Любовь цвета дуба

Глава 1

Глава 1. «Пыльный ПАЗик»

Будильник «Электроника» на тумбочке показывал 6:47. Красные цифры мерцали в полумраке комнаты, отбрасывая тусклый свет на плакат с Брюсом Ли, приклеенный скотчем над кроватью. Лёха проснулся за минуту до звонка — не от какой-то там дисциплины, а просто потому, что всю ночь ворочался, не спалось. Мысли о предстоящей поездке лезли в голову, мешая провалиться в нормальный сон. Да и тренер на секции всегда говорил: «Организм сам знает, когда вставать, если настрой правильный». Может, и правда — настрой.

Звонок грянул — противный, механический, от которого сводило скулы. Лёха поморщился, хлопнул ладонью по пластиковой кнопке и сел на кровати, щурясь на свет, пробивающийся сквозь старые, выцветшие занавески в цветочек. Последний день в городе. Вернее, последнее утро.

Он обвел взглядом свою комнату. Узкая «стенка» с книгами — от учебников по биологии до зачитанного до дыр томика Конан Дойля. Магнитофон «Весна», на котором вчера вечером перематывал карандашом зажеванную пленку с записью «Нашествия». Кассеты, разбросанные на полу: «Prodigy — The Fat of the Land», «Сплин — Гранатовый альбом», «Король и Шут — Акустический альбом». Тетради на столе, сложенные стопкой, — мать с вечера положила, «чтобы не забыл». На самом верху — задачник по алгебре за десятый класс, вызывающий тошноту одним своим видом.

На спинке стула висела спортивная сумка «Abibas», купленная на рынке за триста рублей. Китайская подделка, но выглядела почти как настоящая. Лёха встал, прошлепал босыми ногами по скрипучему линолеуму в коридор, где уже гремела посудой мать.

— Лёш, ты встал? — донеслось с кухни. — Яичницу будешь или кашу?

— Кашу, — буркнул он, заходя в ванную. В зеркале отразился парень с темными, слегка растрепанными волосами, острыми скулами и серьезным взглядом. Не красавец, но что-то цепляющее было в лице. Шрам над левой бровью — память о прошлогодней драке, когда заступился за Димку перед старшаками. Спорт и боевые навыки сделали тело жилистым, поджарым. Не качок с плаката, но мышцы перекатывались под кожей упруго и послушно.

Он умылся ледяной водой (горячую отключили на профилактику еще в мае, и когда включат — неизвестно) и пошел на кухню. Мать уже сидела за столом, подперев щеку рукой, и смотрела в окно. Перед ней стояла нетронутая чашка с чаем. Лёха заметил, что она похудела за последний месяц, и под глазами залегли тени. Работала на двух ставках медсестрой в городской больнице. Отец ушел из семьи пять лет назад — как отрезало. Не звонил, не писал. И Лёха давно перестал ждать.

— Ты кассеты взял? — спросила мать, не оборачиваясь. — А то там у деда радио только «Маяк» ловит.

— Взял, мам. И плеер, и батарейки запасные.

— Батарейки — это хорошо, — она наконец повернулась и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно пыталась запомнить каждую черточку лица. — Ты это... Лёш. Ты не держи зла на меня. Я же не просто так тебя отправляю. Деду реально тяжело. Ты уже взрослый, сам понимаешь.

Лёха молча кивнул, уткнувшись в тарелку с овсянкой. Понимал. Конечно, понимал. Но внутри все равно сидел колючий комок обиды. Не на мать — на обстоятельства. На то, что лето, которое он планировал провести с пацанами, готовясь к областным соревнованиям по рукопашному бою, превращалось в бесконечную череду деревенских забот.

Он представил, как пацаны сейчас собираются на турники во дворе. Как Витёк, его спарринг-партнер, будет отрабатывать удары с кем-то другим. Как они пойдут вечером в «Зевс» рубиться в Quake по сетке, орать до хрипоты, когда кто-то завалит кибердемона. А он в это время будет красить забор или таскать воду для полива. Обида снова царапнула изнутри.

После завтрака мать сунула ему в сумку сверток с бутербродами, перекрестила (Лёха поморщился, но стерпел) и долго стояла на балконе, глядя, как он идет к автобусной остановке.

****

ПАЗик выехал с автовокзала в 8:30. Лёха занял место у окна, закинул сумку на багажную полку и воткнул наушники в уши. Кассета в плеере — «Prodigy». Кит Флинт орал про то, что он огненный зажигатель, и мир летит к чертям. Лёха прибавил громкости, пытаясь заглушить не только шум автобуса, но и собственные мысли.

Мысли, зараза, лезли.

Вот он идет по городу. Вот они с пацанами после тренировки пьют «Байкал» из стеклянных бутылок и обсуждают, кто кого положил бы в спарринге. Вот первая сигарета, выкуренная тайком за гаражами, от которой тошнило и кружилась голова. Вот первая драка — не на татами, а на асфальте, когда трое старшаков прижали Димку Савченко, и Лёха, даже не думая, шагнул вперед. Одного вырубил с вертушки, второму зарядил в корпус, третий убежал сам. С тех пор во дворе его звали не иначе как «Брюс Ли с нашего района».

Но это в городе. А что в деревне? Там свои законы. Там его знают как Лёшку, внука Степаныча. Там он не боец, а просто «городской», который приезжает на лето. Правда, Крюк и Мелкий ждут. Это радовало.

Автобус трясло. Лёха смотрел в окно. Городские пейзажи сменились пригородными: серые панельки уступили место частному сектору, потом пошли дачные участки, а потом — поля. Бескрайние, уже начавшие желтеть от июньского солнца. Лесополосы, посаженные ровными рядами. Иногда мелькали маленькие деревеньки — несколько домов, покосившийся магазин, стадо коров у водопоя.

Он вспомнил разговор с матерью. Тот самый, месяц назад, когда она впервые сказала про «все лето».

— Лёш, пойми ты, — она тогда сидела на кухне, и в глазах у нее стояли слезы. — Я не могу поехать. У меня смены, ты же знаешь. Если я возьму отпуск за свой счет, нас просто не на что будет жить. А дед... он гордый. Он никогда не попросит. Но я же видела его на Пасху. Он еле ходит. Спина у него совсем плохая. А баба Валя давление меряет через час. Если что случится — кто им поможет?

— А я чем помогу? — Лёха тогда почти кричал. — Я не врач, мам! Я картошку окучивать умею, да дрова колоть!

— Вот именно, — мать говорила тихо, но твердо. — Вот именно это им и нужно, Лёш. Мужские руки. Ты уже не мальчик. Ты мужик. Пора учиться быть опорой.

Слово «мужик» тогда резануло. Лёха почувствовал, как что-то тяжелое легло на плечи. Не груз — ответственность. Он еще не до конца понимал, что это такое, но интуитивно чувствовал: детство кончается. И это лето — последний рубеж перед взрослой жизнью. Перед одиннадцатым классом, экзаменами, поступлением. Перед выбором, кем быть.

Он хотел пойти в военное училище или в институт физкультуры. Мать отговаривала: «Лучше на инженера, как дед». Но Лёха чувствовал — его стезя другая. Он не мог сидеть за чертежами. Ему нужно было движение, действие, адреналин. Рукопашный бой стал не просто увлечением, а частью его самого. Умение постоять за себя и за других давало уверенность, которой так не хватало в детстве, когда отец только ушел и Лёха был самым мелким и забитым в классе.

Плеер щелкнул — кассета кончилась. Лёха перевернул ее, нажал на play, но в наушниках зашипело. Батарейки. Точно. Мать говорила про запасные, но он забыл их в сумке. Пришлось выключить плеер и слушать звуки автобуса.

— ...а я ему говорю: «Петрович, ты куда трактор-то погнал? Там же мост прогнил!» А он мне: «Авось проскочу!» — гудел мужик в кепке на соседнем сиденье, обращаясь к бабке с корзиной.

— И чё? Проскочил? — бабка аж подалась вперед.

— Хрен там! Передним колесом ухнул по самый мост. Мы его всем колхозом три часа вытаскивали.

Лёха невольно усмехнулся, слушая этот разговор. Деревня. Настоящая, живая, со своими историями и заботами. Не то что городские сплетни у подъезда.

Автобус тем временем свернул с трассы на грунтовку, и пыль поднялась столбом. Лёха закашлялся и закрыл окно. В салоне стало душно, запахло бензином и нагретой обшивкой. Он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Перед внутренним взором встал дедов дом. Двухэтажный, сложенный из потемневшего дуба. Дед рассказывал, что его строил еще прадед, вернувшийся с русско-японской войны. Строил на совесть, на века. Каждое бревно выбирал лично, сушил годами. И дом стоял — крепкий, надежный, пахнущий смолой и временем. Вокруг — яблоневый сад, посаженный бабой Валей еще в молодости. Беседка, увитая виноградом, где так хорошо сидеть вечерами, слушая стрёкот кузнечиков. Баня, топившаяся по-черному, но дед пару лет назад переделал ее в «белую», с трубой.

Лёха вспомнил, как прошлым летом они с Крюком и Мелким ходили на речку. Как жгли костер на берегу, пекли картошку в золе и рассказывали страшилки про утопленников. Как Крюк учил его ставить сети, а Мелкий вечно путался под ногами и получал подзатыльники. Как потом, уже в августе, Лёха впервые поцеловал девушку на дискотеке в клубе — приезжую, из райцентра. Ее звали то ли Катя, то ли Маша. Он уже не помнил. Помнил только вкус ее губ — сладкий от дешевой жвачки «Love is», и как колотилось сердце, когда она шепнула: «Ты красивый».

То лето было хорошим. Но это обещало стать другим. Почему-то внутри поселилось странное, тревожное предчувствие. Как будто он ехал не просто в деревню, а навстречу чему-то важному. Чему-то, что изменит его навсегда.

****

Автобус, кряхтя и подпрыгивая на ухабах, вкатился в деревню. Лёха открыл глаза и прильнул к окну. Знакомые места. Вот покосившийся столб с указателем «с. Дубровка». Вот старая ферма с проваленной крышей — неработающая, заброшенная еще в девяностые. Вот роща берез, за которой начинаются поля. А вот и первые дома.

Деревня была не умирающая, а на удивление крепкая. Дома добротные: у кого кирпичные, у кого деревянные, но сложенные на совесть. У многих — новые заборы из профнастила, у некоторых — спутниковые тарелки на крышах. Видно, что люди здесь работали и жили, а не доживали.

Автобус остановился у сельского магазина с вывеской «Продукты 24 часа». Вывеска врала — магазин работал с девяти до шести, и то с перерывом на обед. Рядом стояла знакомая «Нива» цвета хаки.

Лёха спрыгнул с подножки на утоптанную землю, подняв облачко пыли. Горячий воздух ударил в лицо, густой, сладкий от цветущих трав и полыни. Он глубоко вдохнул и на мгновение зажмурился. Деревня пахла иначе, чем город. Здесь в воздухе не было выхлопных газов и запаха мусорных баков. Здесь пахло жизнью — настоящей, простой, земной.

Дед стоял, опершись на капот «Нивы». Высокий, сутуловатый, в выгоревшей синей рубахе и старой кепке с надписью «ВДНХ». Руки сложены на груди — жилистые, покрытые старческими пятнами, с набухшими венами. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, но взгляд — острый, ясный, совсем не стариковский.

Лёха помнил деда другим. Точнее, он не замечал, как тот стареет. Каждое лето — чуть больше морщин, чуть тяжелее походка. Но в памяти дед оставался все тем же крепким мужиком, который учил его косить траву, колоть дрова и держать топор правильно. Который никогда не повышал голос, но одно его молчание было страшнее любого крика.

— Здорово, Лексей, — голос у деда был низкий, с хрипотцой. — Долго ехал. Поехали. Бабка пирогов напекла.

Лёха кивнул, забросил сумку в салон «Нивы» и сел вперед. В машине пахло бензином, машинным маслом и еще чем-то родным, неуловимым. Дед завел двигатель, и «Нива», чихнув сизым дымом, покатила по деревенской улице.

Ехали молча. Лёха смотрел в окно на проплывающие дома. Вот дом тетки Клавы, у которой всегда можно разжиться парным молоком. Вот двор дяди Пети, местного пчеловода, — ульи виднелись в глубине сада. Вот старый колодец с журавлем, из которого вся улица брала воду, пока пару лет назад не провели водопровод.

— Как там мать? — вдруг спросил дед, не поворачивая головы.

— Работает. Устает сильно.

Дед кивнул, помолчал.

— А ты? Учишься?

— Нормально. Без троек.

— Это хорошо. Ученье — свет.

Снова молчание. Лёха привык к такой манере общения с дедом. Тот не тратил слов попусту. Но в этом молчании не было неловкости. Наоборот — оно было наполнено каким-то особым, мужским пониманием.

«Нива» свернула на пригорок, и Лёха увидел дом. Он стоял чуть на отшибе, окруженный яблоневым садом. Два этажа из потемневшего дуба, с резными наличниками и высокой крышей. Дом казался живым существом — старым, мудрым, видавшим многое. Стены, нагретые солнцем, источали едва уловимый запах смолы и времени.

У калитки уже стояла баба Валя — маленькая, кругленькая, в цветастом платье и фартуке. Руки в муке, лицо светится улыбкой.

— Лёшенька! Внучек! — она бросилась обнимать его, едва он вышел из машины. — Исхудал-то как! Одна кожа да кости! Ничего, я тебя быстро в форму приведу. Молочко парное, пирожки с капустой, яишенка с салом — будешь у меня как огурчик!

Лёха неловко обнял ее в ответ, чувствуя, как колючий комок обиды, сидевший внутри с самого утра, начинает понемногу таять. От бабы Вали пахло тестом, ванилью и чем-то неуловимо домашним. Так пахло только в детстве, когда он, совсем маленький, приезжал сюда с родителями и бегал босиком по росистой траве.

— Ну, пойдем в дом, пойдем, — баба Валя подхватила его сумку и засеменила к крыльцу. — Я там уж и комнату твою приготовила. На втором этаже, как ты любишь. Окна в сад выходят. Красота!

Лёха пошел за ней, ступая по знакомой дорожке, выложенной старым кирпичом. Яблони уже отцвели, и на ветках висели мелкие зеленые плоды. В траве стрекотали кузнечики. Где-то вдалеке лаяла собака.

Он поднялся на крыльцо, провел рукой по дубовому косяку. Дерево было теплым, шершавым, живым. Дом встретил его запахом смолы, старых книг и сушеных трав, развешанных по стенам. Лестница на второй этаж скрипнула под ногами — точно так же, как скрипела всегда, сколько Лёха себя помнил.

Комната была небольшой, но уютной. Кровать с панцирной сеткой, застеленная лоскутным одеялом. Старый письменный стол у окна. Шкаф с книгами. На стенах — выцветшие обои в цветочек. Окно выходило в сад, и Лёха, распахнув его, впустил в комнату горячий, сладкий воздух, напоенный ароматами яблонь и трав.

Он сел на кровать, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Сумка стояла у двери, еще не разобранная. В голове было пусто и легко. Дорога вымотала, но странная, звенящая энергия наполняла тело. Хотелось двигаться, что-то делать, куда-то бежать.

— Лёш! — донесся снизу голос бабы Вали. — Спускайся! Пироги стынут!

Он улыбнулся, встал и, бросив последний взгляд на яблоневый сад за окном, пошел вниз, в густой, вкусный запах свежей выпечки.

****

Пироги с капустой, яйцом и зеленым луком были божественны. Лёха съел три штуки, запивая парным молоком из глиняной кружки, и почувствовал, как жизнь налаживается. Баба Валя сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на него с нежностью. Дед молча ел, изредка бросая короткие взгляды на внука.

— Ну, как там в городе? — спросила баба Валя. — Не обижает никто?

— Не, баб. Я сам кого хочешь обижу, — усмехнулся Лёха.

— Ох, Лёшка, — она покачала головой. — Ты это... не дерись там. Лучше миром.

— Он у нас спортсмен, мать, — неожиданно подал голос дед. — Ему положено. Лишь бы не зазря кулаками махал. Сила, она уважение требует. А не страха.

Лёха удивленно посмотрел на деда. Тот редко говорил о таких вещах. И сейчас в его словах слышалось что-то важное, что Лёха пока не мог до конца осознать.

После ужина он вышел во двор. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотистые тона. Яблони отбрасывали длинные тени. В беседке, увитой виноградом, было прохладно и уютно.

Лёха сел на деревянную лавку и прикрыл глаза. Стрёкот кузнечиков, далекий лай собак, запах нагретой за день травы — все это складывалось в единую симфонию покоя. Тревога, мучившая его в дороге, почти ушла. Осталось только смутное предчувствие, что это лето будет особенным.

Свист с улицы разрезал вечернюю тишину. Резкий, пронзительный, знакомый до боли. Лёха улыбнулся, встал и пошел к калитке.

У забора стояли двое.

Крюк — коренастый, с выгоревшими вихрами, в застиранной майке «Speedo» и широких штанах. Ухмылка до ушей, в зубах травинка. На ногах — разношенные кирзовые сапоги, которые он носил даже в жару, потому что «трактор — не мерседес, в тапках не поездишь».

Рядом с ним вертелся Мелкий — Пашка, младший брат Крюка. Пацан лет двенадцати, худой, вертлявый, с вечно горящими глазами. Одет в линялую футболку с Человеком-пауком и шорты до колен. На голове — кепка козырьком назад.

— О, смотри, Мелкий, кто приехал! — Крюк сплюнул травинку и широко развел руки. — Городской! Боец! А мы уж думали, ты нас на свой асфальт променял!

Лёха подошел к калитке, и они обменялись рукопожатиями — крепкими, мужскими, какими обмениваются только настоящие друзья.

— Здорово, черти. Как тут у вас?

— Да как... — Крюк махнул рукой. — Живем помаленьку. Картошку окучиваем, сено косим. Скукота. А ты приехал — значит, движуха будет!

— Ты надолго? — Мелкий смотрел на Лёху с нескрываемым обожанием. — На все лето?

— На все, — кивнул Лёха.

— Ура! — Мелкий подпрыгнул. — Лёх, а ты меня приемам поучишь? Тем, что в прошлом году показывал? Ну, захват и бросок?

— Научу, — усмехнулся Лёха. — Если дед от работы отпустит.

— Отпустит, куда денется, — Крюк прищурился. — Мы завтра на речку собираемся. Щука поперла — удочки гни. А вечером в клуб. Диджей Вован из райцентра новую аппаратуру привез, колонки — во! Светомузыка будет. Девчонки приедут.

— Девчонки — это хорошо, — Лёха облокотился на калитку и посмотрел на темнеющее небо.

— Слышь, Лёх, — Крюк вдруг стал серьезным. — Тут это... Бурый опять борзеет. Приезжих девчонок на дискотеке лапает, пацанов местных задирает. В прошлую субботу Мелкого моего толкнул. Я хотел врезать, да он с дружками своими. Четверо их.

Лёха нахмурился. Бурый — местный гопник, здоровый лоб с пудовыми кулаками и полным отсутствием мозгов. В прошлом году они уже сталкивались. Тогда Лёха уложил его с одного удара, но Бурый, видимо, ничего не понял.

— Разберемся, — коротко сказал Лёха. — Если полезет.

— Я так и думал, — Крюк ухмыльнулся. — Ладно, бывай. Завтра в шесть утра у твоей калитки. Пойдем на зорьку.

Они ушли, а Лёха еще долго стоял у калитки, глядя на звезды, начавшие проступать на темнеющем небе. Где-то далеко играла музыка — видимо, у кого-то работал магнитофон. Старая песня, которую крутили по «Русскому радио»: «Тополиный пух, жара, июль...»

Он не знал, что завтра из соседней калитки выйдет девушка, которая перевернет его жизнь. Не знал, что это лето станет тем самым — последним летом детства и первым летом настоящей любви. Он просто стоял, дышал сладким деревенским воздухом и чувствовал, как что-то внутри медленно, но верно становится на свои места.

Дубовые стены дедова дома темнели за его спиной, храня молчаливую мудрость веков. И Лёха вдруг подумал, что, возможно, мать была права. Это лето — особенное. И нужно прожить его так, чтобы стены запомнили его молодым, сильным и счастливым.

Он развернулся и пошел в дом. Завтра его ждала речка, друзья и первый день долгого, обещающего стать незабываемым лета.

Глава 2. Соседская калитка

Будильника в деревне не было. Лёха проснулся от того, что солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые занавески, уперся ему прямо в лицо. Он поморщился, перевернулся на другой бок, но сон уже ушел. Снизу, с первого этажа, доносился запах жареного лука и чего-то сладкого — баба Валя колдовала у печки.

Лёха сел на кровати, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы после вчерашней дороги. Панцирная сетка под ним жалобно скрипнула. Он глянул на часы — старые, еще дедовы, с пожелтевшим циферблатом и римскими цифрами. Половина шестого. Самое время для рыбалки.

Он натянул спортивные штаны, футболку, сунул ноги в разношенные кроссовки и спустился вниз. Баба Валя уже выставляла на стол тарелки.

— Ой, Лёшенька, встал уже? — всплеснула она руками. — А я тебя будить хотела через полчасика. Садись, я тебе яишенку с салом сделала. И вот, — она подвинула к нему кружку с парным молоком и тарелку с пышными оладьями, политыми сметаной.

— Спасибо, баб. Я быстро.

— Куда торопиться-то? Лето длинное.

— Крюк с Мелким на речку звали. На зорьку. Щука, говорят, поперла.

Баба Валя покачала головой, но в глазах у нее плясали смешинки.

— Ну, идите, рыбачки. Только осторожней там, на мостках не балуйте. И деду скажи, что к обеду вернешься — у него там по хозяйству дела.

Лёха кивнул, быстро умял яичницу и оладьи, запил молоком и выскочил во двор. Утренний воздух был прохладным, пропитанным росой и запахом яблонь. На траве еще блестели капли. Где-то вдалеке горланил петух — живой, настоящий, а не как в городе, где только будильники да соседская дрель по утрам.

У калитки уже топтались Крюк и Мелкий. У Крюка на плече висела связка удочек, в руках — ведро с червями. Мелкий держал старенький садок для рыбы и то и дело подпрыгивал от нетерпения.

— Ну наконец-то! — Крюк сплюнул травинку. — Мы уж думали, ты до обеда дрыхнуть будешь, городской.

— Я не городской, — усмехнулся Лёха. — Я местный. Просто в командировке был.

Крюк загоготал, хлопнул его по плечу, и они двинулись по пыльной дороге в сторону речки.

Речка называлась Тихая. И название свое оправдывала — неширокая, спокойная, с заросшими камышом берегами и старыми деревянными мостками, уходящими в воду. Местные бабы здесь белье полоскали, пацаны купались, а рыбаки знали места, где водилась хорошая щука.

Расположились на мостках. Крюк деловито насадил червя, поплевал на крючок «на удачу» и закинул удочку. Лёха последовал его примеру. Мелкий уселся рядом, болтая ногами над водой.

— Слышь, Лёх, — Крюк покосился на него. — А чё там в городе? Девчонки как? Небось, модные все, накрашенные?

— Да как везде, — пожал плечами Лёха. — Обычные.

— А у нас тут в прошлом году приезжали городские. Ну, ты помнишь, наверное. На дискотеку ходили. Одна такая — в мини-юбке и с помадой яркой. Местные пацаны аж рты пораскрывали.

— И чё?

— А ничё. Бурый к ней прицепился. Она его отшила, он разозлился, чуть не ударил. Хорошо, дядя Коля, тракторист, вмешался.

Лёха нахмурился. Бурый снова всплывал в разговорах, как дурная трава.

— А чё местные пацаны? Не могут его унять?

— Да боятся. Он здоровый, как бык. И дружки у него такие же. В прошлом году, когда ты ему врезал, он на месяц притих. А потом опять. Говорит, если еще раз городского встретит — голову оторвет.

— Ну, вот и встретил, — спокойно сказал Лёха, глядя на поплавок. — Посмотрим, чья голова крепче.

Крюк ухмыльнулся, но ничего не ответил. Поплавок дернулся, и он резко подсек. На крючке блеснула серебристая плотвичка.

— Мелочь, — Крюк снял рыбу и бросил в ведро. — Но на уху пойдет.

Следующие два часа прошли в тишине, нарушаемой только плеском воды и редкими репликами. Поймали с десяток плотвичек, пару окуньков и одного небольшого подлещика. Щука не клевала.

— Ладно, сворачиваемся, — Крюк смотал удочку. — Домой пора., дел с утра куча. Да и дед твой, небось, заждался.

Они собрали снасти и двинулись обратно. Солнце уже поднялось высоко и припекало вовсю. Пыль на дороге нагрелась, и идти босиком было бы горячо, но Лёха был в кроссовках. Мелкий, правда, скинул шлепки и теперь подпрыгивал, наступая на прохладные участки травы у обочины.

У калитки дедова дома Крюк остановился.

— Вечером в клуб? Дискотека в восемь.

— Приду, — кивнул Лёха.

— Ну, давай. И это... Лёх. Если что — мы с тобой.

Они обменялись рукопожатиями, и Лёха пошел во двор.

****

Дед ждал его у сарая. В руках держал две лопаты — одну себе, другую, видимо, Лёхе.

— Поел? — коротко спросил он.

— Ага.

— Тогда пошли. Забор у огорода покосился. Столбы подгнили. Надо новые вкопать.

Лёха вздохнул про себя, но спорить не стал. Взял лопату, и они двинулись к дальнему концу участка, где за покосившимся штакетником начинался огород — ровные грядки с картошкой, огурцами, помидорами и луком.

Работа оказалась тяжелой. Старые столбы, вкопанные еще лет десять назад, держались крепко, несмотря на гниль у основания. Дед орудовал лопатой молча, размеренно, с какой-то вековой крестьянской основательностью. Лёха старался не отставать, но через полчаса спина уже ныла, а ладони горели.

— Лопату держи ровнее, — вдруг сказал дед, не оборачиваясь. — А то криво выкопаешь. Потом столб косо встанет.

Лёха поправил хват и продолжил. Еще через час старые столбы были выкопаны, а на их месте зияли глубокие ямы. Дед принес новые — крепкие, пропитанные чем-то темным бревнышки.

— Сейчас обедать пойдем, — сказал он, вытирая пот со лба. — А после вкопаем.

Лёха кивнул, разогнулся, чувствуя, как ноет поясница. Он уже повернулся к дому, когда услышал скрип.

Соседская калитка.

Звук был тихий, почти незаметный, но почему-то заставил его обернуться.

Из калитки соседнего дома вышла девушка.

Лёха замер.

Она была в легком светлом сарафане, который чуть колыхался от летнего ветерка. Волосы — русые, с золотистым отливом — собраны в небрежный пучок, но одна прядь выбилась и прилипла к щеке. В руках она держала плетеную корзину с чем-то красным — кажется, смородиной.

Девушка сделала несколько шагов по тропинке, заметила Лёху и остановилась. На мгновение их взгляды встретились. У нее были светлые, почти прозрачные глаза — то ли серые, то ли голубые, в тени яблонь не разобрать. На лице — ни капли косметики, только легкий румянец от жары и утреннего солнца.

Лёха вдруг осознал, что стоит с лопатой в руках, потный, в грязной футболке, и пялится на нее как дурак. Он отвел взгляд, но тут же снова посмотрел.

Девушка чуть улыбнулась — вежливо, но сдержанно — и пошла дальше по тропинке, в сторону колодца.

Лёха проводил ее взглядом, чувствуя, как сердце колотится быстрее обычного. Не от работы. От чего-то другого.

— Лексей, обедать! — донесся с крыльца голос бабы Вали.

Он тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и пошел к дому.

****

За столом Лёха ел молча. Баба Валя суетилась вокруг, подкладывая добавку — борщ со сметаной, вареную картошку с укропом, соленые огурцы из погреба. Дед тоже ел молча, изредка поглядывая на внука.

— Баб, — вдруг спросил Лёха, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — А у соседей кто-то новый поселился?

Баба Валя оживилась — видимо, давно хотела поделиться новостями.

— Ой, Лёшенька, это ж Зинаида Петровна, соседка наша, племянницу свою привезла! Из райцентра. Зовут Полиной. Говорят, в художественное училище поступать собирается. Рисует хорошо. Тихая такая, вежливая. Вчера за солью заходила — такая ладная девчонка.

— Полина, — повторил Лёха, пробуя имя на вкус. Оно звучало мягко, певуче.

— А ты чё, видел ее уже? — баба Валя хитро прищурилась.

— Да так, — Лёха пожал плечами и уткнулся в тарелку. — Мельком.

Дед хмыкнул в усы, но ничего не сказал.

После обеда Лёха вышел во двор. Солнце стояло в зените, жара стала густой, вязкой. Он прошел к беседке, сел на лавку и посмотрел в сторону соседского дома. За забором виднелся сад, такой же яблоневый, как у деда, только поменьше. Где-то там, в доме или в саду, была она. Полина.

Лёха сам не понимал, почему его так зацепила эта случайная встреча. Он видел десятки девчонок — в школе, на тренировках, во дворе. Некоторые даже нравились. Но эта... В ней было что-то другое. Не городская дерзость, не деревенская простота. Что-то неуловимое, как свет в ее глазах, который он заметил за то короткое мгновение.

— Лексей! — голос деда вырвал его из раздумий. — Столбы сами себя не вкопают.

Лёха вздохнул, встал и пошел к огороду.

****

К семи вечера работа была сделана. Новые столбы стояли ровно, забор выпрямился. Дед осмотрел результат, кивнул удовлетворенно и сказал:

— Молодец. Иди, отдыхай.

Лёха сходил в баню — не в ту, что топилась по-субботам, а в летний душ, который дед смастерил из бочки на крыше сарая. Вода нагрелась за день, и мыться было одно удовольствие. Он переоделся в чистое: темные джинсы, белую футболку, кроссовки. Глянул в маленькое зеркальце, висевшее в комнате. Нормально. Не на свадьбу, но для деревенской дискотеки — вполне.

У калитки уже ждали Крюк и Мелкий. Крюк был в той же майке «Speedo», но штаны сменил на более-менее приличные. Мелкий сиял — ему редко разрешали ходить на дискотеку, и сегодня, видимо, махнули рукой.

— Ну чё, погнали? — Крюк хлопнул Лёху по плечу.

— Погнали.

Клуб располагался в центре деревни — одноэтажное кирпичное здание с облупившейся штукатуркой и вывеской «Дом культуры». Внутри — небольшой зал со сценой, на которой стоял стол с аппаратурой: старенький магнитофон, колонки и цветомузыка — три лампочки, мигающие в такт музыке.

Народу набралось прилично. Местные пацаны и девчонки, несколько приезжих из соседних деревень. У стены стояли парни постарше — с сигаретами в зубах, в спортивных костюмах. В углу сцены колдовал над аппаратурой диджей Вован — мужик лет тридцати с хвостиком на затылке, в футболке с надписью «DJ Vovan».

Музыка гремела на весь зал. «Руки Вверх», «Иванушки», «Вирус», что-то из зарубежного — то ли Eiffel 65, то ли ATC. Цветомузыка мигала, отбрасывая на стены красные, синие и зеленые пятна.

Лёха с пацанами встали у стены, осматриваясь. Девчонки танцевали в центре зала — кто в джинсах и топах, кто в легких платьях. Парни жались по углам, набираясь смелости пригласить кого-то на медляк.

— Смотри, — Крюк толкнул Лёху локтем. — Вон она.

Лёха проследил за его взглядом и почувствовал, как внутри что-то екнуло.

Полина стояла у противоположной стены с двумя деревенскими девчонками. На ней было простое голубое платье до колен и легкие босоножки. Волосы на этот раз распущены — они падали на плечи мягкими волнами. Она смеялась чему-то, что говорила подружка, и в этом смехе было что-то такое светлое, что Лёха на мгновение забыл, где находится.

— Чё, запал? — Крюк ухмыльнулся. — Это та самая, городская. Из райцентра. Полина. Я ее в прошлом году видел, она к тетке приезжала на пару недель. Рисует, говорят, классно.

— Я знаю, — тихо сказал Лёха.

— Откуда?

— Бабка рассказала.

Музыка сменилась — заиграл медляк. Кажется, «Чужие губы» «Руки Вверх». Пары начали выходить в центр зала. Кто-то неуклюже топтался, кто-то обнимался, прижимаясь друг к другу.

Лёха смотрел на Полину. Она стояла, облокотившись о стену, и, кажется, скучала. Никто из местных парней не решался подойти — то ли стеснялись, то ли боялись городскую.

— Иди, — Крюк снова толкнул его. — Чё ты как не родной?

Лёха хотел отмахнуться, но ноги сами понесли его через зал. Он подошел к Полине и на мгновение замер, не зная, что сказать. Все заготовленные фразы вылетели из головы.

— Привет, — выдохнул он.

Полина повернулась к нему. В мигающем свете цветомузыки ее глаза казались совсем светлыми, почти прозрачными.

— Привет, — ответила она. Голос у нее был мягкий, чуть низковатый для девушки.

— Я Лёха. Сосед. Через забор.

Она улыбнулась — на этот раз не вежливо, а по-настоящему, и от этой улыбки у Лёхи внутри все перевернулось.

— Я знаю. Ты внук Степаныча. Я тебя утром видела. С лопатой.

Лёха почувствовал, как к щекам приливает кровь. Хорошо, что в полумраке клуба этого не видно.

— Ну да. Работал.

— Я поняла, — в ее голосе звучала легкая насмешка, но не обидная.

Повисла пауза. Музыка играла, пары кружились, а они стояли друг напротив друга.

— Потанцуем? — наконец выдавил Лёха.

Полина посмотрела на него, чуть склонив голову, словно оценивая.

— Давай.

Они вышли в центр зала. Лёха положил руки ей на талию — неуверенно, почти невесомо. Она положила ладони ему на плечи. Они начали медленно двигаться в такт музыке.

От нее пахло чем-то свежим — не духами, а скорее травами, летом. Ее волосы щекотали его щеку. Лёха боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент.

— Ты надолго сюда? — спросила она, глядя куда-то в сторону.

— На все лето. К деду с бабкой. Помогать.

— А я на месяц. Потом обратно в райцентр. У меня подготовительные курсы в училище.

— Художественное?

Она удивленно посмотрела на него.

— Откуда знаешь?

— Сорока на хвосте принесла, — усмехнулся Лёха. — Деревня. Тут все про всех знают.

Полина прыснула.

— Это точно. Я в прошлом году приезжала — через день вся улица знала, что я вегетарианка и рисую акварелью.

— А ты вегетарианка?

— Нет, — она рассмеялась. — Просто тетя Зина кому-то сказала, что я мясо не очень люблю. А деревня додумала.

Лёха тоже засмеялся. Напряжение ушло. Они танцевали и разговаривали — о деревне, о городе, о лете. Полина рассказывала, что любит рисовать пейзажи и что в этой деревне потрясающий свет на закате. Лёха слушал, и каждое ее слово отзывалось в нем странным теплом.

Медляк кончился. Заиграло что-то быстрое — «Вирус», кажется. Пары распались, молодежь запрыгала в центре зала.

— Спасибо за танец, — сказала Полина, отступая к своим подружкам.

— Увидимся? — спросил Лёха.

Она обернулась, улыбнулась.

— Деревня маленькая. Конечно, увидимся.

И ушла.

Лёха стоял посреди танцпола, чувствуя, как сердце колотится быстрее, чем после спарринга. К нему подошел Крюк, хлопнул по плечу.

— Ну чё, боец? Запал?

— Отвали, — беззлобно ответил Лёха.

Но улыбку с лица убрать не мог.

****

Домой он вернулся поздно. Дед с бабой Валей уже спали. Лёха тихо поднялся на второй этаж, зашел в свою комнату и, не зажигая света, сел на кровать.

В окно светила луна, заливая комнату серебристым светом. Яблони за окном отбрасывали причудливые тени на стены.

Он думал о Полине. О ее улыбке. О том, как она смотрела на него во время танца. О ее смехе.

Лёха не был дураком. Он понимал, что это лето кончится. Что она уедет в свой райцентр, а потом — в художественное училище. Что у них разные дороги. Но сейчас, в эту лунную ночь, в старом дубовом доме, где пахло смолой и временем, ему было все равно.

Он провел рукой по шершавой дубовой стене. Дерево было теплым, живым. Казалось, оно слушало его мысли и понимало без слов.

— Полина, — тихо произнес он в темноту.

Имя прозвучало мягко, певуче. Как песня.

Завтра будет новый день. Будут новые встречи. А пока — ночь, луна и запах яблонь за окном.

Лёха лег на кровать и закрыл глаза. Сон пришел быстро — легкий, без сновидений. А где-то за стеной, в соседнем доме, возможно, тоже не спала одна девушка с прозрачными глазами и смотрела на ту же луну.

Глава 3. «Яблоневый сад»

Проснулся Лёха с непривычным чувством — будто внутри что-то звенит, легкое и светлое. Он открыл глаза, уставился в потолок, по которому солнечные зайчики плясали, отраженные от листвы за окном, и улыбнулся. Просто так. Без причины.

Вчерашний вечер всплыл в памяти яркими вспышками: мигающий свет цветомузыки, голубое платье, мягкие волны русых волос, ее смех. «Деревня маленькая. Конечно, увидимся».

Он сел на кровати, потянулся, чувствуя, как мышцы приятно ноют после вчерашней работы с дедом. За окном горланил петух, где-то далеко лаяла собака, а снизу доносился запах свежеиспеченного хлеба — баба Валя с утра пораньше растопила печь.

Лёха быстро оделся, спустился вниз. Баба Валя как раз вынимала из печи круглый подовый хлеб — румяный, с хрустящей корочкой.

— Ой, Лёшенька, встал уже! — она просияла. — А я думала, после дискотеки до обеда спать будешь. Как погуляли-то?

— Нормально, баб.

— Девчонку-то пригласил? — она хитро прищурилась, и Лёха понял, что деревенское сарафанное радио уже отработало. Наверняка кто-то из соседок видел их в клубе и уже доложил бабе Вале.

— Пригласил, — буркнул он, чувствуя, как краснеют уши.

— Вот и молодец! Полинка-то хорошая девочка. Вежливая, тихая. И рисует красиво — я у Зинаиды в доме видела, она ей свои рисунки показывала. Прямо как живое все!

Лёха ничего не ответил, уткнувшись в тарелку с кашей. Но внутри разливалось тепло от бабкиных слов.

Дед сидел напротив, молча пил чай из большой кружки. Потом поставил кружку на стол и сказал:

— Сегодня дрова наколоть надо. Для баньки. Суббота скоро, топить буду.

— Сделаю, — кивнул Лёха.

— А после обеда свободен. Можешь гулять.

Дед сказал это без улыбки, но в его глазах Лёха уловил что-то похожее на одобрение. Старик все понимал.

****

С дровами Лёха управился к полудню. Солнце стояло в зените, жара стала густой, вязкой. Он скинул футболку, оставшись в одних спортивных штанах, и с наслаждением ополоснулся холодной водой из летнего душа. Мышцы приятно гудели после работы.

Он как раз стоял у колодца, набирая ведро воды для полива грядок, когда услышал легкие шаги за спиной.

— Привет, сосед.

Лёха обернулся. Полина стояла в нескольких шагах, держа в руках небольшой этюдник и складной стульчик. На ней был легкий сарафан в мелкий цветочек, волосы собраны в хвост. На носу — пара веснушек, которые Лёха вчера в полумраке клуба не заметил.

— Привет, — он выпрямился, чувствуя себя неловко без футболки. — Рисовать идешь?

— Да. Твоя бабушка сказала, что за вашим садом есть старый пруд. Говорят, там красиво на закате. А я пока хочу днем попробовать, свет поймать.

— Пруд есть, — кивнул Лёха. — Только он заросший. Там камыши и лягушки.

— Это даже лучше, — улыбнулась Полина. — Я люблю такое. Живое, настоящее. Не открыточное.

Она уже хотела идти дальше, но Лёха вдруг сказал, сам от себя, не ожидая:

— Хочешь, покажу? Там тропинка неприметная, можно заплутать.

Полина остановилась, посмотрела на него изучающе. Потом кивнула.

— Покажи.

Лёха накинул футболку, взял у нее этюдник — молча, без спроса — и они пошли через яблоневый сад к дальней калитке.

Сад встретил их прохладой и густой тенью. Яблони стояли, отяжелевшие мелкими зелеными плодами, ветви клонились к земле. В траве стрекотали кузнечики. Где-то высоко в листве щебетали птицы.

— Красиво у вас, — сказала Полина, оглядываясь. — У тети Зины сад поменьше, и яблони старые совсем.

— Дед ухаживает. Он вообще за всем следит. Дом, сад, баня — все его рук дело.

— Дом у вас потрясающий. Я таких больших деревянных домов не видела. Он из дуба, да?

— Ага. Прадед еще строил. С русско-японской вернулся и построил. На века.

— Чувствуется, — Полина провела рукой по стволу старой яблони. — В таких домах, наверное, особая энергетика. Все помнят стены.

Лёха хотел сказать, что вчера думал о том же, но промолчал. Не умел он красиво говорить. Не научили.

Они вышли через дальнюю калитку на луг, за которым и правда виднелся старый пруд — заросший ряской, окруженный камышами и плакучими ивами. Вода была темной, почти черной, но в одном месте солнечный луч пробивался сквозь листву и ложился на поверхность золотой дорожкой.

Полина ахнула.

— Вот оно! То самое!

Она быстро разложила стульчик, установила этюдник, достала лист бумаги и коробку с акварелью. Лёха стоял рядом, не зная, куда себя деть.

— Ты рисуй, а я... пойду, наверное.

— Останься, — сказала она, не оборачиваясь. — Если хочешь. Только не смотри через плечо, я этого не люблю.

Лёха сел на траву в нескольких шагах от нее, прислонившись спиной к стволу ивы. Смотрел на пруд, на камыши, на стрекозу, застывшую в воздухе. Но краем глаза все равно видел ее — как она склоняется над листом, как двигается ее рука с кисточкой, как она иногда замирает, вглядываясь в пейзаж.

Тишина была наполнена звуками: стрёкот кузнечиков, плеск воды (лягушка прыгнула), далекий стук топора где-то в деревне. Лёха вдруг поймал себя на мысли, что ему хорошо. Просто сидеть здесь, на траве, и знать, что в нескольких шагах — она.

— Ты чем вообще увлекаешься? — спросила Полина, не отрываясь от рисунка. — Кроме драк?

— С чего ты взяла, что я дерусь? — Лёха усмехнулся.

— У тебя шрам над бровью. И руки... — она на мгновение повернулась, скользнула взглядом по его предплечьям. — Видно, что занимаешься.

— Рукопашный бой, — подтвердил Лёха. — С детства. Сначала просто для себя, потом тренер сказал — способный. Соревнования, сборы. Может, в военное училище пойду или в физкультурный.

— А сам чего хочешь?

Вопрос поставил его в тупик. Чего он хочет? Он привык делать то, что надо. Помогать матери. Тренироваться. Драться, когда кто-то слабого обижает. А чего хочет он сам — об этом Лёха как-то не задумывался.

— Не знаю, — честно ответил он. — Быть сильным, наверное. Чтобы защищать тех, кто не может сам.

Полина отложила кисточку и посмотрела на него. Взгляд у нее был серьезный, совсем не девчачий.

— Это хорошее желание, Лёш. Настоящее.

Она впервые назвала его по имени. Не «сосед», не «Лёха». «Лёш». И от этого внутри у него что-то дрогнуло.

— А ты? — спросил он, чтобы перевести тему. — В художественное пойдешь?

— Хочу, — она снова повернулась к рисунку. — Только там конкурс большой. И родители не очень одобряют. Говорят, профессия несерьезная. Лучше на экономиста или юриста.

— А ты все равно будешь?

— Буду, — твердо сказала она. — Я не могу не рисовать. Это как дышать. Понимаешь?

Лёха кивнул. Он понимал. У него так было с тренировками. Когда пропускал больше трех дней, начинало ломать, тело требовало движения, нагрузки.

Они замолчали. Полина рисовала, Лёха смотрел на пруд. Время текло медленно, как патока.

Через час она закончила. Показала ему рисунок — пруд, камыши, золотая дорожка света на темной воде. Все было легким, воздушным, словно не нарисованным, а приснившимся.

— Круто, — выдохнул Лёха. Он не разбирался в живописи, но чувствовал — это красиво. По-настоящему.

— Спасибо, — Полина улыбнулась. — Пойдем обратно? Жарко очень.

Они собрали вещи и пошли через сад. У калитки Полина остановилась.

— Спасибо, что проводил. И что посидел со мной. Обычно я одна рисую.

— Я не мешал?

— Нет. С тобой было... спокойно.

Она улыбнулась и скрылась за калиткой. Лёха постоял еще немного, глядя ей вслед, потом пошел к дому.

****

Вечером, после ужина, дед позвал его в беседку. Сидели молча, смотрели, как солнце садится за яблонями. Дед достал старую трубку, набил табаком, закурил. Сладковатый дым поплыл по беседке, смешиваясь с запахом виноградных листьев.

— Понравилась девка? — спросил дед без предисловий.

Лёха вздрогнул. Не ожидал такого прямого вопроса.

— Ну... да. Хорошая.

— Хорошая, — повторил дед, затягиваясь. — Только ты это, Лексей. Не дури голову ни себе, ни ей. Она из другого теста. Ей в город надо, учиться. А ты... ты еще себя не нашел.

Лёха хотел возразить, но дед поднял руку.

— Я не к тому, что ты ей не пара. Ты парень стоящий. Но молодые вы еще. Летняя любовь — она как дым от трубки. Сладкая, голову кружит. А потом ветер подул — и нет ничего.

— А если не ветер? — тихо спросил Лёха.

Дед посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Тогда держи. Но помни: дуб крепок, а и его буря ломает, если корни слабые. Ты сначала корни пусти. Пойми, кто ты и чего стоишь. А потом уж...

Он не договорил. Выбил трубку о перила беседки, встал.

— Завтра баню топить буду. Поможешь.

И ушел в дом.

Лёха остался один. В небе зажглись первые звезды. Где-то за соседским забором, в доме тети Зины, горел свет. Там была она. Полина.

Дед был прав. Лёха это понимал. Но легче от этого не становилось.

****

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Лёха помогал деду по хозяйству, ходил с Крюком на рыбалку, пару раз видел Полину — у колодца, на дороге, один раз вечером она заходила к бабе Вале за рецептом пирогов. Они перекидывались парой фраз, улыбались друг другу, но того долгого разговора, как у пруда, больше не случалось.

На пятый день, в пятницу, Крюк прибежал запыхавшийся.

— Лёх, беда.

— Что случилось?

— Бурый. Он вчера на дискотеке опять к девчонкам приезжим приставал. Ему кто-то из пацанов слово сказал — он тому челюсть сломал. Сегодня его дружки по деревне ходят, вынюхивают, кто против них. Про тебя спрашивали.

— И что?

— Сказали, Бурый тебя ищет. Говорит, прошлогодний должок вернуть хочет.

Лёха медленно выдохнул. Он знал, что этот момент настанет. Нельзя было надеяться, что Бурый забудет прошлогоднее поражение. Такие, как он, не забывают. Они копят злобу, как ржавчина копит железо.

— Где он сейчас?

— У магазина. Со своими.

— Пойдем.

— Лёх, может, не надо? Их четверо.

— Надо, — спокойно сказал Лёха. — Если сейчас не решить, он так и будет за всеми ходить. Девчонок пугать, пацанов задирать. Хватит.

Они пошли к магазину. Лёха чувствовал, как адреналин растекается по телу, обостряя все чувства. Звуки стали четче, краски ярче. Так всегда, бывало, перед боем.

У магазина, на скамейке, сидели четверо. Бурый — здоровый лоб с бычьей шеей и маленькими злыми глазками — был в центре. Увидев Лёху, он медленно поднялся, сплюнул на землю.

— О, городской. А я тебя искал.

— Нашел, — Лёха остановился в нескольких шагах. — Говорят, ты пацана местного покалечил.

— А твое какое дело? — Бурый оскалился. — Ты тут никто. Приехал, выпендриваешься, девок наших клеишь. Вали в свой город, пока цел.

— Не уеду, — спокойно ответил Лёха. — И девушку свою в обиду не дам. И пацанов тоже.

Бурый побагровел.

— Девушку? Это ту рисовальщицу, что ли? — он мерзко ухмыльнулся. — Ниче, я и до нее доберусь. Посмотрим, как она рисовать будет, когда...

Он не договорил. Лёха шагнул вперед — быстро, как учил тренер. Удар в корпус, потом захват, бросок. Бурый, не ожидавший такой скорости, рухнул на землю, хватая ртом воздух.

Дружки дернулись было, но Крюк встал рядом с Лёхой, сжимая кулаки.

— Еще кто хочет? — тихо спросил Лёха, глядя на них.

Они замерли. Бурый лежал на земле, пытаясь отдышаться.

— Запомни, — Лёха наклонился над ним. — Еще раз тронешь кого-то — будешь не просто лежать. Будешь ползать. Понял?

Бурый что-то прохрипел. Лёха выпрямился и пошел прочь. Крюк — за ним.

— Ну ты даешь, — выдохнул он, когда они отошли подальше. — Я думал, драка будет.

— Будет еще, — мрачно сказал Лёха. — Такие не успокаиваются. Но пока хватит.

Он потер костяшки пальцев — они саднили. И вдруг подумал о Полине. О том, что Бурый сказал про нее. Внутри похолодело. Он должен быть осторожнее. Не ради себя — ради нее.

****

Вечером того же дня Лёха сидел на лавке в саду, когда услышал шаги. Полина подошла и села рядом. Молча.

— Я слышала, что случилось, — сказала она наконец. — Мне Крюк рассказал.

— Не надо было ему, — Лёха поморщился.

— Почему? Я должна знать, если из-за меня кто-то...

— Не из-за тебя, — перебил он. — Из-за него. Он гнилой. Таких рано или поздно жизнь на место ставит. Просто я подвернулся.

Полина помолчала. Потом взяла его за руку — ту, с разбитыми костяшками. Посмотрела на ссадины.

— Больно?

— Нет.

— Врешь.

— Вру, — согласился он.

Она достала из кармана платок, смочила водой из стоявшей рядом лейки и осторожно протерла ссадины. Лёха смотрел на ее склоненную голову, на тонкие пальцы, и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, теплое, почти болезненное.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— За что?

— Что ты есть.

Полина подняла глаза. В сумерках они казались совсем темными, бездонными.

— Ты странный, Лёш. Не похож на других.

— Это плохо?

— Нет, — она улыбнулась. — Это хорошо.

Они сидели в саду до темноты, пока баба Валя не позвала Лёху ужинать. Полина ушла к себе, но перед этим обернулась у калитки.

— Завтра на закате я опять пойду к пруду. Буду рисовать. Придешь?

— Приду.

Она кивнула и исчезла за калиткой.

Лёха пошел в дом, чувствуя, как сердце колотится быстрее обычного. Впереди было лето. Долгое, жаркое, полное обещаний лето. И она. Полина.

Глава 4. «Золотая середина»

Июль в том году выдался жарким, душным, с редкими грозами, которые налетали внезапно, грохотали полчаса, проливались стеной воды и уходили дальше, оставляя после себя парящую землю и запах озона. Трава на лугах выгорела, пыль на дорогах стала мелкой и вездесущей, а речка Тихая обмелела так, что местами можно было перейти вброд, не замочив колен.

Но Лёхе было всё равно. Он жил от встречи до встречи.

Дни сложились в какой-то удивительный, правильный ритм. Утро — помощь деду по хозяйству: то дрова, то полив огорода, то починка забора или крыши сарая. Дед работал молча, изредка роняя короткие фразы-уроки, которые Лёха впитывал как губка. «Топор веди ровно, не суетись. Дерево суету не любит». «Гвоздь забивай с одного удара, второй — для слабаков». «Землю слушай. Она подскажет, когда сажать, когда поливать».

После обеда, когда солнце стояло в зените и жара становилась невыносимой, Лёха был свободен. И каждый раз, выходя за калитку, он надеялся увидеть Её.

Иногда Полина ждала его у колодца. Иногда он сам находил её в саду тети Зины — она сидела с этюдником, рисовала яблони или цветы. Иногда они договаривались заранее.

И каждый раз, когда Лёха видел её — в легком сарафане или простой футболке, с волосами, собранными в небрежный пучок, с неизменной коробкой акварели под мышкой, — у него внутри что-то переворачивалось. Не так, как в первый раз, остро и неожиданно. А мягко, тепло, словно падаешь в нагретую солнцем воду и понимаешь — вот оно, твоё место.

****

Старый пруд стал их местом. Полина рисовала его при разном свете — утреннем, дневном, закатном. Лёха сидел рядом, на траве или на старом поваленном стволе ивы, и смотрел. Не на пруд — на неё.

Она замечала его взгляды, иногда поворачивалась, улыбалась краешком губ и продолжала рисовать. А он думал, что мог бы смотреть так вечно — на то, как она хмурит брови, выбирая нужный оттенок; как покусывает кисточку, когда задумывается; как поправляет выбившуюся прядь волос.

— Ты меня смущаешь, — сказала она однажды, не оборачиваясь.

— Я ничего не делаю.

— Вот именно. Сидишь и смотришь. Как кот.

— Мяу, — серьезно ответил Лёха.

Полина прыснула, и краска потекла не туда. Она беззлобно швырнула в него скомканным листом бумаги. Он поймал, разгладил — там был набросок того самого пруда, быстрый, углем.

— Оставь себе, — сказала она. — Бракованный.

Лёха аккуратно сложил лист и спрятал в карман. Вечером, уже в своей комнате, он достал его, разгладил еще раз и положил между страниц старой книги, которую нашел в дедовом шкафу. Это был томик Есенина. Он открылся наугад, и Лёха прочитал: «Я навек за туманы и росы полюбил у березки стан, и ее золотистые косы, и холщовый ее сарафан».

Он захлопнул книгу. Стихи он не очень любил, но эти слова вдруг отозвались чем-то внутри.

****

Однажды они засиделись у пруда допоздна. Солнце уже село, небо из оранжевого стало темно-синим, потом почти черным. Зажглись звезды — яркие, крупные, каких в городе Лёха никогда не видел. Млечный Путь протянулся через всё небо светящейся рекой.

— Смотри, — Полина показала вверх. — Вон там, видишь, три звезды в ряд? Это Пояс Ориона. А вон там, левее — Большая Медведица.

— Ты в астрономии разбираешься?

— Немного. У меня папа любил звезды. У нас дома телескоп есть, маленький, но в него Луну видно и кольца Сатурна.

— Круто, — Лёха лег на траву, закинув руки за голову. — Я в городе звезд почти не вижу. Только самые яркие. А тут... как будто в планетарии.

Полина легла рядом, тоже глядя в небо. Между ними было расстояние в полметра, но Лёха чувствовал тепло, исходящее от неё.

— Лёш, — сказала она вдруг. — А ты когда-нибудь боялся?

— Чего?

— Будущего. Того, что будет дальше.

Он помолчал.

— Боялся. Когда отец ушел. Мне десять было. Я не понимал, почему. Думал, может, я виноват. Что-то сделал не так. Потом прошло. Мать сказала: «Ты мужик. Должен быть сильным». Я и стал.

— А сейчас? Боишься?

Лёха повернул голову и посмотрел на неё. В звездном свете её лицо казалось бледным, почти светящимся. Глаза — темные, глубокие.

— Сейчас боюсь только одного. Что лето кончится.

Полина ничего не ответила. Но её рука нашла его ладонь и сжала — легко, почти невесомо. Он переплел свои пальцы с её, и они лежали так, глядя в небо, пока ночная прохлада не заставила их подняться и идти домой.

****

Это случилось через несколько дней. Был вечер, душный и тихий, даже кузнечики стрекотали как-то лениво, через силу. Они сидели в беседке у дедова дома — баба Валя разрешила, даже чай им вынесла с мятой и пирожки с вишней.

Полина рассказывала о своей мечте — поступить в художественное училище в областном центре, а потом, может, даже в Москву или Питер, в настоящую академию. Глаза у неё горели, она говорила быстро, сбивчиво, рисовала в воздухе картины будущей жизни: выставки, мастерские, поездки на пленэры.

Лёха слушал и понимал: она уедет. Это неизбежно. Её мир — большой, яркий, полный красок и перспектив. А его мир — здесь. Тренировки, городская окраина, мать, которая тянет на себе всё.

Но сейчас она была рядом. Смеялась, показывала жестами какую-то смешную историю про преподавателя в художественной школе, и чайная ложка звенела о край блюдца.

— Лёш, ты меня вообще слушаешь? — она вдруг остановилась и посмотрела на него.

— Слушаю.

— И что я сейчас сказала?

— Что твой преподаватель похож на грустного бульдога и всегда ходит в одном и том же свитере.

Полина расхохоталась.

— А ты внимательный.

— Просто на тебя смотрю.

Она замолчала. Улыбка медленно сползла с лица, оставив что-то другое — нежное, уязвимое. Лёха подался вперед, сам не понимая, что делает. Она не отстранилась.

Их губы встретились. Поцелуй был робким, неумелым — оба не знали, как правильно. Но в нем было столько искренности, столько летнего тепла и невысказанных слов, что Лёха потом, лежа ночью в кровати, снова и снова прокручивал этот момент в памяти.

Пахло мятой и вишней. И ещё — её волосами. Травами и летом.

****

На следующий день Лёха проснулся с ощущением, что мир изменился. Солнце светило ярче, небо было синее, даже петух орал как-то особенно торжественно. Он улыбался без причины, чем вызвал подозрительный взгляд деда и понимающую улыбку бабы Вали.

Но вечером, когда он встретил Полину у колодца, она была другой. Тихая, задумчивая. Они пошли к пруду, но она не рисовала. Просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела на темную воду.

— Что случилось? — спросил Лёха.

— Мама звонила. Сказала, что записала меня на подготовительные курсы в училище. Они начинаются с середины августа. Так что... я уеду раньше.

— Насколько раньше?

— Двенадцатого. Автобус в шесть утра.

Лёха посчитал в уме. Оставалось три недели. Всего три недели.

— Понятно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Лёш...

— Да ладно, — он заставил себя улыбнуться. — Три недели — это ж куча времени. Успеем еще и на речку сто раз сходить, и на дискотеку, и... всё успеем.

Полина посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах стояли слезы.

— Ты хороший, Лёш. Очень хороший.

Он обнял её — неуклюже, но крепко. Она уткнулась лицом в его плечо и замерла.

А где-то на краю сознания у Лёхи уже зрело понимание: лето кончится. Она уедет. И мир снова станет обычным — серым, городским, без звёзд и без неё.

Но пока она была здесь. Пока они стояли, обнявшись, у старого пруда, и пахло камышами и нагретой за день водой.

****

Домой он вернулся затемно. У калитки его ждал Крюк. Вид у него был встревоженный.

— Лёх, дело плохо.

— Что еще?

— Бурый. Говорят, с дружками что-то замышляет. Мелкий слышал, как они у магазина шептались. Твое имя называли. И... её тоже.

Внутри у Лёхи всё похолодело.

— Что именно слышал?

— Да толком не разобрал. Что-то про «проучить городского» и про «его рисовальщицу». Лёх, я боюсь.

Лёха сжал кулаки. Про себя он не волновался — справится. Но Полина... Если Бурый решит ей навредить...

— Где он сейчас?

— У себя, наверное. У него дом на отшибе, за старой фермой.

— Завтра схожу. Поговорю.

— Может, не надо? Может, участковому сказать?

— Участковый в райцентре, — мрачно усмехнулся Лёха. — Пока он приедет, уже поздно будет. Я сам.

Крюк хотел что-то возразить, но промолчал. Он знал: если Лёха что-то решил — не отговорить.

— Я с тобой.

— Нет. Один пойду. Ты за Мелким присмотри. И... если что, за Полиной.

— Лёх...

— Всё нормально будет. Я умею разговаривать с такими.

Крюк кивнул и ушел в темноту.

Лёха постоял еще немного у калитки, глядя на звезды. Те самые, которые они с Полиной считали вчера. Пояс Ориона. Большая Медведица. Где-то там, в бескрайней черноте, кружились планеты и галактики, и не было места таким мелким земным проблемам, как злоба одного деревенского гопника.

Но здесь, на земле, эти проблемы были настоящими. И Лёха знал: завтрашний разговор с Бурым может стать решающим. Не только для него. Для всего этого лета.

Он вошел в дом, поднялся в свою комнату и лег на кровать. Дубовые стены молчали, храня вековую мудрость. Лёха закрыл глаза и стал прокручивать в голове приемы, которым учил тренер. Не для драки — для защиты. Для того, чтобы нейтрализовать противника быстро и без лишней крови.

Завтра. Всё решится завтра.

Глава 5. «Дуб и буря»

Лёха проснулся рано. За окном ещё только светало, небо было серым, низким, набухшим дождём. Где-то далеко погромыхивало — первая августовская гроза собиралась с силами. В комнате было душно, пахло пылью и приближающимся дождём.

Он сел на кровати, провёл ладонями по лицу. Спал плохо, всю ночь ворочался, прокручивая в голове предстоящий разговор с Бурым. Не то чтобы он боялся драки — за годы тренировок страх перед физической болью притупился, стал чем-то фоновым, управляемым. Он боялся другого. Что Бурый, загнанный в угол, сделает какую-нибудь глупость. Что пострадает кто-то невиновный. Что Полина окажется втянутой в эту грязь.

Лёха оделся, спустился вниз. Баба Валя уже хлопотала у печки. Дед сидел за столом, пил чай и смотрел в окно на темнеющее небо.

— Гроза будет, — сказал он, не оборачиваясь. — Хорошая. Земле легче станет.

Лёха сел за стол, взял кружку с чаем. Молчал.

Дед повернулся, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты сегодня куда-то собрался?

— Надо. Дела.

— Какие дела у тебя в деревне, Лексей? — в голосе деда не было насмешки. Только спокойное, уверенное знание.

Лёха помолчал, потом сказал:

— С Бурым поговорить. Он опять людей задирает. И про Полину гадости говорит. Надо, чтобы прекратил.

Дед отставил кружку, сложил руки на столе.

— И как ты с ним говорить будешь? Кулаками?

— Если по-другому не поймёт — кулаками.

— Поймёт, — дед покачал головой. — Только не то, что ты хочешь. Он поймёт, что ты сильнее. Что ты его побил. И возненавидит тебя ещё больше. А ненависть, Лексей, она как ржавчина. Ест изнутри. И того, кто ненавидит, и того, кого ненавидят.

— И что делать? — Лёха впервые повысил голос. — Ждать, пока он кого-нибудь покалечит? Пока до Полины доберётся?

— Не ждать, — дед говорил тихо, но веско. — Решать. Только с умом. Сила без ума — что топор без рукояти. Вроде и острый, а не удержишь.

Он встал, подошёл к окну. За окном первые капли дождя застучали по листьям яблонь.

— Мой тебе совет, внук. Не иди к нему один. И не бей первым. Дай ему шанс отступить. Если он его не возьмёт — тогда действуй. Но помни: ты не за себя дерёшься. Ты за тех, кто слабее. А за себя только гордость тешится.

Дед повернулся, посмотрел Лёхе прямо в глаза.

— Ты мужик, Лексей. Настоящий. Я это вижу. Не запачкай себя пустой дракой.

Он хлопнул внука по плечу и вышел из комнаты.

Лёха остался один. Слова деда крутились в голове, мешаясь с шумом дождя за окном.

****

К полудню дождь кончился. Небо очистилось, стало пронзительно-синим, каким бывает только после грозы. Воздух звенел от свежести, пахло мокрой землёй и озоном.

Лёха шёл по раскисшей дороге к старой ферме. На душе было странно — не страх, а какая-то звенящая пустота. Он прокручивал в голове варианты разговора, но понимал: всё пойдёт не по плану. С такими, как Бурый, планы не работают.

Ферма стояла на отшибе, заросшая бурьяном, с проваленной крышей и выбитыми окнами. Местные сюда не ходили — говорили, место нехорошее. Бурый и его дружки облюбовали ферму под свои сходки. Здесь они пили, курили, строили свои мелкие подлые планы.

Лёха подошёл к покосившимся воротам. Внутри, в полумраке бывшего коровника, горел костерок. Вокруг сидели четверо. Бурый — в центре, на старом ящике. Рядом — его вечные прихвостни: двое местных, которых Лёха знал только по кличкам — Шнырь и Костыль, и один незнакомый, постарше, с наглой ухмылкой на небритом лице.

— О, городской! — Бурый поднялся, разминая плечи. — Сам пришёл. А я уж думал, ты за девкиной юбкой прятаться будешь.

— Поговорить надо, — спокойно сказал Лёха, останавливаясь в нескольких шагах.

— Поговорить? — Бурый загоготал. — Слышь, пацаны, он поговорить пришёл! А чё ж без цветов?

Дружки заржали. Незнакомый сплюнул в костёр.

— Я тебе что скажу, городской, — Бурый шагнул вперёд. — Ты меня при людях уронил. Позор на всю деревню. Я такого не прощаю. Так что будешь ты сейчас на коленях стоять и прощения просить. И девка твоя пусть прощения просит. За то, что нос воротит.

Лёха медленно выдохнул. Дед был прав. Этот шанса не возьмёт. Не умеет.

— Не буду, — сказал он тихо. — Ни я, ни она. И тебе не советую продолжать.

— А то что? — Бурый оскалился.

Вместо ответа Лёха просто смотрел на него. Спокойно, без вызова. Как учил тренер: «Перед боем не играй лицом. Противник должен видеть пустоту. Она страшнее злобы».

Бурый, видимо, тоже что-то почувствовал. Его ухмылка дрогнула.

— Кончай с ним, — бросил незнакомый. — Чё ты его слушаешь?

Бурый шагнул вперёд, замахиваясь. Удар был предсказуемый — широкий, неуклюжий, на силу, а не на технику. Лёха ушёл в сторону, пропуская кулак мимо, и коротко, без замаха, ударил в корпус. Бурый охнул, согнулся, но устоял.

Дружки дёрнулись. Шнырь попытался зайти сбоку, но Лёха перехватил его руку, вывернул, отшвырнул в сторону. Костыль замешкался. Незнакомый достал откуда-то обрезок трубы.

— Стоять! — голос раздался от входа.

Все замерли.

В проёме ворот стоял дед. В руках у него было старое охотничье ружьё — двустволка, которую Лёха видел в чулане, но никогда не видел в деле. Дед держал его стволом вниз, но сам вид оружия заставил всех замереть.

— Лексей, — сказал дед спокойно, будто не на разборку пришёл, а за хлебом в магазин. — Домой.

— Дед, я...

— Домой, — повторил он. Потом перевёл взгляд на Бурого. — А ты, парень, слушай сюда. Ещё раз моего внука или девчонку эту тронешь — я тебя не пугать приду. Я тебя, паскуду, так проучу, что до конца жизни заикаться будешь. Понял?

Бурый побледнел. Дед Степаныч в деревне был человеком уважаемым. Про него говорили, что в молодости он был крутого нрава. И сейчас, глядя на старика с ружьём, все четверо понимали: он не шутит.

— Уходим, — бросил дед Лёхе и пошёл к выходу.

Лёха, бросив последний взгляд на Бурого, пошёл за ним.

****

Они шли молча. Дед впереди, Лёха чуть позади. Дождь снова начал накрапывать, мелкий, противный. Ружьё дед нёс на плече, как будто вернулся с охоты.

— Дед, зачем ты...

— Молчи пока, — оборвал его дед. — Дома поговорим.

Дома баба Валя, увидев их, всплеснула руками, но дед только махнул: «Всё хорошо, мать. Чай сделай».

Они сели в беседке. Дождь шумел по виноградным листьям, стекал струйками с крыши. Дед молча набил трубку, закурил.

— Думаешь, я за тобой следил? — спросил он наконец.

Лёха кивнул.

— Следил, — признался дед. — Потому что знал: один пойдёшь. А одному там делать нечего. Их четверо, ты один. Даже если бы ты их всех уложил — что дальше? Они бы затаились, а потом ударили исподтишка. По тебе. По девчонке твоей. По бабке, не дай бог.

Лёха молчал. Крыть было нечем. Дед был прав.

— Ты сильный, Лексей. И смелый. Это хорошо. Но сила и смелость без ума — беда. Не только для тебя. Для всех, кто рядом.

— Я хотел, чтобы он отстал, — тихо сказал Лёха. — От Полины. От пацанов. От всех.

— Хотел, — кивнул дед. — А подумал, что будет, если тебя покалечат? Или если ты его покалечишь, и тебя в милицию заберут? Мать твоя как будет? Бабка? Девчонка эта, Полина, — она себе места не найдёт.

Лёха опустил голову.

— Я не подумал.

— Вот именно. А надо думать. Всегда. Прежде чем кулаками махать, головой поработай. Драка — это последнее дело. Когда уже все слова сказаны и все пути пройдены.

Дед замолчал, затянулся трубкой. Дым смешался с влажным воздухом, поплыл к выходу из беседки.

— Я в твои годы такой же был, — вдруг сказал он. — Горячий. Чуть что — в драку. Думал, так правду доказываю. А потом война началась. И там я понял: кулаками правду не докажешь. Только кровь прольёшь. Свою и чужую.

Лёха поднял глаза. Дед никогда не рассказывал о войне. Вообще никогда.

— Ты воевал?

— Воевал, — коротко ответил дед. — И видел такое, чего тебе, внук, видеть не дай бог. Поэтому и говорю: сила — она для защиты. Для тех, кто сам не может. А для выяснения отношений есть слова. И если человек слов не понимает — это его беда, а не твоя. Ты ему не доктор.

Он встал, выбил трубку.

— Иди, Лексей. Подумай. А с Бурым я сам разберусь. У меня с его отцом ещё свои счёты есть, старые.

И ушёл в дом.

Лёха остался один. Дождь шумел, барабанил по крыше беседки. В голове была каша. Обида на себя, благодарность деду, страх за Полину — всё смешалось.

Он встал и пошёл к соседской калитке.

****

Она была в саду — сидела на старой скамейке под яблоней, закутавшись в лёгкий плед. Увидев Лёху, вскочила.

— Лёш! Я так волновалась! Тётя Зина сказала, что ты к ферме пошёл, а там эти...

— Всё нормально, — он сел рядом, взял её за руку. — Всё хорошо. Дед помог.

— Что случилось?

— Ничего. Поговорили. Больше он не тронет.

Полина смотрела на него недоверчиво. Потом заметила ссадину на скуле — видимо, задел-таки Бурый.

— Ты дрался.

— Немного. Но дед вмешался. С ружьём.

— С ружьём?! — у Полины глаза расширились.

— Пугать только, — успокоил Лёха. — Никого не застрелил.

Она выдохнула, прижалась к его плечу.

— Я испугалась, Лёш. За тебя.

— За меня не надо бояться, — он обнял её. — Я сильный.

— Знаю, — прошептала она. — Но всё равно боюсь.

Они сидели так долго, пока дождь не кончился и не выглянуло солнце. В каплях на листьях яблонь заиграли радуги. Мир снова стал светлым и чистым.

— Знаешь, — сказала вдруг Полина. — Я тут подумала. До моего отъезда две недели. Давай проведём их так, чтобы запомнить на всю жизнь.

— Давай, — улыбнулся Лёха.

И они начали строить планы. Пойти на дальнее озеро, куда никто не ходит. Встретить рассвет на холме за деревней. Съездить в райцентр на ярмарку. Нарисовать вместе одну картину — она будет рисовать, а он — держать кисти и подавать краски.

В этот вечер Лёха впервые за долгое время заснул с лёгким сердцем.

****

Две недели пролетели как один день. Они были наполнены солнцем, смехом, долгими прогулками и тихими вечерами в беседке.

Полина рисовала его портрет — Лёха сидел смирно, хотя ему было трудно усидеть на месте. Получилось не очень похоже, но она сказала, что поймала «выражение». Он не понял, что это значит, но кивнул.

Они ходили на дальнее озеро — и правда красивое, спрятанное в лесу, с прозрачной водой и кувшинками у берега. Купались, хотя вода была уже прохладной, августовской. Полина визжала, когда он брызгался, а потом смеялась, и её смех разносился над водой.

Они встретили рассвет на холме — встали в четыре утра, укутались в пледы и пошли пешком через поле. Небо на востоке сначала порозовело, потом налилось золотом, и наконец край солнца показался над горизонтом. Полина рисовала, Лёха смотрел то на неё, то на восход и думал, что это самый красивый рассвет в его жизни.

Однажды вечером, за день до её отъезда, они сидели в беседке. Баба Валя напекла пирогов, дед принёс мёд с пасеки дяди Пети. Полина была тихая, задумчивая.

— Завтра уезжаю, — сказала она.

— Знаю.

— Лёш... — она посмотрела на него, и в глазах у неё стояли слёзы. — Я не хочу. Но надо.

— Я понимаю, — он сжал её руку. — Тебе надо учиться. Рисовать. У тебя талант.

— А ты? Что будешь делать?

— Одиннадцатый класс. Потом поступать. Может, в военное училище. Может, в физкультурный. Ещё не решил.

— Мы ведь увидимся?

— Конечно, — сказал он. И сам почти поверил.

Она сняла с шеи тонкую нитяную фенечку — синюю с белым, сплетённую из мулине — и повязала ему на запястье.

— Это на память. Чтобы не забыл это лето.

— Я не забуду, — сказал Лёха.

И это была чистая правда.

Глава 6. «Август цвета дуба»

Лёха проснулся затемно. За окном едва брезжил рассвет — серый, туманный, какой бывает только в середине августа, когда лето уже понимает, что проиграло осени, но ещё цепляется за каждый день. В комнате было холодно — впервые за всё лето он почувствовал, что пора доставать одеяло потеплее.

На тумбочке лежала фенечка. Синяя с белым. Он взял её, провёл пальцами по узелкам. Вчера вечером Полина завязала её ему на запястье, и он решил, что снимет только тогда, когда будет совсем невмоготу. Или никогда.

Сегодня она уезжала. Автобус в шесть утра.

Лёха оделся быстро, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить бабу Валю. Но когда спустился вниз, она уже была на кухне — в халате, с заспанными глазами, но с горячим чайником в руках.

— Попей чаю, Лёшенька. Холодно сегодня.

— Спасибо, баб.

Он сел за стол, взял кружку. Чай был с мятой, как она любила заваривать. Пахло домом.

— Провожать пойдёшь? — спросила баба Валя, присаживаясь напротив.

— Пойду.

— Правильно. Хорошая она девушка. Дай Бог ей удачи.

Лёха молча кивнул. В горле стоял ком.

У калитки он столкнулся с дедом. Тот, как обычно, был уже на ногах — в старой телогрейке, с неизменной трубкой в зубах.

— Иди, — сказал он коротко. — Проводи. А потом возвращайся. У нас ещё работы много.

И добавил, чуть мягче:

— Ты это, Лексей. Держись. Первая любовь — она как первый бой. Страшно, больно, а надо.

Лёха кивнул и вышел за калитку.

****

Полина уже ждала у своего дома. Рядом стояла тётя Зина — сухонькая женщина в платке, с покрасневшими глазами. У ног Полины — небольшой чемодан и этюдник.

Увидев Лёху, она улыбнулась — грустно, но светло.

— Привет.

— Привет.

Тётя Зина, понимающе кивнув, отошла в сторонку — дать им попрощаться.

Они пошли по пыльной дороге к остановке. Шли медленно, хотя до автобуса оставалось всего полчаса. Молчали. Все слова, которые можно было сказать, уже были сказаны за эти недели.

Утро было тихим, прозрачным. Туман стелился над полем, скрывая дальние лесополосы. Где-то в деревне залаяла собака. Петух прокричал запоздало — видимо, тоже проспал.

— Я буду писать, — сказала Полина, глядя под ноги.

— Я тоже.

— Только ты не умеешь письма писать, — она слабо улыбнулась.

— Научусь.

Она остановилась, повернулась к нему. В утреннем свете её глаза казались совсем прозрачными, как вода в том дальнем озере.

— Лёш. Я хочу, чтобы ты знал. Это лето... оно было самым лучшим в моей жизни. Правда.

— И в моей, — он сглотнул ком в горле. — Я... я рад, что приехал. Что встретил тебя.

Она шагнула ближе, обняла его. Крепко, отчаянно, как обнимают перед долгой разлукой. Он прижал её к себе, вдыхая запах её волос — травы, лето, что-то ещё, чему нет названия.

— Мы увидимся, — прошептала она ему в плечо. — Обязательно увидимся.

— Обязательно, — повторил он.

Они дошли до остановки. Там уже стояли несколько человек — бабка с корзиной, мужик в кепке, женщина с ребёнком. Автобус, тот самый пыльный ПАЗик, уже показался на дороге.

Полина взяла чемодан, этюдник. Повернулась к Лёхе в последний раз.

— Вот, — она достала из кармана сложенный лист бумаги. — Это тебе. Посмотришь, когда уеду.

Он взял лист, сунул в карман куртки.

Автобус остановился, двери с шипением открылись. Полина шагнула на подножку, обернулась.

— Пока, Лёш.

— Пока.

Двери закрылись. Автобус, чихнув сизым дымом, тронулся и покатил по дороге, поднимая за собой облако пыли.

Лёха стоял и смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Только тогда он достал из кармана сложенный лист и развернул.

Это был рисунок. Тот самый, с пруда — камыши, тёмная вода, золотая дорожка света. Но теперь на берегу, на поваленном стволе ивы, сидели двое. Парень и девушка. Маленькие, почти силуэты, но Лёха сразу узнал их.

Внизу, аккуратным почерком, было написано: «Лучшее лето. П.»

Он аккуратно сложил лист и спрятал обратно в карман. Ближе к сердцу.

****

Домой он шёл медленно, не разбирая дороги. В голове было пусто и звонко, как в опустевшем доме. Утро разгоралось, туман рассеивался, обещая жаркий день. Но Лёхе было холодно.

У калитки его ждал Крюк. Молча протянул руку, они обменялись рукопожатиями.

— Проводил?

— Проводил.

— Ну... бывает. Пойдём на речку? Щука опять пошла, говорят.

— Пойдём, — Лёха кивнул. — Только позже. Сейчас к деду надо.

Дед ждал его у сарая. В руках держал топор.

— Держи, — он протянул его Лёхе. — Дрова колоть будем. На зиму запас делать.

Лёха взял топор, взвесил в руке. Тяжёлый, основательный, как всё в этом доме.

Они работали молча. Дед ставил чурбаки, Лёха бил. Раз, другой, третий. Топор входил в дерево с хрустом, поленья разлетались в стороны. С каждым ударом из Лёхи уходила тоска, уступая место спокойной, размеренной усталости.

Через час он остановился, вытер пот со лба. Дед сидел на чурбане, курил трубку.

— Легче? — спросил он.

— Легче, — признался Лёха.

— Работа — она лечит. И душу, и тело. Запомни это.

Они проработали до обеда. Потом баба Валя позвала есть, и Лёха впервые за день почувствовал голод — настоящий, здоровый, деревенский.

****

Оставшиеся до конца августа дни тянулись странно — то ли быстро, то ли медленно. Лёха много работал с дедом, ходил с Крюком на рыбалку, пару раз сходил на дискотеку, но без прежнего огня. Полины не было, и всё как будто потеряло краски.

Бурый больше не появлялся. Крюк рассказывал, что дед сходил к его отцу, и они о чём-то долго говорили за закрытыми дверями. После этого Бурый притих, а потом и вовсе уехал куда-то к родственникам в соседнюю область.

Лёха иногда доставал рисунок Полины, смотрел на него и вспоминал. Пруд. Закат. Её смех. Запах трав и лета.

Он не писал ей. Не знал, что писать. «Привет, как дела?» — глупо. «Я скучаю» — слишком. «Я люблю тебя» — страшно. Так и не написал ни строчки.

Но фенечку с запястья не снимал.

****

Двадцать восьмого августа, в воскресенье, за ним приехала мать. На стареньком «Москвиче» дяди Коли, соседа по городской площадке.

Мать вышла из машины, обняла Лёху, потом бабу Валю, потом деда. Глаза у неё были уставшие, но счастливые.

— Как ты тут? Не обижал деда с бабкой?

— Помогал, — ответил за него дед. — Хорошо помогал. Мужик растёт.

Мать улыбнулась, и Лёха увидел, как на её глаза навернулись слёзы.

Сборы были недолгими. Сумка, кассеты, плеер, тетради (так и не открытые). И рисунок Полины, бережно уложенный между страниц томика Есенина.

У калитки собрались все. Баба Валя суетилась, совала свёртки с пирожками «на дорогу». Дед стоял молча, опершись на палку — спина в последние дни разболелась сильнее.

— Спасибо за лето, дед, — сказал Лёха, подойдя к нему.

— Тебе спасибо, внук, — дед положил руку ему на плечо. — За помощь. И за то, что пожил с нами. Старикам это важно.

Они обнялись — неуклюже, по-мужски, но крепко.

— Приезжай на будущий год, — сказал дед. — Работы много. И баньку новую поставим.

— Приеду, — пообещал Лёха.

Он сел в машину. Мать завела двигатель. «Москвич» тронулся, и Лёха смотрел в заднее стекло, пока дедов дом, яблоневый сад, беседка и две фигуры у калитки — дед и баба Валя — не скрылись за поворотом.

****

Город встретил его шумом, пылью и серыми панельными домами. В квартире пахло лекарствами — мать, видимо, опять работала на износ. Лёха зашёл в свою комнату, бросил сумку на пол и сел на кровать.

Плакат с Брюсом Ли на стене. Магнитофон «Весна». Стопка кассет. Всё как прежде.

И всё по-другому.

Он достал из сумки томик Есенина, открыл. Рисунок Полины лежал между страниц. Лёха долго смотрел на него, потом аккуратно прикрепил кнопкой к стене, рядом с плакатом.

На запястье — сине-белая фенечка.

За окном шумел город. Где-то далеко играла музыка — из чьего-то открытого окна доносилась песня, та самая: «Тополиный пух, жара, июль...»

Лёха встал, подошёл к окну. Солнце садилось за крышами домов, окрашивая небо в розовый и золотой. Почти как там, в деревне. Только без яблонь и запаха смолы.

Завтра первое сентября. Одиннадцатый класс. Последний год перед взрослой жизнью.

Он не знал, увидит ли Полину снова. Не знал, куда поступит и кем станет. Но знал одно: это лето навсегда останется с ним. Как дубовые стены дедова дома. Как запах трав и первый поцелуй в беседке. Как её смех и её рисунок.

Лёха вздохнул, отошёл от окна и начал собирать портфель на завтра.

Лето кончилось.

Жизнь продолжалась.

Эпилог. Ноябрь.

Снег выпал рано — уже в конце октября замело дворы и улицы. Лёха шёл с тренировки, разгорячённый, несмотря на мороз. Тренер хвалил — говорил, что за лето он стал крепче, увереннее. «Повзрослел», — сказал он, и Лёха усмехнулся про себя. Если бы тренер знал, почему.

У подъезда его ждал Димка Савченко, держал в руках конверт.

— Лёх, тебе письмо. Из райцентра.

Лёха взял конверт. Почерк был аккуратный, с завитушками. Он сразу узнал его.

— Спасибо, Дим.

Он поднялся в квартиру, сел на кухне и осторожно вскрыл конверт. Внутри был лист бумаги и маленький рисунок — зимний пейзаж, заснеженные деревья, а между ними — два силуэта, идущие по тропинке.

Письмо было коротким:

«Лёш, привет. Я поступила. Учусь. Рисую каждый день. Иногда вспоминаю наше лето. Тот пруд и тот закат. Я рада, что мы встретились. Может, увидимся когда-нибудь.

Полина.

P.S. Фенечку не снимай. Она на удачу.»

Лёха перечитал письмо трижды. Потом встал, прошёл в свою комнату и посмотрел на стену. Рисунок с прудом висел на прежнем месте. Рядом он прикрепил новый — зимний пейзаж с двумя силуэтами.

Фенечка на запястье чуть выцвела, но держалась крепко.

Он сел за стол, достал тетрадный лист и ручку. Долго смотрел на чистую страницу, не зная, с чего начать.

Потом написал:

«Полина, привет. Я выбрал дальше куда поступать. В военное училище. Готовлюсь к экзаменам. Помню. Всё помню. И я знаю, мы обязательно встретимся.

Лёха.

P.S. Фенечку не снимаю».

Он запечатал письмо в конверт, надписал адрес — тот, что был на её письме — и отложил до завтра.

За окном падал снег. Крупный, пушистый, совсем не похожий на тот, что был в деревне. Но Лёха смотрел на него и улыбался.

Где-то там, в райцентре, а может, уже в областном городе, жила девушка с прозрачными глазами. Девушка, которая рисовала пруды и закаты. Девушка, которая подарила ему лучшее лето в жизни.

И кто знает, может, их пути ещё пересекутся.

Ведь дубовые стены дедова дома помнили многое. И эта история ещё не закончена.