Любовь всей жизни

Глава 1

Джим осторожно приподнялся над кроватью, опираясь на локоть. Тело болело нестерпимо; мучения продолжались уже без малого, полторы недели. То, что старость может заканчиваться и так, для него вовсе не было секретом: даже если исключить известные ему самому реальные случаи, несколько персонажей его собственных книг пережили подобное. Жаль, конечно, что он не смог описать все настолько натурально, как чувствовал теперь сам. Впрочем, вряд ли это было возможно – реальность всегда глубже вымысла.

Да, нынешний опыт был бы весьма полезен, ели бы он все еще писал. Но он не писал – не то, чтобы давно, пару месяцев, быть может… но и этого было достаточно. Проведя десятки лет за ежедневным кропотливым трудом (который, впрочем, он уже давно перестал считать таковым), теперь Джим чувствовал потерю – такую, словно бы у него отняли руку… или даже две. Ну, хотя бы глаза на месте – без них он бы точно не смог, сразу бы прыгнул вниз с утеса, или вроде того – короче, сделал бы, что смог, вот. Но и «потеря рук» казалась ему вполне достаточной. А вкупе с болями так и вообще… в общем, он все решил.

Осознание этого пришло к нему пару дней назад, и конечно же, на первых порах, ужаснуло – сам он всегда считал подобный итог недостойным, а людей, прибегавших к нему, идиотами. Пускай и так… просто есть опыт, который невозможно примерить к себе, не прочувствовав, не побывав в этой шкуре… Что же, верно и его будет считать кто-либо идиотом – такой же, к примеру, горделивый молодой человек, каким и он сам был когда-то; это неважно – так или иначе, жизнь все расставляет на свои места, рано или поздно. В общем, никакого позитивного решения тут не виделось – скорее всего, он будет мучаться и дальше, а он уже так устал. В самом деле, сколько можно? В его жизни и так было достаточно боли всех видов, так что нет уж, хватит. Да и итог все равно один, и лишние десять-двадцать дней не принесут никакой радости.

Разумеется, он сам, в его нынешнем состоянии, ничего сделать не мог, так что заранее подговорил Раффу – хозяина дома, который они с Линдой снимали последние пару месяцев. Это был уже не первый раз, когда они жили тут, так что с Раффой он был хорошо знаком – это был надежный человек, на которого можно было положиться. Конечно, первое время он отказывался как мог, но в конце концов, смог войти в положение, чему конечно же немало поспособствовали предложенные деньги. Не то, чтобы он был бедным, нет, но и богатые среди малайцев все еще были редкостью – а деньги были неплохими. Так что, скрипя сердцем, Раффа согласился.

Теперь оставалось сделать еще одно, очень важное дело – оставить жене записку. Он понимал, что поступает нечестно по отношению к Линде, но других путей не видел; она бы никогда не согласилась на его идею. Так что он решил все сделать, как и положено писателю – оставить после себя проникновенный текст. На деле это оказалось невероятно сложно. Руки, болевшие, как будто их били палками, и уже отвыкшие от письма, совершенно не хотели слушаться. Он потратил целый лист на разминку – различные черточки, кружки, отдельные буквы алфавита. Все это теперь вызывало у него ностальгическую усмешку. Когда-то давно, еще когда ему было тридцать с небольшим, он решил перейти на письмо черновиков, дневника и заметок при помощи перьевой ручки. Сперва она никак не поддавалась – из-за слишком гладкого скольжения пера вместо нормальных, человеческих букв получались какие-то мерзкие каракули. Пришлось делать упражнения, подобные тем, которые Линда когда-то показывала ему – такие использовали художники для постановки руки. Позже он перешел на буквы, потом на отдельные куски текста из своих любимых книг… Эх, как же давно это было. И как же тогда было приятно жить – ты еще молод, и весь мир перед тобой.

Завершив, наконец, с разминкой, он принялся старательно выводить нужные слова. Все равно, это было трудно. Написав четыре строчки, он с шумом выдохнул – навалилась такая невероятная усталость, как будто он носил тюки в гору, словно шерпа в Гималаях. Эх, ну ты и развалина, дружок, подумал он. Было время, когда он писал по семь-десять листов стандартного альбомного формата убористым почерком за раз, а теперь что, четыре строчки? Серьезно? Да, все-таки, все это не зря – то, что он придумал. Так продолжать точно нельзя.

Облокотившись на спинку дивана, он в очередной раз оглядел комнату. Ему все еще нравились малайские дома, хотя он и видел их сотни раз, самые разные – тонкие деревянные стены, двери, закрытые тюлью от вездесущих насекомых, приглушенный свет, тени на столе, отбрасываемые бесчисленными листьями джунглей, которые он видел в окне. В углу, возле стола Линды, висело несколько ее акварельных работ – что-то из фантастики, пару пейзажей, корабль на фоне айсберга, и их совместный портрет. У нее отлично получались портреты, при том, что первое время она совершенно не хотела рисовать людей, и приходилось чуть ли не заставлять ее, говоря, что иначе ей не пробиться в индустрии. Вскоре она сдалась, и дело пошло на ура – причем, не только с портретами.

Мысли о жене неизменно угнетали его решимость. Они прожили вместе всю сознательную жизнь, с двадцати лет, когда еще никто из них не был тем, кем стал в итоге. Можно сказать, что они вместе выросли, как личности – один растил другого. Как теперь ему ее оставить? Что с ней будет? Этого он не представлял, но надеялся, что она справится. Справится, как и во все предыдущие разы – у нее была удивительная способность преодолевать любые трудности. Он надеялся, что эта станет для нее лишь еще одним успехом – верить в другое Джим просто отказывался.

Наконец, спустя полчаса мучений, письмо было завершено. Посмотрев на текст, он усмехнулся – несмотря на относительную ровность строк, буквы приплясывали, и их отдельные части превращались временами в непонятные закорючки. Ну, зато сам текст был приличный; пускай тело его и сдало, но мозг еще на месте. Сложив лист пополам и подписав сверху «Линде», он удовлетворенно защелкнул колпачок ручки и положил ее сверху. Старый Waterman Expert третьей серии, которому было уже больше пятидесяти лет, еще ни разу его не подвел – это была единственная перьевая ручка, которую он купил специально для письма, еще когда жил в средней Азии – там они почему-то стоили почти в два раза дешевле, чем у него дома. Определенно, эта покупка была одной из лучших инвестиций в его жизни, а уж в них-то он понимал побольше многих.

Через десять минут, пришел Раффа. Он сел рядом, и посмотрев на Джима, спросил на ломаном английском:

- Не передумал еще?

- Нет – отрицательно кивнул Джим.

- Жаль – ответил малаец, и осторожно подняв старика, повел его на улицу.

Погода сегодня была просто отличная, такая, какая обычно и бывает на Бали, когда нет дождей. Яркое солнце, и буйство красок зелени неизменно очаровывали его с того самого момента, как он впервые увидел остров. Это было… когда же это было… ах да, сорок восемь лет назад. Он тогда уже более-менее писал, хотя на нормальные доходы еще не вышел; в основном, работала Линда. Они ездили то тут, то там – было интересно на все посмотреть. Да и для самого Джима это было полезно – жизненный опыт для писателя значит, пожалуй, даже больше чем технически совершенный текст. К тому времени, он бывал только в одной похожей стране – Тайланде, и Бали, несмотря на многие схожие вещи, невероятно его поразило – это был совершенно другой мир, загадочный, манящий, подобно тому, как описывал Восток один из его любимых писателей – Джозеф Конрад. Таковым он стал и для него, и хотя позже он посмотрел многое в этом мире, но время от времени, неизменно возвращался сюда.

Пройдя по узкой дорожке, они вышли к небольшому обрыву, скрытому в тени деревьев. Река, протекавшая мимо дома Раффы, тут превращалась в маленький водопад, маленький в ширину, а не в высоту – внизу было не меньше сорока метров. Джим всегда боялся высоты, поэтому не стал становиться к нему лицом, а повернулся спиной. Да, так тоже было страшно, но по крайней мере, решиться было точно проще. Буквально в шаге за ним простиралось бесконечное зеленая бездна джунглей, шумела вода, раздавались крики птиц и трескотня насекомых… Все было, как он любил. Раффа стоял напротив и смотрел на него, внимательно, настороженно, готовый если что сразу броситься к нему и увести назад, если только заметит малейшие признаки сомнений. Но их не было. И хотя это печалило старого малайца, он старался не показывать подобного – из уважения к другу.

- Спасибо, что сделал это для меня – с трудом выговорил Джим. Пока они дошли сюда, его покинули остатки сил, и он стоял, еле дыша и опираясь рукой на ствол деревца, росшего у самого края.

- Джим, перестань! Подумай! Ты ведь умный, вдруг все еще выправится! – в отчаянии проговорил малаец, и голос его звучал надрывисто, словно бы он вчера потерял сына, или вроде того.

- Нет, это ты перестань! Мы ведь договорились, помнишь?

- Да, но я не могу стоять и просто смотреть на это!

- Ничего, сейчас еще немного и отвернешься.

Малаец повесил голову, не решаясь смотреть Джиму в глаза.

- Рафф – позвал его Джим.

- Что? – спросил он, не поднимая взгляда.

- Позаботишься о ней, хорошо?

- Конечно. Мог бы и не спрашивать.

- Ну, тогда на этом все. Спасибо тебе… еще раз.

- И тебе.

Спустя пару мгновений раздался скрежет подошвы о камни, а через секунду-другую, глухой удар где-то вдалеке. Подняв глаза, Раффа увидел, что перед ним пустой обрыв – Джима тут уже не было. Вздохнув, малаец отвернулся и побрел назад, к дому. Через пару шагов у него брызнули слезы из глаз, но он не стал их вытирать – все так же, из уважения к другу.

Прошел час. В комнате открылась дверь, и внутрь вошла Линда. Привычным движением бросив на кресло в углу небольшую, потертую сумочку, она сняла шляпу. Длинные волосы, уже давно седые, но все еще не настолько редкие, чтобы их остричь, свободно весели вдоль ее рук и спины, и некоторые пряди были заплетены в тонкие косички. Сняв с головы большую соломенную шляпу, она осмотрела комнату, и ее взгляд остановился на диване. Джима тут не было, но ей не показалось это странным. Хотя он и более очень сильно – она еще никогда не видела, чтобы настолько – ее муж все еще мог сам вставать с дивана, и делать некоторые привычные дела, например, сходить в туалет. Однако, тут же ей на глаза попался сложенный вдвое лист, который был прижат его старым Waterman. Это было странно – ведь он так давно не писал… Может быть, просто расписывал ручку, чтобы не засохла? Вспомнив эту его старую, почти суеверную привычку, она даже усмехнулась. Но приглядевшись, вдруг заметила какое-то слово посередине.

Сев на диван, она осторожно взяла лист, словно бы это было что-то очень опасное, и увидела свое имя, написанное слегка корявым почерком. Внутри возникло какое-то смутное, пугающее предчувствие – он никогда не писал ей подобных записок, почему теперь. Почему-то, ей не хотелось разворачивать лист, хоть она и не понимала почему. Но все же, врожденное любопытство было сильнее, и раскрыв его, она увидела, что он исписан практически целиком! Безусловно, на это нужно было потратить много сил, в его-то нынешнем состоянии. Это испугало ее еще больше – Джим был не из тех, кто будет делать что-то просто так. Так что, она принялась читать; больше все равно ничего не оставалось.

«Здравствуй, любовь моя! Ты конечно же, знаешь, кто это написал, а скоро узнаешь, почему. Наверное, мне стоило поговорить с тобой прежде, но я не решился – не смог бы видеть твоего лица и пережить эту реакцию, либо последующий спор; ты ведь у меня такая упрямая! Так что я струсил и сбежал – сбежал с помощью букв, как и делал это большую часть жизни. Надеюсь, ты сможешь простить меня, ну или хотя бы не проклинать сильно – вдруг она есть, эта сама загробная жизнь, и мне не хотелось бы слушать оттуда все это, хе-хе…

Я долго думал, о чем написать эту страницу, и как, чтобы хоть немного исключить присущие подобным письмам банальности, и тут вспомнил одну довольно старую задачку: когда-то давно, когда я еще учился писать, в курсе Нила Геймана были упражнения разного рода, и в одном из них нужно было написать историю, отвечая на вопросы личного характера, вроде мести кому-то (это я сделал), самой постыдной вещи в жизни (ее самую я видимо совершил примерно за час, до того, как ты начала читать), и, наконец, там было последнее задание – нужно представить, что я на смертном одре, и ответить на вопрос, кого я любил больше всего в своей жизни. И мол там нужно применить, к тому же, убийственную честность (ее я уже применил, в том числе к самому себе, во всех смыслах). Дак вот, тогда я не решился писать об этом – слишком уж грустная была тема, но теперь тянуть некуда, и незачем, да и случай подходящий… Как раз, это было последнее несделанное мной упражнений, и не хотелось бы умирать, оставив такое дело незавершенным.

Дак вот, тут я не могу дать однозначного ответа – возможно тебе и покажется это странным. Когда-то давно я думал, что люблю только жизнь, именно свою жизнь, а все остальное – вторично. Потом я думал, что люблю тебя – ведь именно благодаря тебе (мне самому, конечно, тоже, но в меньшей мере) она и стала такой, какой я всегда хотел. Потом, когда мы стали куда старше, а я – успешнее, то вновь начал любить жизнь больше. Ведь столько всего тогда было, интересного и волнующего… Но теперь, я вновь люблю тебя – может быть, потому, что кроме этого ничего уже не осталось (и за такой ответ мне очень стыдно), а может и потому, что это, на самом деле, единственный верный ответ, который и существовал все эти годы. Надеюсь, что у тебя все будет хорошо, как и прежде – ты все еще сильная и здоровая, а твоей жизнерадостности хватит на нескольких человек. Так что не горюй слишком сильно – то, что произошло, все равно было неизбежно. Живи дальше, как и жила; тебе все еще есть, чем тут заняться. Надеюсь, что сможем еще увидеться, в вечности, либо каким-то иным путем. Целую. Твой Джим.»

Удивительным образом, все это уместилось на один лист, несмотря на пляшущий почерк, и далеко не самые мелкие буквы. Да уж, это он умел, подумала Линда, умел писать тексты. Взглянув на книгу, стоявшую неподалеку на полке, все еще запечатанный в пленку первопресс его первого романа, она заплакала. Это продолжалось не очень долго – к концу жизни уже настолько устаешь от эмоций, что перестаешь растягивать их, как это бывает от двадцати до сорока. Взглянув еще раз на книгу, она решила, что продаст ее на ебэе – цена должна быть весьма хорошей. Но, разумеется, ее интересовали не деньги – просто этот томик уже не был ей нужен. Пускай он будет у кого-то другого, кто еще сможет получить от этого радость; она-то уже точно не сможет.

Откинувшись на спинку дивана, она начала думать, что делать дальше. Искать его тело не было смысла – его и так найдут, и растрезвонят повсюду в новостях. Уехать отсюда – пожалуй, идея неплохая. Придется, конечно, собирать вещи раньше задуманного ими… нет, теперь уже ей, времени, но и ладно. Раффа поможет. Ну, а в остальном, да, все будет, как он и написал – она будет просто жить дальше, ведь ничего другого не остается. Стоило бы, наверное, обидеться на него, но Линда не хотела фиксировать подобные эмоции в качестве последних воспоминаний. Все же, их жизнь была замечательной – ни с кем другим построить лучше она бы, скорее всего, не смогла. Джим многому ее научил, и она любила его, так что просто продолжит дальше, иногда вспоминая о нем, и только хорошее. Да, пожалуй, это неплохой план.

В комнату вошел Раффа, и его лицо было скорбным. Вероятно, он все знал, или даже участвовал в этом, решила она – но не стала допытывать старика. Придет время, и он расскажет все сам; но точно не сегодня. Малаец осторожно сел рядом и посмотрел на нее. Тогда Линда улыбнулась ему (это далось ей с огромным усилием), и взяла его руку в свою. Слезы выступили на глазах старика, и спустя пару мгновений, он тяжело вздохнул.

- Прости меня.

- За что? – удивилась Линда.

- За то, что ничего тебе не сказал.

- Но ты и не должен был. Это было его, и только его решение, а ты, как хороший друг, просто помог.

- Ты правда не сердишься?

- Нет. А если бы и хотела, это ничего не изменит.

- Спасибо. Я очень боялся… этого разговора.

- А я – этого дня, хотя и не рассчитывала, что он наступит так скоро. Все мы чего-то боимся.

- Да, пожалуй, это верно – иногда он так строил предложения, что это вызывало их общую усмешку.

- Поможешь собрать мне вещи?

- Сегодня?! – удивился старик.

- Нет, нет… завтра, конечно же. Сегодня у меня на подобное нет сил.

- Хорошо. Сделать тебе чаю?

- Давай – с улыбкой согласилась Линда.

Когда Раффа вышел, она вновь откинулась назад, и посмотрела в потолок. Несмотря на то, что он был сделан из светлого бамбука, сейчас утопал в темноте – примерно таковой, наверное, и была сейчас ее жизнь. А еще она вспомнила, что точно такой же потолок был в том доме, который они снимали на юге Раротонги – там практически не осталось больше подобного жилья, все в основном новое, да современное. Они много где снимали жилье, по всему миру – собственного дома у них не было, равно как и детей. Большая часть их жизни прошла в разъездах – когда в погоне за работой, а когда-то, за удовольствием. Именно это она и продолжит – ее возраст не мешал получать ни то, ни другое. Да, наверное, она теперь поедет на Раротонгу. Это будет здорово. А потом, быть может, на Фолкленды… В общем, время покажет.

Взглянув еще раз на письмо, она сложила его обратно пополам, и положила на полку, рядом со своими рисунками. Теперь оно пополнит ее небольшую коллекцию памятных вещей, которые она возила с собой по всему миру. А когда-то потом, возможно, она отдаст его Раффе – когда вновь приедет сюда, и оно уже перестанет быть ей нужно. А за одним, возможно, и напишет свое собственное – все же, это, наверное, не самый худший путь. Хотя бы потому, что его выбрал Джим. А он почти никогда не ошибался.