Любимая Музыка

Глава 1

Иван сидел на скамейке у храма. Нет, в бога он не верил, но места лучше не нашлось. Хотелось подумать. Противное чувство грызло уже давно, но именно сегодня, накануне самого важного дня, стало просто невыносимым. Он даже пропустил репетицию – настолько ему было плохо. Однако сейчас под ласковыми лучами Иван расслабился и даже немного сполз со скамьи. Мысли перемешивались в сладковатом мареве, перед глазами плыли образы.

Ваня стоит перед отцом, держа в руках сломанную скрипку. Тот не ругается, наверняка заметил набухшие от слёз глаза. На вопрос: «что случилось?» Ваня только мотает головой, но, в конце концов, признаётся – после школьного концерта ему подставили подножку, он упал прямо на инструмент.

– Не велика потеря, – говорит отец, – давно пора купить новую.

Но Ваня не хочет новую, он ненавидит музыку! Ваня впервые в жизни кричит на отца:

– Не нужна мне скрипка! Андрей Климов смеётся надо мной! Больше не хочу этим заниматься!

– Андрей Климов ничего не понимает, ему всего одиннадцать лет, – тихо произносит отец, но его голос звучит не слишком уверенно, он явно не ожидал такой реакции от всегда спокойного сына.

Глаза открываются. Каменная громада нависает над Иваном, давит нестерпимой тяжестью, он пытается вдохнуть, и не может. Небо чёрное, однако шпиль храма сияет красным огнём. Бьёт колокол, Иван захлёбывается в ужасе. Над далёким крестом в вышине ослепительными трещинами вспыхивают молнии. Грохот. Нет, не гром. Церковь рушится.

Иван встрепенулся, задышал, стал оглядываться. По ясному небу всё ещё катился раскалённый диск, храм стоял невредимый. Что же это было? Наконец понял – сонный паралич. Ещё раз взглянув на золотой шпиль, Иван быстро зашагал к дому. Ужасная жара, скорей бы дождь.

Этой ночью сон не пришёл к Ивану. Когда зазвенел будильник, он сидел на уже засланной постели и пытался читать. Выходило плохо, мысли витали где-то далеко. Отбросив том Тургенева, он стукнул по трясущимся часам и вышел из комнаты.

Сладкий запах поманил на кухню. Пышный, ещё дымящийся пирог возвышался посередине стола. В животе заурчало.

– Кто это у нас такой ранний? – донёсся из коридора голос матери.

В кухню вошла высокая светловолосая женщина лет сорока. Она обняла Ивана и с нежностью прошептала:

– С Днём Рождения, Ванечка. – Затем добавила, куда громче: – А ну марш умываться!

Иван намочил лицо и вернулся к столу. Пирог исчез, зато теперь на него смотрела полная тарелка овсянки.

– Чтобы до последней ложечки, – погрозила мать пальцем. – Не спорь! Сегодня тебе нужны силы.

Желудок, привыкший к бутербродам, стянулся узлом, но Иван смиренно принялся за скользкую кашу.

– Подумать только, конкурс в день твоего рождения, – ратовала мать, позвякивая посудой, – завтра ты бы не прошёл. На всё воля Всевышнего.

Иван скривился. Виной происходящему был точно не бог, а сорокалетняя вдова, записывающая сына на всевозможные конкурсы.

– Вас по телевизору покажут, помнишь? Ах ты мой музыкант, я тебе новую бабочку купила…

«Мой музыкант» - так она называла отца. Жидкая каша стала в горле, Иван вскочил, чуть не опрокинув стул, практически выбежал из кухни. Собрался так быстро, как только мог, мать и опомниться не успела.

– Опаздываю, – бросил он и, хлопнув дверью, сбежал по лестнице.

Тяжёлая капля разбилась о макушку, над головой висела грязная вата. Но мысль вернуться домой за зонтом даже не возникла.

И всё-таки Иван опоздал. К концу пути разыгралась настоящая буря, загнала его под козырёк автобусной остановки. Ждал долго, но бесноватая стихия не унимала пляску. Пришлось прорываться сквозь злобные струи.

Вымокшего до нитки Ивана тут же отправили в небольшую комнату, набитую суетящимися конкурсантами. Большинство – ещё совсем маленькие дети. Отойдя в тёмный угол, он попытался привести в порядок безнадёжно испорченный костюм. Не успел. В дверях появилась стройная женщина.

– Александр Янович, – прочла она с листа.

Вперёд выступил пухлый малец лет восьми, на нём красовалась тяжёлая золотая цепь поверх пёстрой футболки и крутая кепка с прямым козырьком.

– И… Иван Астахов.

Участников провели за кулисы. Мальчика почти сразу вытолкнули на сцену. Было прекрасно слышно, как он старается:

«БУду-бУду самый мОдный!

Самый мОдный бУду в шкОле! Брряя!»

И всё в таком духе.

Несколько минут показались вечностью. Наконец ударили аплодисменты и судьи вынесли вердикт. Раскрасневшийся рэпер ввалился обратно. Следом выскочила репортёрша, а за ней оператор.

– Блестяще! Ты просто порвал публику! - Они едва поспевали за малышом, тот торопился в мамины объятия.

И тут Иван услышал, своё имя. Пора. Прошёл по узкому коридорчику и оказался на сцене, прожектор ослепил на миг. Жидко захлопали. Ряды кресел уходили высоко вверх, десятки, сотни глаз. Три места у самой сцены подсвечены. Судьи.

Прижав скрипку, Иван зажмурился, досчитал до пяти, повёл смычок. Одинокая, трепетная мелодия скользнула в зал. Он отыскал ноты в старой тетради отца. Начал без чувства, но потом в груди что-то отозвалось. Мокрый костюм, растрёпанные волосы, всё стало мелким и неважным. Была лишь музыка, любимая музыка. Приближаясь к вершине, Иван распахнул глаза, разглядел лица. И руки внезапно дрогнули. Скука, непонимание. Один из судей пялился в телефон.

Нет, Иван не маленький рэпер, он не удивит и не развеселит. К чёрту их! К чёрту публику, к чёрту судей. Даже мать, даже отца… Теперь вместо смычка он сжимал нож. Скрипка завыла чудовищем. Судьи повскакивали. А Иван резал и резал. Глядя в искажённое лицо толпы, он испытывал наслаждение, грязное и очищающее. Опомнившиеся зрители затыкали уши.

Иван театрально поклонился и ушёл со сцены. Свобода. Больше никакой музыки. Никогда.

На следующий день в новостях показали конкурс. Про Ивана говорили даже дольше, чем про победителя. Один из судей, именно тот, что таращился в телефон, дал интервью. Он пророчил Ивану большое будущее.