притом ,как же не поверить Жихареву – лучшему другу пострадавшего?

Тем же вечером Жихарев еще раз съездил на злосчастное болото : подобрал оставленные там в сумятице свитер и полушубок Ерошкина, сжег изломанные ящики, замел все следы. Провод , к счастью , в аккурат улегся в ролик – эксплуатации линии это в принципе не мешает. Если же найдется кто-нибудь дотошный и начнет строить подозрения вокруг этого пакостного ролика , всегда можно сказать , что его не переложили оттого , что прихваченная «лодочка» по дороге выпала из кузова. Да и кто станет проверять в такой глухомани!

Жихарев успокоился.

Первые вести из больницы были тревожными: Ерошкин не приходил в сознание , находясь между жизнью и смертью. И минуло две томительные недели , прежде чем главврач сообщил к радости всей бригады о состояние Ерошкина , узнав , что тот холост : « До свадьбы заживет».

Известие , что Ерошкин выкарабкался , понятно , больше других обрадовало Жихарева.

Но странное дело: уже к вечеру он занервничал. Что-то здесь не так. С ужасающей ясностью Жихарев понял, что стоит Ерошкину выйти из больницы, как легенда про падение с обрыва лопнет. Пока он отлеживается на койке, его нервы щадят, но потом …Даже если он уговорит Ерошкина молчать – это не поможет, потому что постепенно того все равно раскрутят, из него выпотрошат все до мельчайших подробностей. Ну, не умеетхитрить этот недотепа , не дал ему бог житейской сетки. И что самое страшное – ему поверят …

Жихарев боялся думать, что случится тогда. Вставало нечто темное, неизбежное. Иной раз он втягивался в работу и вкалывал на просеке наравне с другими, но вдруг цепенел : казалось, кто-то сильный, грозный, всезнающий подошел сзади и смотрит насмешливо , чтобы через секунду грозно рявкнуть : «Ага! Знает кошка, чье сало съела!» . Иногда он внезапно просыпался среди ночи, будто от толчка , и долго лежал с открытыми глазами и все ему казалось , что вот сейчас распахнется дверь, войдет некто в мокром брезентовом плаще до пят и скажет суровым голосом , уперев в него, Жихарева , палец : « Ага! Признайся, лучше по-хорошему!» Утром , подходя к участку , он долго собирался с силами, прежде чем войти в прорабку , а войдя , сразу же молниеносным взглядом окидывал товарищей – не хмурит ли кто бровей , не готовится бросить неотвратимое : «Ага!».

Он бы бросил все и удрал , но как же удирать без трудовой , как оставить Веру , ее сочные пельмени , дом , которому нужен хозяин – он , Жихарев. Да ведь жалко же!

Он весь извелся. Будто огромная пиявка пробралась внутри и сосала ,сосала то один нерв , то другой . Он должен был прикусить язык , ломая свой характер.

Но кто же виноват во всем, если разобраться? Ерошкин , один Ерошкин , этот неумейка , этот разиня , притворившийся асом!

И настал день , когда Жихарев понял , что ненавидит Ерошкина.

У Жихарева мелькнула мысль, поначалу даже испугавшая его самого : «Уж лучше бы он разбился…».

А между тем здоровье Ерошкина шло на поправку и , наконец , его выписали.

Увидев его издали, как он –похудевший , какой-то желтый – идет по тропинке , припадая на пятки и делая короткие робкие шаги , Жихарев отступил за вагончик и со смешанным чувством страха , ненависти и жалости наблюдал оттуда за бывшим другом.

Встреча была неизбежна. У Жихарева оставалось две-три минуты , чтобы приготовиться к ней. Но будь у него в западе даже два-три года, он все равно не решил бы, как именно должен поступить.

Ерошкин медленно приближался. Еще немного – и он войдем на участок.

И тогда Жихарев бросился к машине , громко крича , что ему надо долить масла , и на бешеной скорости выехал на дорогу. Ладони у него мокрые от пота, руль так и скользил в них. В соседней рощице он остановился.

О, господи! Бог ты мой! Каждый день видеть Ерошкина! Каждый день. Изгнать , что вот-вот все выяснится. В любую секунду. Ему , Жихареву , надо бы наоборот – еще крепче привязать Ерошкина к себе , не отпускать того ни на шаг , следить за каждым словом , жестом … Но он не может , не может !

И тут словно кто-то со стороны подсказал ему простую и здравую мысль : ему, Жихареву , следует внушить всем и каждому , что после падения с обрыва ( по версии Жихарева ) у Ерошкина что-то тронулось в голове , что он, Жихарев, заметил это еще на болоте, но молчал , чтобы морально не травмировать друга. А теперь он просто обязан предупредить товарищей, что Ерошкин все путает и перевирает , и надо быть с ним осторожнее , относиться , как к тяжелобольному человеку. И настырнее, настырнее толкать идею. Ему , как другу Ерошкина , обязательно поверят , да еще сочтут его долгое вынужденное молчание истинной заботой о пострадавшем. И пусть тогда Ерошкин квакает, что хочет , сердобольные монтажники примут его откровения за бред блаженного.

Действительно, все оказалось проще пареной репы, тем более, что прораб Савелло категорически запретил Ерошкину даже помышлять о работе на трассе, ссылаясь на медицинское заключение. Ему вручили лопату, метлу и ключи , и стал Ерошкин сторожить да прибирать. После больницы он сделался еще тише, задумчивее и медлительнее, что лишний раз убежало в правоте Жихарева. Ночевал он теперь все чаще в прорабке.

А между тем истомившийся язык Жихарева брал свое. От показного сочувствия и горьких вздохов он очень быстро перешел к злой иронии.

Однажды веером после возращения с трассы в дальнем углу гаража Жихарев вдохновенно импровизировал на тему о том , как Ерошкин якобы привел в сторожку тетю Акулину – пятидесятипятилетнюю уборщицу из гостиницы, и что из этого вышло. Он так увлекся , что не заметил , как вытянулись лица его слушателей. Жихарев инстинктивно обернулся. Сзади стоял Ерошкин с метлой в руках, в черном стареньком халате точь – в - точь как какой-то городской сумасшедший – и беспомощно улыбался , словно его самого поймали за неблаговидным занятием. Наконец он повернулся и, ссутулившись , побрел прочь держа метлу под мышкой.

А Жихарев после этого случая воспылал еще большей ненавистью к недавнему другу.

Тем временем прораб Савелло решил повысить производительность труда Жихарева , да что-то передумал. Он вычислил, что незачем машине целый день простаивать на трассе , пока Жихарев делает вид , что помогает бригаде. Пускай парень лучше возит на трассу изоляторы со станции. Да чтобы не меньше, чем по три ходки в день!

Жихарев, само собой , сразу же захныкал и заныл – какой он бедный-разнесчастный , чуть что : «Жихарев-туда, Жихарев-сюда!», а попробуй-ка в одиночку возить эти клятые изоляторы по проклятым сопкам , где острые пеньки поминутно рвут резину – запасок не наберешься , да и на станции не допросишься грузчиков , вот и таскай ящики на собственном горбу подобно ишаку.

Эти жалобные причитания , наконец , возымели действие – Савелло великодушно снизил норму до двух ходок. Жихарев тайно ликовал : теперь между ходками у него выпадало два, а то и три свободных часа. Если Вера была дома – можно было насладиться ее телом и ее пельменями ,если нет- сладкодремать в машине ,где-нибудь в укромном месте. Погода как раз наладилась , теплый ветерок приятно продувал кабину , мошкара еще не досаждала – Гагры да и только!

Одна такая тайная стоянка нравилась ему больше других: заброшенная колея вела по сопке круто вверх и метров через триста упиралась в завал. Вокруг поднимались могучие амурские сосны и заросли высокого кустарника – тут хоть целую колонну прячь , а сам ,если хочешь , поглядывай в просветы меж стволами на шоссе – оно с такой высоты как на ладони.

Вот и сегодня , загрузившись ,Жихарев зарулил к своему убежищу. Подложил под голову бушлат , уже настроился на отдых , да что-то ногу судорогой свело , и он решил малость поразмяться. Насвистывая и рассеяно поглядывая по сторонам , нетерпеливо прошелся по давным-давно заброшенной дороге. Та представляла из себя песчано-глиняную насыпь , окаймляющую крутой бок сопки , вдоль подножья которой тянулось бесконечное болото , покрытое изумрудными пятнами кочек и редким кустарником. В одном месте насыпь обрывалась вниз почти отвесно – стеной.

Что-то было во всем этом знакомое… Болото , обрыв… Забодай тебя комар! Ведь по легенде именно с такого обрыва сорвался зимой балбес Ерошкин.

Жихарев остановился на некотором расстоянии от края. До чего же мерзкое болото там, внизу. Однако же , каким надо быть наивным простачком , чтобы поверить , будто с такого вот обрыва может сорваться опытный монтажник , хотя бы и зимой. Просто удивительно , как легко поверили в наспех придуманную байку и Савелло , и все остальные!

Жихарев подошел еще ближе к краю. Ну что , что может случиться с человеком , который идет по такой вот насыпной дороге в поисках сучьев и веток? Ведь не слепой же, видит , что рядом обрыв , , и незачем туда лезть со своим рылом. А уж сквозь землю тут не провалишься. Насыпь сделана на совесть. Он топнул ногой. Вот такой плотный грунт – хоть танком проезжай. Он несколько раз подпрыгнул, с силой ударяя пятками о землю.

И вдруг… Он даже не успел ничего понять , а только увидел , как вокруг него образуется трещина. От неожиданности он не сообразил отпрыгнуть в сторону , хотя трещина ползла неспешно , вроде сытого питона , перебирающегося из тени на солнечные место. И тут земля ушла из-под ног , обрушился целый участок насыпи. Рот, нос, уши наполнились глиной , и он сплевывал ,сплевывал , влекомый вниз мягким , но мощным потоком. Потом словно кто-то могучий резко схватил на лету его ступню и с силой крутанул…

Когда он очнулся , солнце светило так же ярко. Он не знал, сколько времени прошло – минуты и час. Он лежал у подножия сопки на узкой полосе глины. Рядом чавкала трясина. Тело было наполовину засыпано грунтом. Он сделал резкое движение , чтобы высвободиться из этого плена , но оно отозвалось такой болью в спине и левой ноге ,что Жихарев не сдерживаясь завизжал, словно поросенок.

Наконец, кое-как он сгреб с себя глину.

От шоссе, до которого было рукой подать, доносился приглушенный гул грузовиков, но Жихарев понял, что его крики и вопли не услышит никто – их погасит стена деревьев, обрывтрясина …

Он решил ползти краем болота к шоссе. Пополз, волоча ногу , на которую боялся взглянуть , но уже через три метра провалился руками в жижу.

С трудом развернувшись , он пополз назад и вскоре обнаружил , что и там путь отрезан той же жижей.

По сути он находился на небольшой глиняной площадке –полуостровке, который широким клином вдавался в болото , упираясь основанием в отвесный обрыв.

Сгоряча Жихарев решил двинуться прямиком через болото – от кочки к кочке – но тут же глубоко погрузился в вонючую жидкую кашищу. Отплевываясь , он пополз назад. Лицо его было в грязи , на губах отвратительный привкус болотной тины.

Отчаяние охватило его , когда он понял , что самостоятельно ему не выбраться. А помощь – когда она придет, и придет ли?

Вряд ли его хватятся раньше завтрашнего утра. Все решат, что он придумал какую-нибудь хитрость , чтобы не делать вторую ходку, и заночевать у Веры. И все будут ругать его по-черному , потому что с трассы придется добираться на попутных, да еще топать до шоссе не один километр. Да, они будут крыть его , Жихарева , последними словами , ничуть не думая что в этот самый час , он , может , погибает. Утром они удивятся , что Жихарева по-прежнему нет. И опять начнется ругань – проспал, мол, Жихарев, так и его разэтак, раскудрить его через коромысло. В конце концов Савелло поедет к Вере. «Куда же мог подеваться этот бездельник?!» - вот как подумает прораб, узнав, что Жихарева у нее не было.

Потом его начнут искать – на станции, на базе , на трассе. Позвонят в ГАИ. Будут расспрашивать местных и леспромхозовских шоферов. Но ни одной душе не придет в голову мысль, что он, Жихарев здесь рядом, в пяти минутах езды от города тонет в вонючем болоте.

И потом … выдержит ли он хоть бы одну сегодняшнюю ночь, ведь несмотря на весну , ночи страшно холодные, морозные, а он без куртки, промокший насквозь. Кстати, почему он промок? И тут Жихарев с ужасом убедился , что его полуостровок медленно погружается в болото , пропитывается липкой жижей.

И Жихарев завыл от жалости к себе – бесстыдно, безнадежно, впадая в то состояние , когда рассудок покидает еще здоровое тело.

Что-то задержало его у последней черты, где-то далеко-далеко блеснул слабый лучик надежды. Ерошкин … Ведь эту схоронку, будь она проклята ,Жихарев обнаружил еще прошлым летом и как-то раз привозил сюда Ерошкина – в самом начале дружбы. Ерошкин помолчал немного, а после принялся внушать : дескать , бригада стоит , ждет такелаж , надо ехать , нехорошо подводить товарищей , и все такое прочее. Он нудел и зудел. В конце концов Жихарев не выдержал, завел мотор.

Этот эпизод потом напрочь забылся, не удивительно ли , что он всплыл вдруг в памяти , да еще так ярко?

Да ,но вспомнит ли об этом Ерошкин? Надо, обязательно надо , чтобы он вспомнил сегодня же ! Надо, чтобы он испытал беспокойство, узнав , что машина не пришла сегодня в гараж. Чтобы не поверил, что Жихарев на полдня отправился ублажать Веру. Он , Ерошкин, должен растормошить Савелло и бригаду, побудить их к немедленному поиску его ,Жихарева.

Слаб ,ох ,как слаб был этот лучик , чтобы высветить им дорогу к спасению , но и он придал Жихареву силы. Видя , что островок намокает все сильнее , он уже не визжит от ужаса , а подполз и принялся сгребать под себя глину.

А захочет ли Ерошкин вспомнить , уколола горькая мысль. Захочет ли беспокоиться теперь , после всего , что случилось?

Жихарев не решался думать об этом. Нельзя сомневаться, надо страстно верить , что пока горит лучик надежды , по нему – почему бы и нет ?- передаются к Ерошкину мысли Жихарева.

Не может быть , чтобы Ерошкин не услышал его отчаянной мольбы. А услышит – обязательно придет!

Солнце между тем садилось и вот уже скрылось за сопками. Холод, таившийся в трясине, как бы обрадовавшись уходу светила ,начал быстро заполнять ложбину. Пальцы Жихарева коченели. Все сильнее ныла спина.

Он переходил от отчаяния к надежде, затем снова к отчаянию и так – по кругу , но крепко держал лучик в сознании.

- Ерошкин… Ну, пожалуйста …Ладно, я свинья, признаю. Если хочешь – дай мне в морду. Только приезжай, Ерошкин …

Иногда, впрочем, привычка брала свое , и тогда Жихарев бессильно бормотал:

-Ерошкин! Пьешь себе горячий чай и плевать тебе, что я лежу в этом болоте,замерзаю и скоро сдохну. Ты никогда не был по-настоящему моим другом, Ерошкин!

Но тут же он гнал темные и мрачные мысли. Чего бы он ни отдал сейчас, чтобы увидеть наивную улыбку, услышать громкий голос друга!

- Ерошкин, ну, пожалуйста …

Потом ему начало казаться, что Ерошкин стоит где-то рядом и слушает. И все теперь зависит только от того, сумеет он уговорить Ерошкина или нет. И Жихарев устыдился.- чего же он боялся все это время : ведь стоило попросить у Ерошкина прощения и все наладиться. А вот теперь требуется совершить невозможное, чтобы стало по - прежнему.

В небе выступили яркие звезды , смолк гул грузовиков , всюду воцарилась ночная мгла , глухо чавкало в болоте. Лицо Ерошкина была рядом.

-Знаешь, что ? – проговорил Жихарев , чувствуя , что наконец-то освобождается от тяжелой злобесной многомесячной ноши. - Если хочешь, можешь оставить меня здесь и уйти. Но только отзовись. Я хочу сказать тебе одну вещь. Скажу, и тогда – все!

Он напряженно вслушивался , но кроме завывавшего гула грузовика и чужих голосов разобрать ничего не мог. Ерошкин молчал. А лучик слабел, слабел , вот-вот и он погаснет совсем. Холод сковал Жихарева. Болото тянулось к нему.

И вдруг лучик ярко вспыхнул, превратившись в ослепительны столб света , бьющий откуда-то сверху.

-Жихарев! – услышал он голос Ерошкина.

И тогда улыбка тронула губы Жихарева. Нет, не о спасении он думал. Он был счастлив , что Ерошкин наконец-то ответил ему. Силы покидали Жихарева, сил оставалось всего на несколько фраз , и нельзя , кощунственно было лукавить сейчас , тратить слов попусту.

- Ерошкин … - прошепталЖихарев. – Я хотел тебе сказать … Ты мой единственный настоящий друг. Больше у меня никого нет в целом мире …

Прошло время. Ерошкин и Жихарев по- прежнему работают в ПМК, на пару метут территорию , сторожат имущество. В бригаду пришли новые ребята, и теперь мало кто помнит , что Ерошкин был когда-то олимпийским богом высоты, а Жихарев – остроязыким провинциальным донжуаном , обрюхатившим десяток женщин. Живут они в одном вагончике. И когда Ерошкина и Жихарева видят вместе ,ни одному человеку, даже наделенному богатым воображением, не придет в голову назвать эти сумрачных людей друзьями.

Начальник полустанка

1.

В дни отдаленной уже прорабской молодости довелось мне строить линию электропередач в одном из наиболее глухих районов Средней Азии – в Каракалпакской автономной республике. Во всякой глубинке существует своя «дыра». В Каракалпакии это плато Устюрт, ландшафт которого – готовая декорация для киносъемок фантастического фильма о какой-нибудь безжизненной планете с подходящим названием Солончаковая Пустошь. Здесь нет ни рек, ни ручейков, ни даже крохотных родничков, ни иных природных источников воды. Не увидишь ни птицу в небе, ни джейрана на дальнем холме. Нет здесь ни саксаулов, ни верблюжьей колючки, ни тех оазисов, которые встречаются даже в самых безводных пустынях мира.

Плато – тоже пустыня, только не песчаная, а гипсовая – с огромными проплешинами такыров и солончаков, пустыня, еще менее приспособленная для жизни, чем соседние пески Каракумы и Кызылкум, которые после Устюрта могут показаться цветущим садом.

Однако же именно этот гигантский гипсово-глиняный стол, приподнятый могучими силами природы над окружающим пространством, давал кратчайший выход из глубинных районов Средней Азии в европейскую часть единой тогда страны.

Через Устюрт пролегли нити газопроводов, а затем и железная дорога Кунград – Бейнеу.

Высоковольтная трасса, которую предстояло построить моей бригаде, как раз и предназначалась для электроснабжения инфраструктуры восточного участка новой железнодорожной магистрали.

Рельсы уже были уложены на всем протяжении, но регулярное движение поездов еще не открылось.

Ближайший населенный пункт – городок Кунград, лежавший у самого подножья плато, на плодородной земле, с высокими деревьями, густой травой и возделанными огородами, городок, откуда начинался асфальт, находился в доброй сотне километров от нашего стана, или в трех-четырёх часах езды на грузовике-вездеходе по классическому, абсолютному бездорожью.

2.

Наш маленький лагерь – два жилых вагончика на колесах и вагончик-склад - разместился на разъезде под названием, если мне не изменяет память, Ак-Чалак.

По другую сторону от новеньких, девственно чистых рельсов, нагретых неистовым солнцем до синевы, красовалась «резиденция» начальника формировавшегося полустанка, а проще – путевого обходчика.

Это был невысокий, щупленький, но чрезвычайно подвижный русский старик, который, несмотря на адское пекло, с подчеркнутой гордостью носил черную железнодорожную форму и фуражку с эмблемой путейца. Вверенный ему разъезд он называл «станцией», а себя, естественно, величал «начальником станции».

Вторым обитателем этой самой глухой из когда-либо виденных мною «станций» была его жена – дородная, рыхлая и весьма добродушная старуха, щеголявшая в цветастом синем халате и матерчатых тапочках на босу ногу.

Увидев впервые эту пару, более естественную для русской провинции, чем для среднеазиатской глухомани, я невольно подумал о тех путях, что ведут человека по жизни, вопреки его мечтам и надеждам.

Ладно, мы-то, строители, прибыли сюда на время. Притом, что после каждой рабочей декады наш график предусматривал выезд на четыре выходных дня домой, в Тахиаташ, зеленый город на берегу Амударьи. В перспективе же, сдав трассу месяца через три-четыре, мы навсегда попрощались бы с сим затерянным миром.

А вот несчастным старикам-путейцам, похоже, деваться было некуда, иначе они не оказались бы на склоне лет в этом, мягко говоря, захолустье.

Можно было лишь посочувствовать их положению, в котором, тем не менее, они пытались в меру своих сил навести некое подобие порядка и уюта.

Их жилище, совмещенное, надо полагать, со служебным помещением, представляло собой сборный щитовой домик с целым рядом пристроек. Чуть дальше теснились два-три самодельных сарайчика из шифера и тарных досок. Непосредственно перед домом был устроен на столбах навес из маскировочной сети, дававший хоть какую-то тень. В ней прятались от палящего солнца овцы и куры, которых развели старики. Не знаю, чем уж они кормили своих братьев меньших, но живность выглядела упитанной. Иногда из дома выходил на прогулку пятнистый беспородный кот. На высоких полках (чтобы не дотянулись козы) с внешней стороны дома стояли рядами разнокалиберные горшки с цветами, вьюнами и прочей растительностью. Кактусы, между прочим, смотрелись здесь, в этой дикой местности, вполне естественно.

Готов поручиться, что эти цветы и кактусы, эти куры и овцы, этот беспородный кот были единственными представителями одомашненной флоры и фауны на многие десятки вёрст вокруг. Сам же разъезд Ак-Чалак являл собой уникальный, неведомый иным краям оазис, созданный старанием и волей русского человека, заброшенного неласковой к нему судьбой на эту бесплодную землю.

3.

Хотя магистраль еще не эксплуатировалась в нормальном режиме, но определенное движение по ней все-таки происходило.

Раз в неделю со стороны Кунграда локомотив прикатывал вагон-магазин.

Выбор был небогат: хлеб, консервы, макароны, крупа, сахар, соль, сигареты...

Ушлый продавец из местных приторговывал из-под полы портвейном, взимая за «конспирацию» полуторную цену.

Однажды я приметил, как «начальник полустанка» (его имя стерлось, к сожалению, из моей памяти), купив вино, тайком, с оглядкой, припрятывал его в своем железнодорожном хозяйстве.

Что ж, значит даже здесь, в этом полном безлюдье и безмолвии, у бойкого путейца имелись свои маленькие тайны от единственной родственной души.

По рельсам привозили сюда и воду, нечасто, кажется, раз в месяц, зато с огромным запасом - целую цистерну, которую ставили на запасных путях. Вода считалась питьевой, но сильно отдавала горечью, которая отчасти улетучивалась после длительного кипячения. Зато принимать душ можно было хоть по десять раз на дню, совершенно не экономя драгоценную по местным меркам влагу, чем не экзотика!

Имелся на разъезде и стационарный движок, к сети которого мы подключились с любезного разрешения начальника полустанка.

Люди со стороны были здесь редкими гостями.

За весь период моего пребывания на Устюрте лишь однажды мимо нашего лагеря гордо прошествовали нежданные странники - семейная пара кочевников, словно вынырнувших из волн времени.

Впереди размеренно шагал поджарый старик в пропыленном ватном халате и в высокой бараньей шапке, такой древний, что его загоревшее до черноты, с глубокими морщинами лицо казалось маской. Он ступал с той неторопливой легкостью, какая отличает людей, привыкших ежедневно покрывать пешком немалые расстояния. На поводу кочевник вел навьюченного двугорбого верблюда.

На втором верблюде величественно восседала полная, ярко нарумяненная степнячка средних лет в длинном темном платье, в черном, расшитом серебряными узорами бархатном жакете и в коричневых ичигах – легких брезентовых сапожках. Ее волосы были повязаны большим цветастым платком, но широкое круглое лицо, не такое смуглое, как у старика, оставалось открытым, - у кочевников женщины никогда не носили чадру. Надо полагать, старик взял ее в жены еще девочкой.

Замыкал шествие третий верблюд, который нес на себе сложенную юрту.

Верблюды ступали след в след, хотя вокруг была необъятная ширь.

Кочевники так и не свернули к разъезду, будто и не заметили его вовсе. Молча, даже не взглянув в нашу сторону, они прошествовали в некотором отдалении, бесстрастно пересекли линию железной дороги как некое досадное препятствие и вскоре исчезли за холмом.

4.

С нашим появлением старики заметно ободрились.

Правда, общались мы, да и то коротко, только по вечерам.

Бригада проводила на трассе полный световой день, и народ ложился спать пораньше, чтобы подняться с первыми лучами солнца.

Работали монтажники сдельно, так что бить баклуши, да еще при отсутствии альтернативных вариантов, им было не с руки.

Как правило, за ужином мы обсуждали возникшие на трассе технические проблемы и прикидывали способы, как устранить их завтра. Только на это и хватало времени за вечерним чаем.

«Начальник станции» обычно присоединялся к нам тихонько, как мышка, садясь в сторонке и всегда решительно отказываясь от приглашения к столу.

Казалось, ему интересен наш сугубо профессиональный разговор, но постепенно у меня сложилось впечатление, что он просто вслушивался в звуки человеческой речи, в звучание аккорда разных голосов, наслаждался самой возможностью присутствовать при общении коллектива.

Что касается его дражайшей половины, то с первыми же признаками темноты она загоняла коз и курей в сарайчики, после чего скрывалась в своем домике до утра.

5.

В силу производственной необходимости мне приходилось порой оставаться в лагере в дневные часы, и супружеская пара целый день маячила перед моими глазами.

Надо было видеть, с какой добросовестностью «начальник станции» исполнял свои служебные обязанности!

Его начальство сидело где-то за тридевять земель, но старый железнодорожник, получавший твердый оклад, поднимался ни свет, ни заря и тут же принимался за работу: инспектировал свой участок, проверял стрелки, белил столбики, переставлял какие-то ящики, выполнял множество прочих мелких дел, почти не давая себе передышки.

Лишь однажды я приметил, как, вынув из тайника припрятанную бутылку, он огляделся по сторонам, затем сделал основательный глоток, вернул вино на прежнее место, снова зорко огляделся и лишь после этого присел на большой ящик.

Всегда он был одет по форме и даже не расстегивал пуговиц своего кителя, лишь изредка снимал фуражку и вытирал лоб большим клетчатым платком.

Под стать мужу была и жена.

Несмотря на кажущуюся медлительность, она хлопотала целый день, успевая обиходить свою живность, полить и окучить растения, приготовить обед, убрать в доме, да еще подмести дворик – «территорию станции». Последнее занятие представлялось и вовсе бессмысленным, потому как уже через полчаса ветер носил новые слои пыли. Однако хозяйка снова бралась за веник, и так по несколько раз на дню.

Отношения между стариками были самые сердечные. Обычно они разговаривали друг с другом ласково, предупредительно, никогда не повышали голоса…

«Старосветские помещики», да и только!

Впрочем, иногда женщина сердилась, но без истерики и скандалов, просто замыкаясь в себе, и тогда муж вился вокруг нее вьюном, стремясь, видимо, вернуть ее в привычное расположение духа.

Но больше всего меня в этой паре завораживало другое: старики не роптали на судьбу.

Они жили с верой, что этот пустынный разъезд и есть их настоящий дом!

Я не мог себе представить, что в один прекрасный день старый путеец воскликнет в сердцах: «Да пропади оно всё пропадом!», соберет чемодан и уедет с этого полустанка, куда глаза глядят, - один или вместе со своей старухой.

Тут крылась какая-то загадка, и мне хотелось разгадать ее, поговорить с дедом, а может, и с обоими стариками, что называется, по душам.

Но ведь не подойдешь вот так запросто и не скажешь: «Ну, что, дед, посудачим за жизнь?»

Он-то, может, и согласится, да не сочинит ли чего при этом?

Нет, тут требовалась особая ситуация, атмосфера полной доверительности.

Что ж, решил я, вот закончится трудный участок трассы, тогда и попытаюсь вызвать «начальника станции» на откровенность.

6.

Как-то раз выдалась особенно душная ночь, и я, не в силах уснуть, вышел из вагончика на свежий воздух.

Весь Устюрт был словно укутан черным бархатом.

Лампочки, горевшие над разъездом, освещали лишь ограниченные сферы вокруг себя.

Вдруг я заметил совсем рядом два аритмично двигавшихся красных огонечка.

Ничем иным, кроме «вальсирующих» кончиков зажженных сигарет, это быть не могло.

Окружающий мрак был сгущён столь плотно, что каких-либо деталей не разглядел бы даже самый опытный военный разведчик.

Впрочем, я знал, что ниже двигавшихся огоньков были сложены ящики с изоляторами, служившие нам в часы досуга скамейками.

Очевидно, что на нижнем их ряду сейчас сидели двое курильщиков, ведя некий разговор.

И точно, в следующий миг до меня донесся голос одного из наших монтажников:

«Да ведь тут удавишься от тоски! Нет, ни за что не поверю, дед, что ты добровольно согласился перекочевать в эту дыру!»

Что ж, разве не то же самое, хотя и в более деликатной форме, хотел спросить у старика и я?

«Почему же – дыра? – прозвучал между тем второй голос, явно принадлежавший «начальнику станции». – К осени здесь поезда пойдут, ремонтную мастерскую построят, поселок заложат… А вообще, парень, я тебе так скажу! Если у тебя есть в жизни Дело, то нигде не пропадешь и не заскучаешь. Делу надо служить, парень, не за страх, а за совесть! А если нет Дела, то везде будет тоска и дыра. Ты уж мне поверь, я знаю, о чем говорю… – Судя по движению огонька, он поднялся: - Ладно, пора на боковую! Завтра много работы».

«А старичок-то непростой», - уже в который раз подумалось мне.

Ладно, вот вернёмся со следующих выходных, обязательно залучу этого философа из народа на беседу тет-а-тет!

7.

В те времена зарплату нам привозили прямо на трассу - из Ташкента, из нашей главной конторы.

Кассиршу, с полной денежной наличностью, сначала доставляли в ташкентский аэропорт, там она, уже безо всякого сопровождения, садилась в обычный рейсовый самолет и прилетала в Нукус, где ее встречал кто-либо из водителей.

Затем,чаще на самосвале, она объезжала в течение двух-трех дней все объекты. Последней точкой на маршруте значилась, естественно, самая удаленная, устюртская трасса.

Вот и в тот день всё проходило по знакомому сценарию.

С той лишь разницей, что едва самосвал затормозил, как кассирша Валя прокричала мне:

«Собирайтесь! Вас срочно вызывают в Ташкент!»

В жарком воздухе, пропитанном глинистой пылью, это звучало подобно сладкой музыке.

Лично для меня причина столь экстренного вызова не являлась секретом.

Еще весной, находясь в Ташкенте, я побывал по повестке в военкомате, где мне сообщили, что нынешним летом на основании закона о всеобщей воинской обязанности меня призовут на действительную службу. Я честно предупредил военкома, что летом, скорее всего, буду находиться на дальнем объекте. Он бодро ответил, что это не проблема. Как только придет приказ, военкомат свяжется с руководством моей конторы и под личную ответственность начальника обяжет отозвать меня в кратчайшие сроки, хотя бы даже я находился у черта на куличках. («У черта на куличках» – это военком как в воду смотрел!).

Собирая позднее в вагончике свою сумку, я выглянул в окошко и увидел «начальника станции», который привычно наводил порядок на подведомственной территории.

Эх, не стоило мне откладывать разговор с ним «на потом»!

Вот так всегда бывает: думаешь, я это еще успею, но жизнь распоряжается по-своему.

Прощай, старик! Дай Бог здоровья тебе и твоей дражайшей половине!

* * *

В Каракалпакии мне довелось побывать еще раз, уже после службы в армии, но на Устюрте наша организация больше не работала.

Спустя какое-то время я расстался с профессией энергетика, а много позднее и со Средней Азией, расстался, как оказалось, навсегда.

Но нет-нет, да и вспомнится мне старый железнодорожник как пример потрясающей выживаемости русского человека, его стойкости не на показ и неколебимой крепости его духа.

Легенда о Соляном Хане

- Тот ставящий в тупик случай произошел со мной много лет назад, когда я прибыл на стройку в далекий город Тахиаташ, расположенный в нижнем течении великой среднеазиатской реки Амударьи.

Встретили меня хорошо.

“Прежде всего, вас нужно поселить, - сказал мне начальник. – Отдельный дом устроит?”

“Это шутка?” – вырвалось у меня.

“Ничуть! Действительно, имеется уютный домик, правда, однокомнатный, но ведь вам больше и не нужно”.

“Почему же он пустует?” – удивился я.

“Так уж совпало… - мой собеседник отвел глаза в сторону. – Считайте, что вам повезло. Наш комендант объяснит вам дорогу и даст ключи”. – Он крепко пожал мне на прощание руку.

Домик стоял на краю нового микрорайона, застроенного панельными пятиэтажками.

Точнее, домиков, совершенно одинаковых, было два.

Один из них стоял ближе к жилью, второй (мой) – чуть на отшибе, метрах в тридцати от первого.

От коменданта, не отличавшегося словоохотливостью, я узнал лишь то, что во втором домике живут два брата бульдозериста, которые, мол, и введут меня в курс местных порядков, как только вернутся вечером с работы.

Мой домик мне понравился. Небольшой, всего в два окна, с невысоким крыльцом, он был чисто побелен.

Правда, внутри, на казенной мебели, лежал толстый слой пыли.

Зато в чуланчике я обнаружил целый склад хозяйственного инвентаря: лопаты, метлы, швабры, ведра и прочее.

До наступления вечера я навел порядок и даже успел осмотреть окрестности.

Со стороны, противоположной жилью, к домику примыкал углом какой-то странный участок, размеров в два футбольных поля.

Там поднимались деревца, высаженные по линейке, тянулись посыпанные песком дорожки, вдоль которых кое-где стояли скамейки.

Однако все без исключения деревца были высохшими, дорожки потеряли свою строгую форму, а краска на скамейках облупилась.

Безжизненной была и земля – вся в трещинах, с белесыми солевыми разводами.

Между тем, появились мои соседи.

Это были братья-близнецы лет сорока, оказавшиеся людьми приветливыми и добросердечными. Они тоже были прикомандированы к стройке, но находились здесь уже больше двух лет.

Братья пригласили меня на ужин, за которым завязалась обычная в таких случаях беседа.

Однако меня не покидало ощущение, что они чего-то не договаривают.

Но вот они переглянулись между собой, и один из них сказал:

- Мы с братом не хотим вас пугать, и все же будет лучше, если вы узнаете эту историю от нас.

И они, дополняя друг друга, поведали мне о Садовнике.

Суть их рассказа вкратце такова.

Несколько лет назад рядом с новым микрорайоном был заложен парк.

Но уже по весне все деревца засохли, потому что из-под земли обильно выступила соль.

Территорию парка снова промыли водой, и снова высадили саженцы.

Но к следующему лету деревца высохли опять.

Пригласили опытного специалиста, и тот констатировал, что помочь делу нельзя. Соль на этом клине доходила до значительных глубин, а это значило, что подпочвенные воды будут постоянно выносить ее на поверхность.

После этого озеленители ушли на другую территорию, а этот покинутый участок стали называть Сухим Парком.

И только один из озеленителей не смирился с приговором.

Все свободное время он проводил в Сухом Парке, поддерживал исправность дренажной системы и пытался всякими способами вымыть из почвы избыток соли, убийственный для растений.

Этого одержимого прозвали Садовником.

Он прилагал поистине титанические усилия, но соль выступала снова.

И вот однажды к Садовнику пришли местные аксакалы и сказали, что тут ничего не будет расти, потому что этот пустырь исстари облюбовал для себя подземных хозяин соляных пластов – Соляной Хан. Хан сидит в прохладной подземной пещере и посылает своих соляных слуг, чтобы они снова насыщали землю солью. Лишь уговорив Соляного Хана уйти отсюда, можно озеленить этот уголок.

Вскоре после разговора Садовник пропал.

Ходил слух, что он отправился на поиски Соляного Хана…

И тут братья меня огорошили:

- Садовник жил в вашем доме. Там даже остался его садовый инвентарь. Когда он исчез, то через некоторое время в доме поселился крановщик с семьей. В первую же ночь новоселы были разбужены странным стуком из-под земли. Как будто кто-то хотел вырваться из глубины на поверхность и просил о помощи. Так повторилось и на вторую ночь, и на третью… Крановщик собрал вещи и покинул дом вместе с домочадцами. Затем в доме селились другие люди. Кто-то выдерживал месяц, кто-то неделю, но съезжали все. Дом пустует уже третий месяц.

- А вы? – спросил я. – Вы тоже слышите стук?

Они в унисон покачали головами:

- Нет! В нашем доме ничего не слышно!

Однако пора было прощаться.

Я долго ворочался с боку на бок, прежде чем дрема начала обволакивать сознание.

Как вдруг где-то снизу послышались ритмичные удары!

Сначала они были глухими, доносившимися как будто сквозь вату, затем стали громче и отчетливее.

Машинально я глянул на часы: было начало третьего ночи.

Затем стук пропал, но через несколько минут повторился снова.

Стук то возобновлялся, то снова исчезал, то делался глуше, то снова нарастал.

Я поднялся, включил свет, пробовал читать, но куда там!

Стук прекратился лишь около четырех часов утра.

Все повторилось и на вторую ночь, и на третью…

Я никому не говорил об этом, даже своим соседям, опасаясь стать в новом коллективе посмешищем.

Между тем, после двух часов ночи стук повторялся с неотвратимой неизбежностью, словно бы Садовник рвался из подземного плена на волю.

Мои нервы были уже на пределе, когда ситуация разрешилась весьма прозаическим образом.

Меня вызвали к начальнику, и тот сказал:

- Вынужден вас огорчить! Пришла бумага, из которой следует, что территория Сухого Парка будет застраиваться, два наших домика идут под снос. Придется вам перебраться в общежитие.

Что ж, я был только рад!

В Тахиаташе я пробыл в общей сложности более полутора лет и, постепенно разобравшись в ситуации, решил, как мне кажется, эту загадку.

Думаю, что со стороны реки к городу тянулись под землей узкие пустоты вроде каналов.

Один из таких природных каналов заканчивался как раз под домиком Садовника.

Далее.

В ту пору через Амударью в ее нижнем течении был проложен один-единственный мост, причем понтонный, именно в районе Тахиаташа.

Движение по нему было весьма интенсивным.

Но ведь еще надо было пропускать суда и баржи, которые перевозили большой объем грузов, как для Тахиаташа, так и для городов, лежавших ниже по течению.

Поэтому центральный пролет моста разводили, но в те часы, когда автомобильное движение было минимальным, то есть, ночью, с 2-х до 4-х.

Именно в этот промежуток времени суда и самоходные баржи двигались мимо города в обоих направлениях.

Очевидно, звуки работавших на малых оборотах двигателей, передавались по реке к подземной полости, а по ней достигали домика Садовника, воспринимаясь людьми, как некие мистические сигналы из глубины.

Что же касается самого Садовника, то он, надо полагать, убедившись в тщете своих усилий, попросту уехал из города.

Палата на троих

1.

Для меня так и осталось загадкой, по каким каналам мой редактор узнал о моем недавнем визите в поликлинику, как и о том, что врачи обнаружили у меня незначительные нарушения сердечной деятельности.

Помнится, я никому не рассказывал об этом, кроме двух-трех близких друзей.

Тем не менее, как-то под вечер он вызвал меня в свой кабинет и с заговорщицким видом сообщил, что выхлопотал путевку в кардиологический центр, лучший не только в Ташкенте, но и во всей Средней Азии! Мол, там тебя, парень, всесторонне обследуют, «подремонтируют», если нужно, и поставят на ноги. И тогда уж, давай, паши на ниве журналистики безо всяких жалоб (а я вроде и не жаловался)!

Надо сказать, что Николай Федорович Тимофеев, редактор «Правды Востока», отличался прямо-таки фанатичной требовательностью во всем, что касалось работы. Он страшно не любил, когда у него отпрашивались на день-другой по семейным обстоятельствам; метал громы и молнии, узнав, что кто-либо из журналистов запаздывает из отпуска.

Но если речь касалась здоровья сотрудников, то он проявлял прямо-таки ангельскую заботу.

Мне оставалось лишь смириться с нежданной перспективой.

2.

И вот я уже иду больничным коридором, только что завершив тягостный ритуал переодевания.

На мне – серый халат без пуговиц, но с поясом, и мягкие войлочные тапочки.

В таком наряде дальше проходной не уйдешь, притом, что на дворе стоит слякотная азиатская зима.

- В двадцатую палату! – после недолгой паузы распорядилась дородная медсестра, которой я протянул сопроводительные бумаги.

В ней чувствовалась строгая хозяйка, не бросавшая слов на ветер.

Однако же металл в ее голосе зазвенел чуточку фальшиво.

Палата, куда меня определили, наверняка, имела какую-то сомнительную особенность, подумалось мне.

Гадать, однако, не имела смысла, и я отправился на поиски своего нового пристанища.

Идти далеко не пришлось.

Обитель под двадцатым номером находилась сразу же за холлом, в котором трещал черно-белый телевизор.

Наслышанный о престижности сего лечебного заведения, я полагал, что найду здесь некие чудеса комфорта, быть может, даже пальму в кадке, но нет, всё было, как в обычной городской больнице.

По углам небольшой комнаты стояли три кровати, рядом с каждой – тумбочка и табуретка, в центре – стол, в ближнем свободном углу на стене висел умывальник.

Вот, собственно, и вся «роскошь».

3.

На кровати у окна сидел в таком же, как и у меня, халате сухощавый узбек лет пятидесяти.

Его лицо – бледно-розовое, скуластое, со впалыми щеками и острым с горбинкой носом выглядело суровым. На его бритой голове сидела потертая тюбетейка.

Стало быть, он и есть один из моих компаньонов?

Мы поздоровались, и я сообщил о факте своего вселения, попросив указать свободную койку.

Поднявшись, он бойко заговорил по-русски.

Я понимал с трудом, ибо на его заметный акцент накладывалась манера изъясняться скороговоркой, словно он сыпал горохом. Полагаю, что когда он беседовал на родном языке с соплеменниками, те тоже улавливали далеко не всё из его стремительной, как бурный поток, речи.

Тем не менее, я усвоил, что его фамилия Халилов, что он работает трактористом в пригородном совхозе, и что путевку в больницу ему выхлопотал директор.

Затем Халилов умолк, ожидая, очевидно, ответной реакции.

Но я и рта не успел раскрыть.

4.

Дверь резко распахнулась, и в палату широко шагнул низенький, с выпирающим животом, восточный мужчина зрелого возраста. На его лунообразном лице со вскинутыми бровями сияла лучезарная улыбка. Полы просторного, не по росту халата свисали едва не до пят, придавая владельцу довольно комичный вид.

Голова у вошедшего тоже была бритой. На ней тоже сидела тюбетейка, но имевшая иной узор, чем у Халилова.

Ну вот, теперь вся палата в сборе!

Усевшись на свою кровать, низенький с минуту молчал, изучая меня, затем хлопнул себя по животу и радостно воскликнул:

- Курсак полный, хорошо! – Сощурил выпуклые карие глаза: - Новый сосед? Хорошо! Как зовут? Хорошо! – ткнул себя пальцем в грудь: - Хушбактов! Хорошо!

Тут же он принялся что-то горячо рассказывать, сначала на русском, которым он владел на уровне «твоя – моя», но постепенно переходя на родной язык.

Голос у него был звонкий, дикция отменная, но я, как ни вслушивался, не мог уловить ни одного знакомого слова, хотя, прожив в этих краях не один год, знал сотню-другую наиболее ходовых узбекских терминов и выражений.

Зато Халилов внимал рассказчику с заметным интересом, согласно кивая в такт.

Нежданно Хушбактов прервал свой монолог и вышел так же стремительно, как и вошел.

Халилов со смущенной улыбкой кивнул ему вслед:

- Что он говорил – я ничего не понял… - И, видя мое недоумение, пояснил: - Он таджик…

Так вот оно что: судьба свела в одной палате представителей трех разных языковых групп!

5.

Хотя узбеки и таджики – соседи, но языки у них разнятся так же существенно, как, например, русский и немецкий.

Узбекский относится к тюркским языкам, которые, в свою очередь, входят в алтайскую семью языков.

Таджикский же язык, родственный персидскому, или фарси, относится к иранской группе индоевропейской семьи языков.

В нашей двадцатой палате двуязычным мог считаться только Халилов, да и то с определенной натяжкой. На фарси он не говорил совсем.

Хушбактов, как сообщил мне тракторист, владел узбекским еще в меньшей степени, чем русским. Этот простой чабан приехал из степного района, где компактно проживали таджики, общаясь, в основном, между собой.

Я, со своей стороны, мог, конечно, построить на узбекском две-три простейшие фразы, но не более того.

Между прочим, знал я и два-три десятка слов на фарси, которые усвоил, прожив несколько месяцев в прекрасном городе Ленинабаде (Ходженте). Но они, эти звучные слова, относились, главным образом, к области национальной кухни.

6.

Однако разноязычие подопечных не могло бы смутить дежурную медсестру. На Востоке это самое обычное дело. Так в чем же загадка ее дрогнувшего голоса?

Секрет открылся мне поздним вечером.

Едва Хушбактов преклонил голову к подушке, как помещение наполнилось громким, в определенном смысле художественным храпом – со свистом, переливами и трелями.

Бедняга Халилов лишь вздыхал, и по его реакции я понял, что эти рулады повторяются из ночи в ночь.

Догадался я и о том, что коварному эксперименту на выживание подвергались до меня и другие несчастные.

Очевидно, они, мои предшественники, добились-таки перевода в другие палаты.

Оттого-то медсестра-хозяйка и посмотрела на меня так оценивающе: ей нужно было заполнить «отказное» койкоместо!

Ладно, с решимостью обреченного подумал я!

Как-нибудь промаюсь бессонную ночь, но с утра подниму бунт! Они еще пожалеют, что безо всякого предупреждения устроили мне испытание храпом!

С этой мыслью, неожиданно для себя, я крепко уснул.

7.

Спал я до утра, как убитый, и открыл глаза с ощущением, будто заново родился на свет.

Приходилось мне где-то читать, что японцы изобрели прибор против бессонницы, имитирующий шум дождя.

Быть может, храп Хушбактова сыграл роль японского аппарата?

Сам «возмутитель спокойствия» уже чинно сидел за столом и подкреплял силы, макая сухую лепешку в пиалу с чаем.

Вид у моего компаньона был такой благостный, что мне сделалось неловко за вчерашние людоедские планы.

Я уже не испытывал ни малейшего желания устраивать бучу, притом, что утратил мотив для этого.

Какой смысл менять палату, где так крепко спится?!

На своей тумбочке я обнаружил направление на анализ крови с грозным предостережением: «Не кушать!»

- Проснулся, друг? – кивнул мне Хушбактов. – Чай будем пить! Хорошо!

- Нет! Нельзя чай! – Халилов помахал над головой таким же, как у меня, направлением. – Написано: «Не кушать!»

- Халилов, не кушать! – по-детски залился смехом наш толстяк, добавляя в пиалу чай из расписного фарфорового чайничка.

В прежней манере мне поведали, что беднягу Халилова уже в третий раз направляют на один и тот же анализ, теряют бумажки, наверное. Только он соберется почаевничать, а тут несут направление – «Не кушать!»

Вдвоем с Халиловым мы направились в лабораторию.

Процедура оказалась недолгой, и вскоре мы присоединились к нашему весельчаку.

За ароматным зеленым чаем, подкрепляя слова жестами, мои новые друзья посвятили меня в тонкости больничных порядков.

Как я понял, скучать здесь не приходилось, поскольку на каждую процедуру существовала очередь. Пока отстоишь в одной, потом в другой, пока пройдешь нужные кабинеты, - уже обед, а там, туда-сюда, и вечер. В свободное время, если позволит погода, можно погулять по дорожкам старого парка, который примыкает к больнице. На каждом этаже есть телевизор, внизу работает библиотека, а в клубе, рядом со столовой, по вечерам показывают кино.

Было бы здоровье!

Я вдруг поймал себя на мысли, что понимаю своих компаньонов гораздо лучше, чем вчера.

8.

Хушбактов храпел ночи напролет.

Медперсонал, во всеоружии ожидавший моего путча, начал взирать на меня как на образцового пациента.

Через несколько дней у меня появилось ощущение, будто я давным-давно обитаю в пределах этого лечебного комплекса.

Я уже в точности знал, куда ведет та или иная лестница, какой вид открывается из торцевых окон на этажах, да и лица встречаемых в коридорах врачей казались знакомыми все до единого.

Вместе с тем, я вдруг поймал себя на мысли, что без особого напряжения воспринимаю речь моих компаньонов, как и они – мою, хотя полиглотом никто из нас за это время не стал.

Очевидно, когда разноязычные люди вынуждены обитать вместе, и при этом заинтересованы в осмысленном общении друг с другом, то в подсознании включаются некие скрытые резервы взаимопонимания.

В первой половине дня мы, лечащийся народ, кочевали из одного процедурного кабинета в другой, занимали очередь друг для друга, делились всякой полезной для здоровья информацией.

Хушбактов так и норовил увильнуть от лечебной гимнастики, изображая мучительные судороги икроножной мышцы. Впрочем, судороги мгновенно проходили, едва заканчивался гимнастический сеанс.

Вечернюю скуку скрашивали совместные походы к источнику минеральной воды, расположенному в парке, но главное, приключенческие киноленты, которые крутили в клубе на сон грядущий.

9.

Как-то раз после очередного сеанса мы уселись за вечерний чай.

Еще свежи были впечатления от динамичной интриги, где, в частности, фигурировала потайная кнопка, посредством которой главарь банды подавал сигнал сообщникам.

Расписной фарфоровый чайничек опустел уже наполовину, когда мы вдруг, все разом, заметили на стене маленькую черную кнопку.

Вероятно, мы видели ее и раньше, но не «цеплялись глазом», а вот сейчас, после фильма с погонями, перестрелками и тайными знаками, она привлекла наше самое пристальное внимание.

Ближе других к ней сидел Халилов.

Подчиняясь внезапному, какому-то озорному порыву, он поднялся, подошел к кнопке и со значением потрогал ее.

- Если нажму, вдруг милиция прибежит?!

- Нажми, Халилов! Хорошо! – одобрил Хушбактов.

Халилов еще раз посмотрел на нас, как бы заручаясь нашей поддержкой, и, коротко утопив кнопку, тут же отдернул руку.

В наступившей тишине мы провели минуту-другую.

Ничего не произошло.

- Это не звонок! – заявил Халилов. – Просто кнопка.

- Правильно, кнопка! – согласился Хушбактов. – Хорошо!

- Конечно, просто кнопка, - Халилов снова утопил ее, но теперь для верности подержал палец дольше.

И снова – никакой реакции.

Кнопка определенно не имела конкретных функций. Так, избыточная деталь интерьера, невесть зачем установленная в палате.

Прошло минут сорок, а то и больше. Мы допили чайник до последней капли, как и положено в Средней Азии. Халилов заварил свежий напиток. Про кино мы уже не вспоминали, разговор давно перешел на другие темы.

Внезапно дверь распахнулась.

За порогом стояла та самая сестра-хозяйка. Она строго оглядела нас поверх очков:

- Что у вас случилось?

- У нас? Ничего…

- Вижу! Зачем же с кнопкой балуетесь?! А еще взрослые люди! Как дети, честное слово! – она величественно удалилась.

Пристыженные, мы переглянулись. Перевели взгляд на злополучную кнопку, переглянулись снова.

- Работает, оказывается, - с неподражаемой интонацией удивился Хушбактов.

Еще какой-то миг держалась тишина, а затем нас троих, всех одновременно, одолел приступ безудержного веселья.

Мы хохотали до слез, до коликов, до исступления, покатывались, буквально умирали со смеху.

Я и представить не мог, что серьезный, степенный Халилов может так смеяться!

Хушбактов и вовсе повалился спиной на кровать и задрыгал короткими ногами, в такт этому неистовому извержению энергии веселья.

То и дело кто-нибудь один пытался остановиться, но, переглянувшись с двумя другими, хохотал еще пуще прежнего.

И для этого не требовалось никаких слов.

10.

Однажды после обеда Халилов с таинственным видом занес в палату объемистый узел, который ему скрытно передал кто-то из родственников.

Развязав свою ношу, он извлек наружу пальто, черный в светлую полоску костюм, ботинки.

Неужели собрался в «самоволку»?

Халилов отличался дисциплинированностью, свято соблюдал все предписания медперсонала.

Но та поспешность, с которой он принялся переоблачаться в «гражданку», не оставляла сомнений относительно его намерений.

- Завтра свадебный той, - объяснил он. – Племянник женится. Плов надо делать.

- Когда вернетесь?

- Завтра. Утром. Будут сегодня спрашивать, скажи: вышел, здесь ходит, туда-сюда. Хоп? – он определенно нервничал.

- Не беспокойтесь, придумаем что-нибудь…

Волнение Халилова выглядело преувеличенным. Многие городские пациенты регулярно отлучались домой. Персонал смотрел на это сквозь пальцы, если, конечно, нарушитель вел себя тактично, с пониманием своей вины, а не наглел, проходя мимо дежурной в цивильной одежде. Благо, из нашего коридора имелся боковой проход в другое отделение, а уж там несложно было выдать себя за обычного посетителя.

Знал я, конечно, и о том, что свадебный той (в буквальном смысле, пир) – дело святое и, вместе с тем, хлопотное. Первая партия гостей садится за стол еще до шести утра. К этому моменту должно поспеть главное угощение – плов, который начинают готовить ночью, а разделка продуктов идет с вечера. Притом, готовить обязательно должен мужчина, признанный в своем кругу повар, который не передержит громадный котел плова, рассчитанный на пятьсот, а то и тысячу порций. Видимо, Халилов был выдающимся мастером по этой части, раз его сочли необходимым вытребовать из больницы.

11.

Наступивший вечер мы провели с Хушбактовым вдвоем.

Нежданно для меня неунывающий весельчак повел серьезный разговор.

- Сколько денег платишь массажистке? – сощурился он так усердно, что его круглые глаза превратились в щелочки.

Массажистке, крупной белокурой даме, у которой мне было предписано пройти восемь сеансов, я не платил ничего, да и не собирался платить, хотя имел намерение по выписке преподнести ей букет цветов и коробку конфет – за ее чудодейственное мастерство.

Ничего этого своему собеседнику я объяснять не стал, а просто пожал плечами.

- Я даю два рубля! – признался Хушбактов, хлопая себя по груди. – Не дам – совсем плохо делает. Чуть-чуть руками туда-сюда, всё, иди, гуляй! Надо десять рублей давать, как Халилов. Тогда хорошо делает… - Он задумался, отхлебнул чай и пытливо вскинул на меня свои карие глаза, по-прежнему сощуренные. В них читалось недоверие. Он явно полагал, что я хитрю, скрываю от него свои истинные расчеты с массажисткой. – А за место сколько платил?

- Какое место? – не понял я.

- Сюда. Больница.

- Нисколько и никому я не платил! – этот разговор нравился мне все меньше.

- Конечно! – крякнул он. – Ведь ты – газета! А я двести рублей платил… Ходил-ходил, месяц ходил, три ходил, год ходил. Сердце болит. Врач смеется: нет путевка! Я двести рублей конверт ложил, врачу давал. Врач смеется: есть путевка!

- Напрасно вы это сделали, - ответил я. – Надо было обратиться в милицию. Схватили бы за руку вашего врача-хапугу!

- Э, милиция… - непередаваемо брезгливое выражение появилось на его круглом лице. Он подумал немного и добавил: - Газета не всё знает. Но они боятся газету…

Я не стал выспрашивать его, кто такие «они», и некоторое время мы пили чай в молчании.

Уже перед сном Хушбактов снова обратился ко мне:

- Друг, дай свой адрес! Лето будет, приеду. Есть дело. Буду рассказывать. Ты будешь писать. Большой шум будет. Поможешь?

Я дал ему свой редакционный телефон.

Он бережно спрятал бумажку:

- Хорошо!

12.

Халилов вернулся, когда мы собирались на завтрак.

По его благодушному виду чувствовалось, что все обошлось как нельзя лучше.

Явился он не с пустыми руками, водрузив на стол весьма объемистый узелок.

- Никто не искал, голова не морочил?

- Нет, все тихо.

- Хош! В столовую не ходите!

Переодевшись, он спрятал цивильную одежду в тумбочку и облачился в больничный халат.

Затем развязал узелок.

На свет появилась большая каса, закрытая сверху свежайшими лепешками домашней выпечки, из тандыра. Не составляло труда догадаться, что под лепешками томится еще теплый плов. В узелке уместились также пакеты с самсой, изюмом, курагой и сушеной дыней.

Уж какая тут столовка!

Сам вид свадебного плова сулил праздник живота. В общей массе выделялась каждая рисинка, то там, то тут проглядывали оранжевые полоски моркови вперемежку с изюмом и нутом, а сверху громоздились крупные куски мяса, источая непередаваемый аромат.

Халилов тщательно вымыл руки и принялся расщипывать мясо на меньшие порции.

Затем, как водится на Востоке, мы выпили по пиале чая, заедая изюмом и сладостями. И только после этого приступили к основному блюду.

Мои сотрапезники вооружились ложками, и я не мог не оценить их деликатности. Ибо нет большего удовольствия для восточного человека, чем отведать умело приготовленный плов руками, почувствовать его прелесть не только языком, но и кончиками пальцев. Зная, однако, что русские даже к плову садятся с ложкой, оба они, не сговариваясь, уважили чужой обычай.

13.

Когда от плова не осталось даже рисинки, Хушбактов покинул нас, отправившись на утреннюю процедуру.

Мы с Халиловым остались вдвоем.

- Значит, свадьба проходит хорошо? – поинтересовался я из вежливости.

- Хорошо, - почему-то вздохнул он. – Я плов делал, утром сам попробовал и сразу уехал. Днем еще одного барана будут резать. В обед будут гости. На ужин будут гости. Много гостей. Племянник работает в городе, приедут сотрудники. Автобус уже заказали, - он принялся загибать пальцы: - Невеста работает в городе, тоже автобус заказали. Русские тоже будут.

- Расход, выходит, большой.

- Большой, - снова вздохнул он. – Десять тысяч. Двенадцать тысяч. Может, больше. Надо еще платить тамаде, музыкантам, артистам, надо сделать подарки уважаемым гостям…

Возникла некая минута откровения, и я задал вопрос, который не стал бы задавать при других обстоятельствах:

- Где же взять такие деньги?

- Немножко копить нужно. Много-много лет. Еще родственники помогут. Родственников много – один даст немножко, другой немножко, получится много. Есть еще друзья, есть добрые соседи – тоже дадут, не обидят. Можно собрать! – уверенно заключил он.

- Но ведь долг надо вернуть?

- Обязательно! Но потом. У них – тоже дети, тоже надо свадьбу играть.

- Значит, работать всю жизнь на свадьбу?

- На свадьбы! – поправил он меня и с гордостью похлопал себя по груди: - У меня – семь сыновей! Пятерых уже женил. Еще один сын – в армии служит, самый младший – в школу ходит. Их тоже надо женить.

- Сочувствую вам…

Он пристально посмотрел на меня:

- Э, слушай, друг, зачем столько хлопка нужно?! Вся земля – для хлопка, вся вода – для хлопка… Всё мало и мало! Какой тут секрет?! Э, хорошо можно жить! Почему не хотим хорошо жить?! – Он понизил голос, словно доверяя мне сокровенную тайну: - Мой приусадебный участок – шесть соток. Он мою семью кормит. Я имею с участка больше, чем из совхоза. А дали бы мне двадцать соток, я бы всех сыновей спокойно женил, каждому дом построил бы, все долги заплатил бы…

- Сочувствую вам… - снова повторил я.

(А что мне еще оставалось?)

Тут же я ощутил, что моя сугубо нейтральная реплика вроде как задела его за живое.

- У вас, у русских, дешевые свадьбы, зато живут вместе мало! – с какой-то даже горячностью заявил он. – Чуть что: развод! А у нас развод редко бывает!

Что ж, в моем арсенале тоже имелся весомый аргумент:

- Ладно, развод у вас бывает редко, согласен. А вот скажите мне по-честному: в ваших семьях, после всех этих дорогих свадеб и больших долгов, молодые всегда живут в любви и согласии, душа в душу? Не бывает так, что они просто вынуждены терпеть друг друга до самой старости?

Его напряженность исчезла так же внезапно, как и вспыхнула, и он ответил вполне покладисто:

- Ладно, пускай! Дорогая свадьба, дешевая свадьба – неважно! Но у нас, во всех семьях, много детей, а у вас, у русских, один-два. – Он покачал головой: - Это ваша беда, друг! Беда русских. Вы должны подумать об этом, пока не поздно…

Тут распахнулась дверь, и в палату вкатился наш неунывающий Хушбактов.

- Халилов, не кушать! – весело заливался он, приплясывая и размахивая в воздухе бумажкой.

Халилов, взяв у него направление на очередной анализ, какое-то время изучал его, затем перевел дух:

- Это не сегодня! Это завтра утром!

А Хушбактов, между тем, склонился к моему уху и, оборвав беспечный смех, прошептал:

- Газета – хорошо! Москва – хорошо! Наши баи боятся Москву, боятся газету! Не забудь, друг! Как лето придет, обязательно буду ехать! Жди гостя!

14.

Хушбактов так и не приехал.

Осенью того же года загадочной смертью умер Рашидов, правивший республикой почти четверть века, а вскоре началась раскрутка печально известного «узбекского дела».

По моим сведениям, следователи побывали в том районе, где Хушбактов пас своих овец.

Не исключаю, что мой чабан нашел для себя весьма заинтересованных слушателей.

Не встречался мне больше и Халилов.

Ну, а, спустя какое-то время, произошли события, вихрь которых вроде бы начисто стер из моей памяти эту неброскую историю.

Да что там!

Обо всем среднеазиатском периоде своей жизни я старался не вспоминать на протяжении многих лет.

Думал, никогда и не вспомню уже.

Но что-то переменилось с той поры, когда на улицах Питера появились молчаливые, напряженные, неконтактные, почти не владеющие русскими языком группы гастарбайтеров из того солнечного края, который я так любил когда-то.

Много раз, вглядываясь в смуглые лица идущих мне навстречу восточных ребят, я не мог отделаться от ощущения, что кто-то из них - внук либо иной родственник Халилова или Хушбактова.

Но если они здесь, значит, Халилов так и не получил свои двадцать соток, а Хушбактов так и не нашел правды?

Иногда я пытался втянуть этих молодых людей в беседу, вызвать их интерес тем обстоятельством, что я сам жил когда-то там, где они родились, что я даже могу задать им простой вопрос на их родном языке.

Однако я остро ощущал, что все мои потуги оставляют их равнодушными.

Сами же они никаких вопросов не задают.

Они знают, что у бывшего «старшего брата» нет ни одного ответа.

«Старший брат» сам запутался в этой жизни, потерял веру, утратил мужество, не знает, куда идти, и лишь бездумно транжирит те богатства, которыми его щедро одарила природа.

А слабых да безвольных на Востоке никогда не уважали.

Тех же, кто бросил на чужбине своих соотечественников на произвол судьбы, и вовсе откровенно презирали…

15.

Прощай, «дружба народов»!

Ты была, пускай наивной и, может, неуклюжей, но чистой и искренней.

Что-то в скором времени выплеснется наружу из котла, кипящего взаимными обидами, претензиями, недоверием, разобщенностью и враждой.

Знать бы, что…