Лузерская лирическая

О любви

Не удалась, увы, попытка жить,

Не тот разбег, не то судьбы сплетенье.

Всё чаще хочется завыть

На круг луны ежевечерний.

Подняв глаза, уставшие от книг,

Открыв сомненьями наполненную душу.

О том, что не сумел и не достиг,

О том, что никому уже не нужен.

О том, как быстро рухнули мечты,

И, кажется, недалеко от тризны.

Схватить удачу мне, увы,

Не суждено для этой жизни.

В последние годы зима словно взбеленилась. В далёком прошлом оставив обычные и привычные для всех мотивы, теперь она постоянно пытается преподнести сюрпризы. И вместо ожидаемого и предсказанного синоптиками лёгкого морозца вдруг одаривает нас ледяным дождём, отчего все окрестности покрываются непробиваемой коркой. А затем на эту корку выпадает лёгкий пушистый снежок, которому совсем не рады. Потому что нога скользит и непонятно – где там под свежим покровом тот «голый» лёд, за который ничем не зацепишься, а куда можно вставать безбоязненно.

А в первые январские дни пришли оттепели. Спустились они непонятно откуда, гоня прочь колючие морозы, которые, казалось, уже прочно и надолго установились в наших краях. И вот уже с разогретых ярким солнышком металлических и шиферных крыш через нависающие сосульки летят крупные и тяжёлые капли воды. Стукаясь о залитые бетоном ещё прошлым летом придомовые отмостки, они разбиваются на десятки брызг и орошают слегка размягчившийся снег.

Это днём. К вечеру же небо сгущается, распухает и свинцивеет, и, наконец, рвётся, разродившись обильными снегопадами.

Последние-то как раз и напрягают более всего.

Мало того, что из-за них давление постоянно скачет яко конь ретивый... И вовсе не атмосферное, а кровяное артериальное. Так ещё все эти продукты осадочных явлений на жопе сидеть, что называется, не позволяют. Хочешь ты того или не хочешь, а бери лопату да беги вприпрыжку чистить, пока совсем не занесло.

Потому как в минувшие двое суток «с верхов» сыпало почти без перерыва. Словно где-то там, высоко-высоко на небе, специально всё это накопили, чтобы разом «вывалить» на определённую местность.

И вывалили. Да так нещадно, что лично мне каждый вечер по три раза приходилось к гаражу выходить – откидывать по бокам всё навалившее.

И даже не для того откидывал, чтобы проезд для авто расчистить – с некоторых пор нет у нас в гараже машины, ещё недавно две стояли, а ныне ни одной. Чтобы себе и жене сколь-нибудь подходящий проход обеспечить. Ведь гараж к домику вплотную примыкает, единой кирпичной кладкой. Где гаражные ворота – там и вход с дверью, в створку ворот врезанный.

И для гостей возможных почистить надо, если вдруг таковые появятся. Совершенно неожиданно и без всякого приглашения. На рейсовом автобусе, либо на электричке.

Если же на машине легковой надумают – так пусть не суются даже. В том смысле, что я им не нанимался лопатить дополнительные снежные тонны-центнеры, дабы место для стоянки освободить.

Так что, если так уж «приспичило» хоромы наши посетить, то разгребайте сами. Но главное, сами ищите куда оттаскивать. Без вас с обеих сторон от гаража выросли эвересты высоченные. И это при том, что сверху всё сыпет и сыпет не переставая. И уже через час-другой с немалыми усилиями очищенную дорожку вновь чистить приходится.

Да и у соседей наших то же самое.

Да и по всему посёлку нашему такая же хрень…

А не очистишь если, поленишься, то в любой момент опять морозцем прихватит – и тогда потом долго будешь выбираться из замурованных катакомб.

- Доброе утро! Опять снежку поднакидало, - это Викентий, сосед из дома напротив, поприветствовал меня.

Ну как, сосед… Он только на выходные сюда приезжает с женой – тёщу проведать, что здесь постоянно живёт с недавних пор, ну и отдохнуть заодно от городской суетливой жизни. А ещё трое взрослых сыновей, двое с жёнами и детьми, а один в одиночестве из-за недавнего развода, почти каждую субботу подкатывают на «крутых» машинах – сплошь иномарки-внедорожники.

Едут с удовольствием, благо не далеко. Совсем рядышком с областным центром наш посёлок, и двух километров не будет. Но атмосфера уже совсем не городская – и лес тут, и луга, и река рядом. Детям так просто раздолье. И взрослым есть куда прогуляться. Зимой, на лыжах, или на снегоходах. Летом – на пляж или на рыбалку. Осенью – за грибами. Для горожан – сплошное развлечение.

А чтобы всем комфортно здесь отдыхалось, соседи всем скопом, от мала до велика, больше трёх лет «повпахивали» на обустройстве поначалу обычного деревенского на вид домика – бревенчатого, причём с подгнившими нижними венцами и требующим ремонта фундаментом.

Купили его у одинокой старушки, совсем уже дряхлой, которой, наверное, девяносто а то и все сто исполнилось. Точно не знаю, в паспорт не заглядывал и, тем более, вопросов не задавал, но по её виду очень даже похоже на то было.

Самостоятельно она уже ничего делать не могла – соцработники местные что-то из продуктов приносили, окна мыли накануне пасхи, да скорую вызывали беспрестанно… Вот и решилась, в конце концов, видимо из-за полной немощи своей, переехать к дочке, живущей где-то то ли в Пермском крае, то ли под Екатеринбургом, то ли ещё где, но явно очень далеко. А новые хозяева после её благополучного отъезда, постепенно превратили её старенькое жилище в настоящий теремок.

Первым делом тракторными домкратами, по два на каждый угол, подняли всю клеть и под неё подвели бетонно-кирпичные столбы для крепости. Заодно и домик выровняли, а то он немного покосившийся стоял. После этого двускатную крышу разобрали. Совсем – тем более, ей всё равно капитальный ремонт требовался. Переделали обычный двускат в шатровую мансарду. Не сами, конечно. Наняли бригаду специалистов-кровельщиков.

Впрочем, и самим порядочно побегать пришлось. И понервничать вдобавок…

Особенно когда в распахнутый всем ветрам и дождям дом незапланированно хлынул июльский обильный ливень. А потом ещё один, и ещё… Хорошо помню – в окошко не раз наблюдал, как они по недоделанной крыше бегали, лихорадочно натягивая рвущуюся под порывистым ветром полиэтиленовую пленку.

Но когда, наконец, пережили и это нелёгкое испытание, то уже самостоятельно, без нанятых помощников, начали обустраивать новые комнаты на втором этаже. В конечном итоге каждому из трёх сыновей по отдельной досталось, чтобы они, значит, там с жёнами могли ночевать. И для детей (в смысле – Викентьевых внуков) предусмотрели комнатки – целых две. То есть девчонкам – свои, и мальчишкам – свои. Всё, как и положено.

Так что теперь нам, мне и жене моей, только завидовать остаётся.

Хотя…

Завидовать – это не для меня… Для меня такого чувства как зависть не существует вовсе. Зачем всё это, если я люблю жить просто, без затей, не обращая никакого внимания на успехи или неудачи других, либо радуясь за других, если понимаю, что они заслужили этот свой успех. Но ни в коем случае ни с кем не вступая в кухонные пересуды по поводу и без, касательно соседей прочих знакомых. Тем более, если это касается некого предмета «зависти и вожделения». И вообще… Все эти новомодные бытовые «навороты», которые якобы улучшают комфорт, воспринимаю не иначе, как навязанный тренд, и… как бы это менее оскорбительно выразиться – независимо от моего желания сформированную часть бытия. С которой мне приходится мириться.

Да, именно так. Не наслаждаться, а именно мириться.

И вообще, я так считаю: проще надо жить, без наворотов. Чтобы и тебе сносно было, чтобы всё, для жизни необходимое, в доме присутствовало, но при этом никто не должен тебе завидовать.

Не люблю хвастаться личным богатством и прочими заметно выделяющими тебя из общей серой массы свойствами. Когда-то, каюсь, был к тому привержен, как, наверное, многие, кто пытается выпятить перед другими свой успех, особенно в молодые годы. Так сказать, выпендриться перед недавними одноклассниками. Мол, я не лох, я – лидер и т.д. Потом – повзрослел и поумнел. Точнее – помудрел. И, впитав мудрость, скинул с себя сей «ненужный груз».

И вот сейчас во всём пытаюсь отделить полезное и необходимое от наносного. Так, по моему мнению, как это я вот сейчас, в теперешнем своём состоянии, себе представляю: «нет особенной разницы – в душе ты помоешься, в супер-современной VIP-кабинке, или просто поплескаешь на себя из тазика ковшиком в собственной баньке. Да в баньке даже приятнее будет, и значительно полезнее. Особенно – если хорошенько её протопить, да с умом, веничком березовым или дубовым с примесью полыни пропариться. И настоящее удовольствие от этого получишь, и хороший заряд бодрости. Причём нет необходимости подводить эксклюзивные и потому непомерно дорогие трубы к помывочной и для парной устанавливать особенные тэны.

Это к примеру…

В определённой частности…

И вообще – постепенно и прочно – я стал сторонником минимализма, который меня вполне устраивает.

Меня. Но не мою жену.

Вот ей-то как раз комфорт подавай. И чем больше – тем лучше. И часто злится она на нашу не обустроенность. Про ту же соседскую мансарду с прочими видоизменениями порою тыкает: «Посмотри только, как у соседей хорошо стало. А ведь был когда-то такой же домик старенький, как и у нас!».

Ну, что ей на это можно ответить? Прежде всего – а зачем нам такая вот мансарда? Мы ведь не толпою собираемся – вдвоём живём, и лишние квадратные метры нам только в тягость. Одна уборка по субботам чего стоит, а ещё за каждый дополнительный квадрат налоги платить нужно. И как обидно, ну сама признай, платить, понимая при этом, что эти квадраты пустовать будут?

Тех гостей, которых где-то нужно на ночь укладывать, мы как-то и не ждём вовсе, а если кто и приедет – так ненадолго, на пару-тройку часов – «чайку попить». А самим нам, просто так, прикола ради, то и дело переходить из комнаты в комнату, наверное, как-то глупо.

Честно признаться, мы оба не больно-то общительны. Особенно я… Да и за женой особой тяги к гостям не замечал. Конечно же, когданенадолго к нам (ключевое слово – НЕНАДОЛГО) приезжают приятные для нас люди, мы безмерно рады таким гостям, и готовы оказать им самый радушный приём. Но таковых по пальцам одной руки можно пересчитать.

Зачастую как снег на голову «падают» совершенно другие. Которые многомудрыми мыслями своими готовы весь мозг вынести. И после их внезапного приезда (а они почти всегда приезжают внезапно) ты всегда мечтаешь лишь об одном – поскорее бы они уехали и более никогда не приезжали. И вот в этом смысле очень даже хорошо, что в нашем доме нет мансарды. А то бы, наверняка, в ней кто-нибудь из таких «дорогих» гостей захотел бы остаться на ночку-другую. Вот было бы счастья полный дом!

Ну да Бог с ней, с мансардой. Со временем по поводу её постройки и последующего обустройства в ней красивых и удобных комнат с прямыми стенами и идеально ровными полами (как у соседей) любимая жена вроде как успокоилась.

Но тут, как говорится, свято место пусто не бывает. Почти сразу после этого пошли претензии по другим поводам. Сперва зачем-то захотелось ей дополнительный замочек в гаражную дверь врезать. Мало что-ли одного? Говорит, для безопасности, чтобы, дескать, воры не проникли.

Да какие воры? Что у нас брать? Из самого ценного только холодильник. Но его-то как раз просто так не утащишь. А ложки с вилками и чашки-тарелки с трещинками никто брать не будет…

Потом пошли упрёки, что поскрипывают половицы в спальне и на кухне – а это её сильно раздражает.

Я прошёлся, потоптался. Ну да, есть такое дело.

Но скрип небольшой, его, по большому счёту, и перетерпеть можно.

Неудобство, конечно… Согласен. Но оно несоизмеримо с предстоящим бедламом, если придётся вскрывать полы, одновременно «ломая» недавно сделанный ремонт стен и установленную встроенную мебель.

Ещё говорит – но я этого почему-то не замечаю – из унитаза «воняет нестерпимо». Нюхаю, едва ли ни в сам унитаз нос отпускаю – ничего.

Но она всё равно права в своих претензиях, а я кругом виноват… И должен ну прямо немедленно, не мешкая и не переча, все претензии и запросы устранить. Даже несмотря на то, что для удовлетворения скопом всех её «прихотей» необходимо начисто снести старый дом и построить на его месте новый, в котором изначально всё предусмотреть – «по уму» и по лучшим стандартам.

Но для этого, кроме денег и зашкаливающего желания перемен, нужно иметь ещё и здоровье непомерное. А где его взять, здоровье это?

Потратил я здоровьишко на свои предыдущие «жизни». Изрядно потратил, а сейчас вот прозябаю с тем, что осталось. Поэтому после каждого запроса не бегу выполнять его сломя голову, а оттягиваю сие предприятие насколько это возможно. Авось само собою рассосётся. Глядишь, через какое-то время жена свою очередную прихоть позабудет или захочет чего-то нового.

Но вы только ненароком не подумайте, что по причине своей природной лености, я вовсе наплевал на нужды своей «второй половинки». Так сказать – отмахнулся и думать забыл о её забросах и вопросах.

Вовсе нет. Жену свою я люблю искренне и, как умею, нежно. И ни на кого другого милую Катюшу не променяю.

Да и хватит уж менять. Плавали – знаем…

Первый раз я женился вскоре после возвращения из армии. Главным образом потому – что так положено было…

И после этой фразы, наверное, следует объясниться.

…Начнём с того, что среди прочих существует такая наука – Нумерология. «Истые» учёные, как правило, её не признают и называют ложной и «непотребной». Впрочем, не в этом суть.

Наука она или лженаука, всё равно обладает немалым багажом знаний и постулатов. Верить им или не клеймить категорически – это кому как нравится. И каждый, кто к ней прикоснулся, поступает по своему. Так сказать, в меру своей испорченности.

У меня этот интерес случился в запойно-лирический период, когда я в очередной раз развёлся, и после развода задумал хорошенько покопаться в себе. Купил множество «умных» книжек по психологии и медицине, новомодной на тот момент магии и разного рода околооккультной «мишуры».

Что-то из купленного немедленно и старательно прочитал, что-то, даже не открыв, выбросил в мусорку, из чего-то одолел лишь начальные страницы.

За живое задела лишь небольшая книжица, рассказывающая о тайнах нумерологии. Каково название её и кто автор, я уже и забыл, но содержание сей брошюрки поразило и заставило задуматься. Она неожиданно открыла мне истины, вокруг которых я крутился и которые не понимал, и расставила пусть не все, но многие точки над i…

Наверное, поэтому я и поверил. И проникся…

В частности, одним из фундаментальных для этой науки правилом так называемых восходящей-нисходящей линий магического квадрата. Тех самых линий, что показывают заложенные в человеке «от рождения» стремления к плотскому и культурному. Обе эти линии у меня оказались равновеликими, однако при этом выражены довольно-таки слабо, словно и без того и без другого я могу вполне обойтись.

Или – наоборот – обойтись не могу, но способностями к тому, увы, не обладаю.

А ещё есть такая линия, которая отвечает за стремление человека к семейной жизни, и у меня она соответствует такому значению:

«Я прекрасно понимаю, что необходимо создать семью, но всё время сомневаюсь, а нужно ли это делать?».

Да… это именно про меня. Словно с натуры списано!

И, наверное, именно согласно этих линий и прочих нумерологических факторов, я, после многочисленных «воздыханий» со стороны родителей о «моей неустроенности» и «когда же мы внуков увидим» постепенно начал подыскивать для себя подходящую жену.

Именно – «подыскивать», потому что такое понятие как «любовь» меня на то время мало интересовало. Да что там – не интересовало вовсе. Вся эта романтическая дребедень, которая заставляет сходить с ума не только романтично настроенных девчонок, но и иных представителей мужского пола, казалась мне «сплошным фарсом и какой-то непонятной игрой».

И вообще, я в то время более о карьере думал. О том, как устроить свой счастливый и удачный рост по должностной лестнице. И не просто рост, а головокружительный взлёт. Бывают же такие настроения у неопытно-молодых и при этом непомерно амбициозных личностей. Тем более, что даже что-то получалось…

До армейской службы я два года работал в редакции районной газеты, куда пришёл буквально через несколько дней после окончания школы.

Ну, если уж совсем точно, не просто так пришёл. Главный редактор газеты Валерий Дмитриевич вместе с моим отцом как депутаты райсовета частенько общались, и разговор как-то зашёл о детях. Валерий Дмитриевич похвастался, что его сын «Москву покорять» собрался, в МГУ поступать, а мой отец посетовал на меня, что не знает «на что сгодиться могу». К труду крестьянскому не склонен, хотя мы в то время уже в деревне жили – «всё стихи пишет да книжки читает».

Тогда-то редактор и предложил:

- Пусть ко мне придёт. Подумаем – куда определить.

Я и пришёл. Так, мол, и так – разговор был…

Посмотрел на меня Валерий Дмитриевич и предложил определить в топографию на вакантное место наборщика, мол, в такие молодые годы начинать с работы со шрифтами вовсе не зазорно, а очень даже почётно. Но я категорически отказался:

- В типографию не пойду, хочу быть журналистом!

Главред на это тут же выдал:

- Ну, мил-дорогой, чтобы стать журналистом, нужно высшее образование получить и склонность к этому иметь.

- Склонность есть – сами увидите, а высшее образование обязательно получу. Хочу заочно поступать. Пока только не знаю – куда лучше по профилю, - я был непреклонен и ни за какие посулы не хотел менять своего решения.

Что же касается обучения, то да – не было в то время в городе Горьком (будущем Нижнем Новгороде) факультета журналистики. Все, кто хотел получить эту профессию, шли либо в педагогический институт, на учителя русского языка и литературы, либо – на филологический факультет местного госуниверситета. Можно было ещё попробовать в Московский или Казанский университеты поступить, но конкурсы там такие, что лучше даже не пытаться. Даже если ты был круглым отличником в своей деревенской школе.

Но я даже отличником никогда не был, принципиально пребывая в «четвёрочниках», дабы лишний раз не выделяться. Ну да это к делу не относится.

- Ну, хорошо, – сказал редактор, что-то всё-таки ему во мне понравилось, возможно, зачатки наглости, необходимые в газетном ремесле. – Давай, поступим таким образом. Ты походи пока пару недель в редакцию просто так, чтобы присмотреться, понять, что здесь происходит, как здесь люди работают и что делают. И если тебе самому быстро всё это не надоест, то в конце июля у нас Татьяна Сергеевна на пенсию уходит. Так что, возможно, и для тебя найдется вакансия. Если только, повторяю, сам не передумаешь… Согласен?

- Конечно!

- Ну и хорошо… А то, может, всё-таки в типографию?

- Нет, в типографию не пойду.

- Ладно. Так тому и быть… И, если хочешь, могу прямо сейчас тебя с коллективом познакомить.

- Хочу!

- Тогда пойдём.

Уже скоро, неожиданно для всех, в том числе и для меня самого, выяснилось, что я умею неплохо писать статьи, заметки и даже очерки. Не хуже, чем сотрудники редакции с многолетним стажем. Это быстро заметили и сомнения – стоит ли меня брать на работу – рассеялись сами собой…

А позднее, это когда я вернулся в редакцию после двухлетней службы в армии, меня уже с нетерпением ждали.

Дело в том, что за время моего отсутствия ушла ещё одна сотрудница пенсионного возраста и пишущий штык-перо, к тому же с опытом работы, был как нельзя кстати. Более того, так удачно совпало, что Сергей Иванович, мой доармейский наставник, занимавший должность ответственного секретаря, горел нестерпимым желанием обучить меня этому мастерству.

Объяснялось такое желание просто. Он получил заманчивое приглашение перейти в областную газету и свалить, наконец-то, из порядком опостылевшего ему отдалённого от цивилизации райцентра. И давно бы уже уехал, вот только главред Валерий Дмитриевич поставил непременное условие – сдай как следует дела, обучи себе смену, и только после этого проваливай на все четыре стороны.

А кого учить? Все, коллектив редакции составляющие, поголовно почти пенсионеры и обучаться не желают, или не способны в силу возрастных, так сказать, факторов.

И вот тут я прямо в военной форме заявился…

- Ты совсем или на побывку? – тут же взял меня в оборот Сергей Иванович.

- Отслужил… Ведь уже два года прошло.

- Да? Даже как-то не заметил. А на работу когда?

- Ну… Хотелось бы немножко отдохнуть…

- Да ладно тебе. Домой вернулся – это уже отдых. Дом это тебе не армия – никаких ночных подъёмов с марш-броском, никакого дневальства и маршировок по плацу. Ну и к тому же… Ты, понимаешь? Возможность у тебя сейчас есть. Хорошая возможность новую должность сразу получить. Хватит уже тебе в корреспондентах бегать. Перерос. Пора и в начальники.

И ведь было от чего задуматься…

Согласившись стать ответственным секретарём, я почти автоматически поднимался от предыдущего уровня даже не на две – на три ступеньки вверх. В штатном расписании районной газеты «ответсек» после главного редактора и заместителя главреда считался третьим человеком. Ну и зарплата, соответственно, была третья.

Короче, я согласился. А кто бы не согласился?

И уже через два дня, поменяв парадный воинский китель на пиджак, который после службы почему-то стал немного великоват, с немалым воодушевлением вышел осваивать новое дело.

Что же касается обещанного родителям «решения вопроса обзаведения семьёй», то и это не осталось забытым. Но, видимо по природе всё той же лености своей, подыскивать будущую жену стал исключительно из того, что было рядом.

И уже скоро нашёл подходящий вариант. По соседству, в той же деревне, где жили родители, даже буквально через несколько домов от них.

Звали её Татьяна – сразу ассоциации приходят на ум «…итак звалась она Татьяна» – и была она младше меня на три года. Как говорится, самый подходящий возраст.

К тому же, это для меня было существенным плюсом, сразу заметил, что, несмотря на уже приближающееся двадцатилетие, ни с кем из противоположного пола она особо не общалась, тем более, не встречалась для интимного времяпрепровождения, да и характера была весьма робкого. Это в отличие от более «развитой» восемнадцатилетней сестрёнки, у которой накопилось, наверное, с десяток ухажёров. Да и замуж она, похоже, уже была не прочь, вот только старшая сестра ей мешала – не гоже младшей поперёд старшей браком сочетаться.

Так что потенциально всё хорошо выстраивалось. Я – жених готово-зрелый, в армии отслуживший, она – свободна, ни у кого отбивать не придётся, да и родители её против не будут, а уж сестрёнка – прямо счастьем покроется.

И, обдумав всё это, решил, что пришла пора действовать.

Случилось так – в нашем сельском клубе выступал гастролирующий конферансье московской эстрады. Помнится, Болибок была его фамилия, имя вот не упомню, кажется – Геннадий, а может и Георгий. Впрочем, это не существенно. Для сельской глубинки конца восьмидесятых приезд любого пусть малоизвестного, но москвича с приставкой на афише «известный артист» было немалым событием. И потому в сельский клуб, что называется, пришли все, в том числе и Татьяна.

Что он, этот Болибок, «конферансировал» на дощатой и немного скрипучей сцене, как-то даже не запомнилось. Возможно, потому, что другим голова была забита.

Когда Татьяна направилась в сторону своего дома, я как бы невзначай предложил её проводить. Мол, темно уже в октябрьские восемь вечера, а фонарей на столбах здесь, увы, не предусмотрено. Она не стала возражать – всё-равно по пути. Мы же соседи.

- Как тебе? Понравился артист? – спросил, чтобы как-то завязать разговор. И тут же почувствовал, как в лицо от волнения ударила кровь.

Она пожала плечами:

- Да как-то так…

- Мне, кстати, тоже, - согласился я.

И замолчал, не зная, о чём говорить дальше.

Такой вот я – не умею разговоры вести, тем более болтать без перерыва о том о сём. Тем более с противоположным полом.

Не обучен. Да, собственно говоря, никогда к этому и не стремился особенно.

Поэтому безо всякого перехода выпалил:

- Таня, давно хотел тебе сказать… Я давно к тебе присматриваюсь… Ой нет! Не то я хотел сказать... Короче – ты мне очень нравишься... Выходи за меня замуж!

Вот так! Многотонными «аргументами».

И прямо на ничем не защищённую голову.

Если сказать, что она была ошарашена этим моим признанием, наверное, ничего не сказать. Остановилась и сквозь окружавшую нас темноту посмотрела мне прямо в лицо – не разыгрываю ли её.

Убедившись, что нет, негромко проговорила:

- Я подумаю.

Дальше до её дома шли молча.

…А уже следующим вечером, когда я возвращался с работы, проходя мимо её дома, увидел Таню на крыльце.

Она махнула мне рукой и проговорила:

- Зайди, пожалуйста, папа с мамой хотят с тобой поговорить!

Встретили меня радушно, с будущим тестем для начала выпили пива с воблой, после чего будущая тёща поставила на стол свежеиспечённые пироги с мясом, предложила вина, но я отказался, сославшись, что завтра на работу. Немного поговорили о будущем, но без особых расспросов. Во-первых, по-соседски обо мне они и так почти всё знали. Во-вторых – впереди ещё много возможностей всё разузнать.

Короче, в тот вечер, дойдя уже до своих родителей, я известил их, чтобы на субботу собирались в гости – невесту пропивать. Есть в деревнях такая традиция, которая в кругах великосветских обычно именуется помолвкой.

Ну а дальше начались хлопоты по поиску легковых машин для свадебного кортежа, непременно чтобы была хотя бы одна «Волга» (на тот момент – лучший отечественный автомобиль, а про иномарки на наших улицах тогда ещё даже не слышали). Не меньшими проблемой стали поиски разнообразных продуктов для свадебного стола, а также покупка колец, платья и прочих необходимых атрибутов.

И тут уж я постарался максимально использовать свои возможности, которые у меня – сотрудника районной газеты и члена бюро райкома комсомола – уже появились. И даже Ивана Ильича Смирнова использовал, с которым был хорошо знаком по комсомольским делам, и которого буквально за пару месяцев до того назначили председателем местного райпо, то есть райпотребсоюза. Для советского времени – должность великая, ведь теперь почти что все магазины района под его подчинением.

Всё, кажется, предусмотрели. Но в день свадьбы вдруг случился не просто дождик – настоящий ливень, так что в один из моментов «большой программы» пришлось невесту нести на руках через лужу.

Тогда ещё я это мог себе позволить. Был здоров и достаточно силён. И потом не раз вспоминал это занятное «приключение».

Потом была свадьба в единственном ресторане нашего райцентра, который, если по правде говорить, рестораном как таковым и не был. Так себе – столовка среднего пошиба с отвратным набором блюд. Но по субботне-воскресным вечерам, или по мероприятиям «особого» пошиба всё менялось удивительным образом. На столах появлялась довольно-таки вкусная еда, словно временно повара меняли, нанимая другого, по чисто вымытому и гораздо более освещённому залу начинали вальсировать официантки в белых передниках и даже играла приятная музыка из спрятанного где-то магнитофона.

Короче, свадьба удалась…

И всё там было. Как это и положено…

…И поздравления с нескончаемым «горько».

…И перепившиеся до блевотины родственники с обеих сторон.

…И тосты, и подарки, лучшим из которых стала служебная квартира, которую мне предоставила моя любимая работа.

…И даже драка в туалете, причём удивительным образом учинили её два охламона, которых ни одна из сторон своими родственниками или знакомыми не признала. Откуда они появились на нашей свадьбе – так и осталось загадкой.

И, кажется, всё было хорошо…

По крайней мере – в самом начале…

Первую брачную ночь мы провели в теперь уже нашей квартире, о которой я, если честно, уже знал заранее, задолго до свадьбы, и даже позаботился купить новую кровать, установив её посреди комнаты.

Другой мебели не было, но это не смущало. Тем более, кровать на тот момент была самым главным – другого интерьера на эту ночь нам и не требовалось. А всё остальное будет. Непременно будет!

Вот только удачи в совместной нашей жизни с молодой женой хватило ненадолго – на два с небольшим года.

Сначала мы притирались друг к другу. В новинку казалось то необычное состояние, в которое мы оба вдруг перешли из домов родительских в моё, пусть и служебное, но всё-таки отдельное жилище. Сделали небольшой ремонт, что-то из мебели прикупили, что-то перевезли из подаренного.

Но главное – каждый вечер «утопали в поцелуях», отчего скоро случилась у Тани задержка.

И душа возликовала, предчувствуя скорое отцовство. То есть теперь-то всё будет «как у людей».

Вот только беременность оказалась недолгой... На одиннадцатой неделе случилось обильное кровотечение и, хотя скорая прибыла довольно быстро, в больнице Тане ничем помочь не смогли.

Домой она вернулась на третий день.

Хмурая и вся на нервах.

Понимая её состояние, я сделал несколько попыток обнять, утешить любимую, но она со словами «Не надо!» отбрасывала мои руки. И смотрела на меня так, словно это я во всём виноват.

А когда через пару часов «в гости проведать» приехала тёща, наконец, понял – в чём тут дело.

Тёща, Лидия Никандровна, чуть ли не с порога принялась меня упрекать. Сначала негромко, потом чуть ли не до крика. Довёл, мол, доченьку до беды. В том смысле, что ей в таком состоянии беречься надо было, а я, такой-сякой, её работать по дому заставлял. Тяжёлого, к примеру, ей таскать и вовсе нельзя – и вообще…

И я от такого напора даже опешил, совершенно не понимая, про какое это «тяжёлое» она говорит, и что это за хозяйственная работа такая, выполнять которую я постоянно заставлял жену.

Никто ничего такого «тяжёлого» она не перетаскивала и не поднимала. По крайней мере, дома. Если только на своей работе – в швейном ателье – она что-то там подняла? Но я-то тут причём?

Впрочем, даже оправдываться было бесполезно...

Никого, кроме себя, Лидия Никандровна не слышала, да и слышать не хотела. Ей обязательно нужен был виноватый, и этим «во всём виноватым» она, конечно же, сразу определила меня.

Да и дочка, похоже, тоже.

А что уж там случилось между ними на самом деле, как они договорились против меня и почему, я так никогда и не узнал.

Да собственно и не пытался допытаться до истины.

Пожалуй, именно с этого момента, это если вести хронологию событий, между мною и Таней образовалась некая трещинка, сначала совсем маленькая, для окружающих почти незаметная, но которая постепенно расширялась и углублялась, пока не достигла размеров пропасти.

Да…

Именно тогда всё это и началось?

То самое, что, в конце концов, окончательно и бесповоротно разрушило семейную нашу жизнь…

Сначала я начал замечать растущую отстранённость Тани от меня и от нашего дома. Она стала приходить с работы гораздо позднее, чем было раньше, и зачастую по вечерам уходила то к одной подруге, то к другой – так говорила. Ну а более всего меня поражало неожиданно возникшее равнодушие к переустройству и обустройству нашей квартиры, о чём она ещё недавно так мечтала.

Поначалу она всегда искренне радовалась каждой покупке – будь то обеденный стол или полка для книг, пальто или сапоги, и искренне огорчалась, если что-то не получалось купить.

Помнится, подавленно сообщил как-то Тане, что по решению нашего редакционно-типографского месткома трёхстворчатый шкаф, который мне полагался по определённой заранее очереди, в этом году достанется нашему фотографу Гене Михалёву. Потому как у него второй ребенок родился и это внеочередное право на покупку будет ему подарком от всего нашего коллектива.

По сути же – именно от меня тот подарок. Потому что в этой ситуации оказываюсь крайним именно я…

Просто время было такое – и деньги вроде бы есть, и желание приобрести хорошую дефицитную вещь. Но за просто так ничего не купишь, даже порою самое необходимое, вроде шкафа трёхстворчатого. Обычного, в соседнем городе сделанного, а о заграничном и вычурном не мечтали даже.

И это самое простое иной раз покупали только по решению профкома или месткома, так сказать за выдающиеся заслуги перед организацией. В лучшем случае по очереди, что устанавливалась на несколько лет вперёд, в которой меня как раз и подвинули.

Короче говоря, делая это объявление, я основательно предполагал, что Таня сильно расстроится и даже накричит на меня за мою «ненастойчивость и мягкотелость» и прочие «несвойственные настоящему мужчине» качества.

А она:

- Ну ладно, в следующем году возьмём!

Спокойно так и безо всякой обиды. Словно и не она вовсе об этом шкафе мечтала, и не она долго выбирала в квартире место, где он будет стоять.

«Нет, явно что-то не то с ней твориться», - подумал я.

И, дабы прогнать зародившиеся сомнения, уже вечером решил проследить – что за подруги такие, к которым она повадилась ходить.

Если честно, мне было весьма неловко, немножечко стыдно и даже как-то противно осознавать, что занимаюсь таким делом – тайком слежу за любимым человеком, шпионю, грубо говоря. Но я, несмотря на эту «неловкость», всё же продолжал перебегать от угла одного дома к углу другого, скрываясь и отворачиваясь, чтобы не быть обнаруженным. и разоблачённым в своём шпионстве.

Однако все неудобства и неловкости с моральной стыдливостью вкупе улетучились разом, когда я увидел конечный пункт её путешествия.

Угловой дом с улицей Свердлова. Знакомое место!

Бывал я здесь, причём не так давно. За два дня до свадьбы младшей Таниной сестры – Галины…

Она довольно быстро после свадьбы старше нашла себе жениха. Витьку Сологубова – парня знатного и плечистого, на фоне братьев своих по телосложению самого видного. Он, пусть и младший, но выглядел среди низкорослых братьев почти гигантом. Они ему и по росту достигали лишь до плеч, а по широте плеч и бицепсам словно доходяги супротив исполина.

Витька накачал мускулы, с малых лет перетаскивая огромные и тяжеленные мешки с зерном и картошкой, которые в народе почему-то именовали кубинскими – наверное, от того, что в похожих мешках в пору развитого социализма с братской Кубы в СССР везли сахар. А ещё он в колхозной мехмастерской всяческие железяки перебирал, отцу помогая ремонтировать колхозные машины и трактора.

Это в отличие от старших братьев, которые более рыбалкой и мелким воровством промышляли…

А ещё он – единственный из братьев в тюрьме не сидевший. Окончив десятилетку, в лесотехнический техникум поступил и, получив диплом, тут же устроился автомехаником в местный леспромхоз. Старшие, кстати, тоже там, но обычными шофёрами. И даже не на МАЗах-лесовозах, где водилы хорошую деньгу «зашибают», а на ГАЗончиках пятьдесят вторых, развозящих по заказам обрезки досок и опилки с пилорам.

К тому же Витька первым из братьев женился.

А в этом угловом доме старший брат Андрей комнату снимал. После возвращения с зоны он ни в какую не захотел в родной дом возвращаться, дабы не выслушивать на свой счёт от матери постоянные упрёки «за дурость характера и непутёвость» да наставления разного рода.

Так и сказал:

- Это пускай Сана за двоих всё выслушивает, а я уж как-нибудь по этому поводу в сторонке постою.

Вот Сана (Александр), брат средний, всё и выслушивал… Впрочем, ему, возникало такое чувство, материны нотации были «по барабану». Непонятно даже слушал он их или просто кивал вечно пьяной головой.

Андрей, в отличие от плечистого Виктора, не обладал выдающимися буграми мышц, был худ и весьма сухощав. Но добровольно встречаться с ним в личном поединке я бы не советовал никому. Мышцы его словно целиком из жил состояли, были каменно-твердыми и немалая сила в этих руках содержалась. И сила эта без дела не пропадала. Поговаривали, что он в разборках местной шпаны не раз был замечен и новый срок по нему плачет…

Так неужели Таня на него клюнула? На его силу угрюмую… бандитскую?

Но нет, не Андрей, Сана входную уличную дверь открыл. И не просто открыл – ещё на пороге обнял Таню и прямо у меня на глазах целовать принялся.

Мою жену… И она не противилась…

Они, конечно, не знают, что я их вижу. Или знают и намеренно дразнят?

Да какая разница!

Первым порывом было выбежать из-за скрывающего меня угла двухэтажного дома и броситься с кулаками на обидчика. Но… Что-то меня сдерживало. Во-первых, я открывал своё инкогнито – то, что следил за ними, а это для интеллигентного человека, которым я себя считал с тех пор, как пошёл работать в редакцию, как-то неприлично. А, во-вторых, я никогда не считал мордобитие хорошим способом решать какие-либо конфликты.

Меня за это можно, конечно, назвать обыкновенным трусом. Но я рассуждал иначе: публичное мордобитие, конечно, по-мужски, но проблема останется и решать её всё равно придётся другими методами.

И я просто ушёл. А, вернувшись домой, первым делом, даже не разувшись, оставляя следы грязи и куски глины, на которые, впрочем, не обращал внимания, перенёс в общую кучу посреди большой комнаты все вещи, которые имели хоть отдалённое отношение к неверной благоверной. И, удостоверившись, что не забыл ничего, вытащил из-под кровати два пустых изрядно покрывшихся пылью чемодана и приступил к методичной укладке «тряпья» разных мастей. От блузок и трусов до кроличьей шубы, которую в своё время мы весьма неудачно купили на перроне станции с китайского поезда – у которой через неделю оба рукава отвалились, а когда их стали пришивать заново, стало ясно, что и все прочие части скреплены гнилыми нитками.

Туда же, в чемоданы, побросал поверх одежды разного рода духи, блёстки, помаду и тени, прочую так необходимую женщинам дребедень, с помощью которой они пытаются выглядеть красиво, скрывать какие-то изъяны, чтобы нравиться не только мужу, но и всем остальным. А если уж совсем откровенно – то вовсе не для мужа всё это, потому что муж в большинстве случаев никакого внимания не обращает – как выглядит жена в овощном магазине или на очередной встрече-попойке с ближайшими родственниками.

…Неожиданно выяснилось, что чемоданов не хватило. Слишком много накопилось барахла за время нашего совместного проживания.

Под кроватью же отыскал непонятно откуда у нас появившуюся холщовую сумку и достал из шкафа довольно прочный полиэтиленовый пакет. Упихнул не поместившиеся в чемоданы полотенца и платки-салфетки, клеёнки-солонки и солонки-перечницы и прочую «хренотень».

Выставил собранную поклажу за входной дверью.

И тут же наступило озарение…

Какой же я идиот!

Наспех одевшись, некогда за внешним видом наблюдать, срочно побежал в магазин. Хозяйственный… Который от квартиры буквально в двухстах шагах. Быстро побежал, со всех ног, потому что до закрытия оставалось совсем немного, а нужно обязательно купить новый замок и успеть поставить его на входную дверь.

И – собственно – таким вот образом провести жирную черту под неудавшейся нашей семейной жизнью…

Я как-то не задумывался – было ли у них что-то кроме поцелуев. Да мне наплевать и размазать на это. Полноценный трах или взаимное и полное страсти соприкосновение губ – какая в том разница? Всё равно это измена! Всё равно это означает, что моя жена более не желает быть единым целым со мной, со своим мужем, делиться радостями и горестями, создавать красоту и уют, поддерживать друг друга с трудную минуту и прочее, прочее, прочее…

А если так, то насильно удерживать её я не могу и не хочу…

Да, я идеалист, романтик, наивный поэт, если хотите… Что с того. Я такой, каков я есть. Меня не переделаешь. Да и не хочу я переделываться.

Сменив замок, я тут же начал пить стаканами, почти не закусывая. И – естественно – уже скоро зверски напился.

Благо назавтра была суббота – не нужно идти на работу.

Почти всё выпил, что было в доме – две бутылки водки, да ещё остаточек домашней настойки. То ли на рябине, то ли на бруснике. Хороший такой остаток, больше половины полулитровой бутыли.

Оставил лишь немного – на опохмел.

При этом запьянел не сразу, чему, впрочем, не удивлялся, сбрасывая это на стресс. Но потом «отрубился» разом… И свозь забытьё полусна и сивушного дурмана услышал тот самый стук – громкий и настойчивый – то и дело сменявшийся настоящим грохотом. Кто-то стремился сломать дверь, да только вот она оказалась довольно крепкой. А новый замок не поддавался старому ключу.

Потом всё стихло. И лишь ранним утром в субботу стук повторился… Уже не такой громкий, но не менее настойчивый.

Впрочем, дверь открывать я всё равно не собирался. Ни при каких обстоятельствах.

Так и лежал на постели в брюках и тех самых грязных ботинках, от которых по всей комнате ещё накануне остались следы. И в тёплом свитере, который уже изрядно пропах от пота и вонял, перебивая даже сивушный запах.

Тупо смотрел в оклеенный обоями и местами засранный мухами потолок и от нечего делать размышлял о превратностях бытия.

- Никита, – раздался голос за дверью, – Я знаю, что ты дома. Пожалуйста!... Открой! Нам надо поговорить…

Тяжело вздохнув, я все-таки поднялся и, шатаясь, подошел к двери. Но открывать не стал.

- Значит так, говорить нам не о чем… Завтра… точнее – послезавтра… Короче, – в понедельник, я иду в ЗАГС подавать заявление. На какой день развод назначат – сообщу.

Немного помолчал. Потом добавил:

- Все! Больше нам с тобою не о чем разговаривать!

Вот так… На похмельную голову решение приходит быстрее, чем на трезвую.

- Да что ты вообще такое надумал… Да как ты можешь? - Таня видимо собиралась что-то начать объяснять, но я тут же прервал её:

- Я сказал, что разговаривать нам больше не о чем. И слушать тебя, а тем более тебе отвечать, я не собираюсь… Всё!

Несмотря на тошноту и дикое отвращение даже к запаху спиртного, до краев налил в стопку настойки и залпом выпил. Думал, что вывернет наизнанку, но, удивительное дело, «легла ровно» и больная голова сразу немного прояснилась. Выпил ещё и вновь завалился спать, только теперь разделся до трусов. И проспал до самого вечера.

Вечером для интереса открыл входную дверь – чемоданов не было.

...На развод Татьяна пришла с фингалом под глазом. Как говорится, привет от нового мужа.

То, что они живут вместе, я уже знал. Бывшая тёща рассказала, когда я встретился с нею для разборов случившегося. На третий день после смены дверного замка… Таня ведь в тот памятный вечер вовсе не к родителям с жалобами и своим позором побежала. Чтобы там переночевать и чтобы её там пожалели. К нему, новому любимому. Родители и сами узнали об этом «вот-вот», и, конечно, во всём обвинили меня и только меня… Но мне на их обвинения было уже как-то наплевать.

- Вы ж без любви поженились, - кричала тёща, криком душа выступающие на глазах слёзы. – О чём только думали?!

Понятно о чём. Я чтобы жениться на более-менее подходящей девице, чтобы от меня мои родители, наконец, отстали. Ты же, тёщенька дорогая, дочку свою поскорее мечтала пристроить. А Таня откровенно боялась «в девках засидеться».

И все в итоге получили, что хотели. А если не срослось, так на то другая песня.

Что же касается, как я пережил это расставание, то, начиная со дня смены замка, пил почти трое суток. И спал…

А утром в понедельник грамотно опохмелился и после тщательного бритья обильно выросшей щетины обмазал морду одеколоном. Вовсе не для того, чтобы не было кожного раздражения, а чтобы отбить сивушный запах. И – отправился на работу.

Одеколон, кстати, не помог… Коллеги тут же стали посматривать подозрительно, а перед самым обедом Нина Ивановна, наш начальник отдела писем, вот уж сердобольная женщина, тихонько сказала:

- Ты бы отправлялся домой… Если редактор спросит про тебя, я скажу, что ушёл по делам в райком комсомола. А таким не светись – хуже будет.

- Спасибо… Да… Я, пожалуй пойду…

И пошел. И лёг спать. А выспавшись, первым делом нацарапал карандашом на листе бумаги:

В дыму дешёвых сигарет,

Уставив взгляд в жерло стакана,

Я слал проклятия в сонет

По поводу умершего романа.

Роняла мерзкий свет луна

В чернильные слова в листе бумаги,

И плакал дождь, бродивший у окна

По лужам полным скорбной влаги.

И что самое интересное, как только высохли чернила, в моей душе поселилось такое успокоение и душевное равновесие, что всё случившееся показалось естественным ходом событий и даже, более того, лучшим, что могло произойти.

А если бы я так и не узнал о том, о чём узнал? А если бы результатом предательства стало рождение ребёнка, ко мне никакого отношения ко мне не имеющего ребёнка?

Так это, наверное, хорошо, что всё так закончилось? И вместо печали в голове вдруг возникло некое злорадно-отпадно-лирическое настроение и, во вторник, по пути на работу в голове родились несколько необычные строки:

Когда ты смотришь на разлагающиеся трупы, то видишь только тлен.

Но ты глубоко заблуждаешься…

Животворящая сила навоза природе помогает возрождаться.

К чему? Почему? Это я и сам не понял. Родились – и всё! И название этому своему творению я придумал достойное – «Оптимистическое». А что? А почему бы и нет. Духу времени соответствует и на текущие вызовы отвечает вполне. И именно с той поры начал я активно писать стихи. От очень коротких:

«Как много в жизни идиотов я встречал – и молчал...»

до длинных, которые на страницу помещались с трудом:

Я свалился в бескрайнюю вечность,

В тонкий мир между белым и чёрным.

И увидел, как жизнь быстротечна,

И проникся, что алчность позорна.

Здесь минуты сравнимы с веками

И богатство похоже на бедность,

Здесь упрямство похоже на камень,

А податливость на бесполезность.

Пред глазами чуть видимый образ,

То появится, то растает,

В голове еле слышимый голос

Слово за слово цепью сплетает:

«Ты зачем к нам пришел, человече,

Раньше срока явился без спроса?

Мы пока не готовы для встречи

Уходи!». И пропал... Одиноко

Я стоял. Может миг, может вечность...

Вновь возникло пред взором виденье:

«Ты зачем к нам пришел, человече,

Почему не подумал в сомненьях?

Уходи... Но сначала послушай –

Жить тебе остаётся недолго.

Постарайся очиститься. Душу

Не отдай на съедение волку.

Будь послушен небесному зову,

Опасайся безумства и лести…

Вдруг исчез. Чрез мгновение снова

Появился: «И знай, человече –

мир твой гибнет. Исчезнет с листа,

словно тонкая черточка мела…».

«Кто же губит его?». «Красота

обнаженного женского тела».

«Все! Прощай!» - И последнее эхо

Потонуло в тумане забвенья.

Я вернулся на землю. Успеха

Снова нет. Но со мной Провиденье.

А кроме стихов, случился очередной карьерный рост, что дало основание подумать – если не везёт в любви, то везёт во всём остальном. Уже в тот самый понедельник, когда я удачно опохмелился и придумал «оптимистические» стихи, меня вызвали в райком. Не в комсомольский, где я уже был членом бюро (то есть входил в местную «верхушку»), а в райком «организующей и определяющей» партии.

Второго секретаря Алексея Мироновича Ганзина я знал уже давно. Не раз интервью брал и по колхозам на его райкомовской машине колесили, да и по комсомольской работе пересекались. Поэтому долгих предисловий для серьёзного разговора нам не требовалось.

- У тебя, я знаю, кандидатский срок заканчивается… Скоро членом партии будешь. И в редакции, знаю, успехи неплохие. А с учёбой как?

- На третий курс перешёл.

- Хорошо… А как Вы, Никита Александрович, отнесётесь к тому, если я предложу Вам занять должность заместителя редактора. Не я лично, конечно… Это, можно сказать, мнение бюро райкома, - и я заметил, что секретарь, всегда обращавшийся ко мне на «ты», вдруг перешёл на «Вы», как бы подчеркнув мой изменившийся статус. Довольно дешёвый в принципе приём, я это прекрасно понимал, но всё равно приятно. Меня ценят, уважают, у меня есть перспективы. И то, что не все это понимают – пусть будет хуже для них. Они ещё вспомнят обо мне, они ещё пожалеют, что упустили такой шанс…

...Несмотря на унижающую всех катавасию с обменом пятидесяти и сторублёвок от премьер-министра Валентина Павлова, на повсеместно исчезающие продукты питания и резкий рост цен, народ как ни странно всё ещё продолжал верить в прозорливость партии и правительства, надеясь, что временные трудности исчезнут в самое ближайшее время. А значит, быть членом «руководящей и направляющей» партии и получить пост заместителя редактора партийной газеты было всё ещё весьма престижно.

Вот только…

- А как же Александр Михайлович? – спросил я, - Ведь он у нас заместитель?

- Мне понятно Ваше сомнение. Александр Михайлович Борисов в ближайшее время возглавит районное управление почтовой связи. Это также очень ответственный пост, и мы надеемся, что он как опытный работник и коммунист с многолетним стажем оправдает оказанное ему доверие. Меня же интересует Ваш ответ.

После буквально полуминутной паузы я произнёс:

- Ну если Вы считает, что я справлюсь с такой ответственной задачей…

- Конечно, справишься, - Ганзин опять перешел на «ты», - главное – нужно поверить в свои силы, а остальное обязательно приложится. Ну а мы, со стороны райкома, поможем обязательно, и новый ваш главный редактор обязательно поможет, а Вы со своей стороны, надеюсь, поможете Надежде Константиновне войти в курс дела.

- Какой главный редактор? Какая Надежда Константиновна? – не понял я.

- Ах, да! Вы же ещё не в курсе… Валерий Дмитриевич написал заявление об уходе в связи с болезнью. Понимая сложную ситуацию, райком пошел ему навстречу с условием, что он всё-таки продолжит активную общественную деятельность и возглавит районный Совет ветеранов. Завтра на общем собрании в редакции мы объявим об этом, скорее всего я буду присутствовать, и представим вам нового руководителя, Надежду Константиновну Серову… Вы все её хорошо знаете, пять лет она возглавляла городской исполком, а ранее работала начальником орготдела райкома. Человек опытный, проверенный, и я надеюсь, что газета с её приходом станет только лучше… Ну и Вы поможете…

Я стоял и молчал, переваривая полученную информацию.

- Ведь поможете? – прервал мою задумчивость вопросом второй секретарь.

- Да… Конечно… - ответил я несколько растерянно.

- Вот и замечательно. До встречи на завтрашнем совещании.

А когда я выходил из кабинета, Ганзин догнал меня фразой: «Только настоятельно прошу сегодня ни с кем не делиться предметом нашего разговора. И в редакцию лучше не возвращаться. Тем более, рабочий день уже заканчивается. Надеюсь, Вы меня поняли?».

Монолог неудавшегося мужа

Это снова я. Но год уже другой...

И месяц другой…

Февраль.

Но, как и прежде, мои воспоминания тягостные. И жизнь течёт, повёрнутая чёрным боком.

Ну и что можно сказать про тот год и про тот февраль?

Год дурацкий, с тремя нулями, соответственно високосный, который перевернул всю мою жизнь. Но, если говорить честно, я до сих пор так и не понял: плохо это было или же хорошо – всё то, что случилось...

С одной стороны, весьма неприятно получить предательский удар по самолюбию, по так называемой тонко устроенной душевной натуре. С другой – вдруг снизошла свобода, о которой мечтал довольно давно, пусть и втайне не только от других, но и от себя самого.

С одной стороны, начисто разрушилась ещё одна так называемая ячейка общества. Однако вдруг наступившие вокруг тишина и покой, наконец-то, позволили почувствовать разницу. Отдохнуть и душою, и телом…

…Это когда никто «не жужжит» над твоим ухом, требуя внимания и загружая мозги непонятно чем и зачем.

Например, непонятно зачем нужно передвинуть (от северной стены к южной) весьма громоздкий, к тому же неимоверно тяжелый платяной шкаф. Тот самый, который уже лет так десять или все пятнадцать преспокойненько стоит в отведенном ему углу. Или с одной стены на другую перевесить ковер. Он висел здесь с приснопамятных времен, ещё задолго до того, когда в комнату внесли тот самый шкаф – и вдруг неожиданно помешал с какого-то перепугу.

Но самое-то главное, после этой «передвижки» обязательно потребуется как можно скорее переклеивать обои. Потому что и за этим ковром, и за этим шкафом – и ведь это не какая-то неожиданность, а вполне предсказуемое явление – на стене возникнет довольно яркое пятно.

Оно и понятно – в отличие от прочих стен комнаты, обои за шкафом не выцвели от солнца. А значит – придётся-таки реально делать ремонт. А заодно (да чего уж там – до кучи) покупать новые шторы, а для полного счастья ещё под цвет нового дизайна менять обивку дивана и кресел.

Да уж…

Многое способен придумать пытливый женский ум.

Пусть даже квартира съемная, для временного проживания. И когда закончится срок аренды – не может же он продолжаться бесконечно – то не будет заморачиваться хозяин квартиры «делали мы здесь что-либо» в смысле наведения порядка или всё оставили, как и было. Даже спасибо не скажет.

Теперь многое осталось где-то в прошлом. И канули далёкой историей бесконечные упреки, начинавшиеся, как правило, со слов:

«Я устала!».

«Я устала!» – потому что увидела на соседке новую шубу или новые сапоги, а самой приходится донашивать позапрошлогодние.

«Я устала!» – потому что какие-то её дальние (очень дальние) родственники купили новенькую и навороченную, а главное – иностранную, машину. То ли «Мерседес», то ли «Ауди»… А вот у нас даже отечественной нет. И при моих скудных доходах и, как жена всегда утверждала, «полнейшем моём нежелании» хотя бы что-то изменить, наверное, не будет никогда.

«Я устала!» – потому что ей вконец опротивела совместная жизнь с «тупоголовым» и «безруким» муженьком, не умеющим обеспечить всё возрастающие потребности семьи и своими мыслями витающим в каких-то нереальных сферах.

В далеком прошлом остались почти ежедневные и порою совершенно непонятно от чего происходящие, но ставшие обычным для нас «бытовым» явлением, мелкие стычки, периодически перерастающие в грандиозные скандалы. И даже не на повышенных тонах, а с криками, которые, вполне вероятно слышали наши соседи.

Уж очень стены тонкие – и не только в хрущёвках, но и в современных бюджетных домах. Да в иных современных они, пожалуй, даже тоньше будут и с гораздо выраженной звукопроницаемостью.

Что она там кричала?

«Ты мне всю жизнь испортил!».

«Говорила мама – не выходи за этого нищеброда, а я, дура, не послушалась! Вышла! Вот и получаю теперь расплату!».

«Ну и что ты сидишь, дома хоть шаром покати, все трескается и разваливается, а он – ну вы на него посмотрите – уселся себе на мягкий диван, газетку раскрыл, телик врубил на полную громкость, уши закладывает – и всё, нет для него ничего… А это он, видите ли, после работы отдыхает… Палец о палец не ударит…»,

«Да что ж это за наказание такое? Что за муж бестолковый попался?».

Ну и так далее…

Пытался ли я проявлять мужскую твердость, чтобы, так сказать, жену поставить «на место» и объяснить ей, что «так себя вести нельзя»? Я даже не говорю про те радикальные варианты, когда «гипнотически действующей» силой мужского кулака можно «заткнуть» любой кричащий рот или громогласным рыком объяснить «кто в доме хозяин».

И да и нет…

Потому что при скандалах, как правило, терпеливо молчал, старался по возможности показательно равнодушно взирать на происходящее, иногда нашептывая про себя крепкие выражения типа «ну и дура!». Иногда рявкал в ответ, но больше всё-таки старался хранить молчание. Потому что скандалить – не мой стиль.

Как-то раз всё-таки не выдержал и высказался:

«Ты тут одна покричи пока, а я на толчок с газеткой схожу, новости почитаю… Как прокричишься – позови!».

Она почему-то обиделась и два дня не разговаривала со мной... То есть – совсем не разговаривала. И всё это время в квартире была идеальная тишина. И, честно говоря, этой тишиной я насладился в полной мере.

Потом мы всё-таки помирились. И в честь этого примирения я, как бы извиняясь за неудачно брошенные слова, с очень кстати полученной премии, купил и принес любимой жене букет гвоздик (на розы, увы, не хватило) и бутылку молдавского «Кагора», который Алёна просто обожала.

И холод во взгляде сменился на милость.

Правда, она всё-таки немножко покривлялась: «Ты меня больше не любишь», но уже через несколько минут последовал долгий и страстный поцелуй, а за ним упоительный час любви...

Вот так оно было. И в этот день, и после.

Чем громче мы ссорились, тем с большим упоением пытались загладить друг перед другом обоюдную вину плотскими ласками: она – «за свою несдержанность в словах», я – «за свою неумелость в бытовых вопросах».

И в такие моменты забывалось всё дурное, уступая место любви, и жизнь казалась не такой уж плохой.

Сам не знаю почему, но в моей голове плотно «засела» идея, что при таком раскладе ничто и никогда не сможет разрушить «закаленную» в семейных баталиях семью.

Ну, ругаемся мы. Ну, высказываем друг другу неприятные слова. Так это – мелочи! А когда, действительно, случится серьёзная проблема, то не разрушит, а напротив укрепит нашу любовь и нашу семью…

Какой же я был наивный дурак!

Наверное, я был слишком снисходителен к Лене, или Алёне, как называли ее друзья и родственники, и как называл я. И почти всегда старался выполнять все её прихоти и причуды.

Конечно, исходя из своих возможностей, которые, увы, были далеко не безграничны. Тем более, что сама она, можно сказать, никогда и нигде не работала. Это если не брать в расчет краткие, очень краткие, периоды временного трудоустройства…

Лишь однажды рассказала, в порыве редко случавшегося душевного откровения, что вскоре после окончания педагогического училища попробовала себя, буквально на пару месяцев, в не совсем обычной для учителя младших классов роли секретаря-референта на местном радиозаводе. Время было такое – по своей специальности устроиться не то чтобы невозможно, но особую настойчивость нужно иметь и особую удачливость, а лучше всего – блат в управляющих кругах. Прочим же предоставлялись лишь случайные возможности. И если хочешь добиться хоть чего-то – кидайся в неисследованный омут с головой, а там уже как бог даст.

Короче – устроилась на звонки отвечать, график встреч составлять, кофе-чай варить по начальственным вкусам и подшивать в особые папки важные документы. И, вроде как, втянулась и даже понравилось. Вот только и пары недель не прошло, как стала понимать, что это ненадолго…

И не потому, что с документами где-то «лопухнулась» или важную встречу не на тот день и час записала, а отказалась в послерабочее время «должным образом» и без лишних вопросов «ответить» на доброе отношение начальника. Соответственно – испытательный срок не прошла…

По крайней мере, именно такую версию того ныне уже далёкого «события» озвучила мне Алёна.

Я поверил. А что бы не поверить, если поверить хочется.

Вообще-то я привык людям доверять, если не удостоверюсь в обратном. К тому же меня как-то мало волновало – что и как там происходило в жизни моей возлюбленной до того памятного дня, когда мы с ней познакомились.

Короче говоря, после неудавшейся попытки стать секретарём Лена больше никогда и нигде не работала. И даже работу не искала.

Она либо «сидела на шее» родителей, либо – по какому-либо поводу поругавшись с ними – и это случалось весьма часто в силу её заводного характера, решительно и нервно собирала чемодан, и на первом же рейсовом автобусе отправляясь к «любимой» тетке в деревню. А там удивительным образом всегда находила понимание.

А тётка всегда была к ней ласкова и приветлива, никогда не кричала, это в отличие от родной матери, и никогда ничем не попрекала. Тем, наверное, и взяла.

Да еще добавляло некой пикантности, что тетя Поля с матерью Алёны всегда были на ножах. Более того, с некоторых пор Людмила Григорьевна золовку свою даже на дух не переносила… И хотя фактически была ей многим обязана, никогда доброго слова в её адрес не говорила. Именно то, чем была обязана, и ставила ей в вину…

По молодости, когда родился ребенок – совсем не до него было, ведь одновременно и работать приходилось, и в техникуме учиться, а ещё взносы за кооперативную квартиру каждый месяц выплачивать. Тут и без ребёнка с ума сойдешь. А с орущим и вечно что-то требующим младенцем – и подавно.

Что делать? Няню нанимать? Так ведь это какие деньжищи платить нужно.

Вот и предложила Люда мужу Геннадию выход, вот только хорошенько не подумала о последствиях:

- А что бы твоей сестрёнке твоей не понянчится? Пусть приедет, поживет у нас… Ей же всё равно где жить. Пенсия одинаково идёт, что в деревне, что здесь. Платить не надо, а накормить – накормим…

Так и порешили.

И Полину уговорили…

Была Полина в то время ещё довольно молода. Сорок пять ей только-только минуло. Могла бы и поработать ещё долго, и работу свою на ферме любила. Считалась в колхозе лучшей скотницей, даже на медаль за доблестный труд председатель выдвинуть её хотел. Если бы не болезнь…

В одночасье свалил ревматизм. И ноги стали отниматься, и в руках сила пропала, и сердце, чуть изменится погода, так защемит, что без укола не обойтись. А более всего – в печень «ударило». Больше полугода провалялась по больницам. И в райцентре лежала, и в область ездила исследования проходить…

В конце концов, в качестве диагноза поставили цирроз печени, и на этом основании отправили на инвалидность.

Пенсию по второй группе небольшую дали. Как прожить на неё – про то не сказали. Но спасибо колхозному председателю, который на свою ответственность распорядился выделять бывшему передовику производства бесплатные дрова, а также производить по мере необходимости компенсацию всех расходов на лекарства и лечение.

Без помощи этой, наверное, не долго бы протянула. А так раз в полгода в санаторий ездила. И даже не за свои деньги – своих всё время не хватало – за колхозные.

При этом, несмотря на свои болезни и повторяющиеся приступы, всегда старалась и в деревенском домике своём хозяйство в порядке держать, а после и в городской квартире, куда приехала нянчиться с дитём. Без дела никогда не сидела. Пыль вытирала, полы мыла, обед варила. И было для неё всё это как само собой разумеющееся.

И потому на первых порах Людмила Григорьевна нарадоваться не могла «мудрому выбору своему».

Но есть у китайцев такая поговорка: «Двум тигрицам не ужиться на одной горе». Так это как раз в тему.

Вся суть в том, что сама Людмила Григорьевна, что свояченица её – обе дамы были властные и своевольные. Всегда любили на своём настоять и каждая из них считала себя и только себя правой в то и дело возникающих спорах.

Пока Алёнка младенцем гугукала да глазенки таращила, миром всё обходилось. Но лишь ребёночек начал мир окружающий понимать, да в себя «истины мирские» словно губка впитывать – тут же стали рождаться сомнения, подкреплённые подозрительностью и явным недовольством.

Вдруг ревность обуяла маму Людмилу, увидевшую, что родное дитё вовсе не к ней, а к Полине, словно к матери, тянется. А вот от матери родной отстраняется, словно и не родная она вовсе, а какая-то тётя чужая…

Короче, на том и закончилась для Полины «работа» воспитателя. Уехала в деревню свою после возникших разборок…

Нехорошо уехала – с обидой. Да оно и понятно почему.

А чтобы Алёнка не плакала из-за потери ставшего ей близким человека, начала мама Люда её сладостями пичкать – леденцами всякими (петушками на палочке), конфетками, да пироженками. И уже скоро от такого кормления стала Алёна быстро толстеть, в шарик постепенно превращаясь. Но вот любви к мамочке так и не появилось.

Потому, наверное, что часто была Людмила Григорьевна весьма нетерпелива и вдруг «срывалась», если со стороны дочери чувствовала хотя бы малейшее отторжение. Хлопала её по попе ладошкой, а то и по щекам, нервно кричала и обещала «отдать непослушную в детский дом», а на замечания Алёнки, что «баба Поля никогда не била и даже не кричала на неё», распалялась ещё больше.

Было бы идеально совсем прекратить общение Алёнки с Полиной. Но как, если по пять-шесть раз в год в деревню на выходные или на отпуск всем семейством приезжали. Родители там, им помогать надо – грядки вскопать, дом подлатать, дорожки защебенить… да мало ли каких дел в деревне найдется. А дом Полины на одной улице с родительскими домами стоит. Как раз между ними примерно. Когда от одного к другому идёшь – никак не пропустишь.

К тому же – сестра… Ну как папа Гена к ней не зайдет? Да еще и дочурку захватит с собой. Разве ж можно не показать подросшую девочку бывшей воспитательнице?

Да и сама Алёнка туда бегала то и дело. У Полины виктории обширные плантации. Аж восемь грядок. Ешь – не хочу. Потому приходила из гостей вся перемазанная и очень довольная. Людмиле на злобу.

…Но хуже всего, когда Алёна подросла – креститься решила. И не по православному обряду, а по старообрядческому. Потому что Полина старообрядкой была и к вере своей племянницу сподобила.

И покрестилась Алёна втайне от матери.

Само собой после того скандал был грандиозный, даже «скорую» вызывали, чтобы Людмиле успокоительное вколоть.

И более всего переживала она, что не окрестила неразумную дочку во младенчестве «по правильной вере».

Но тогда нельзя было… В то время комсомольские активисты с красными повязками на рукавах вставали у входа в церковь пикетами, то и дело, вылавливая «несознательную» молодежь, решившую своих чад к Богу приобщить.

Да и сама Людмила к религии по молодости относилась как к чему-то далекому от неё. И вот она – расплата.

После крещения дочери Людмила к Полине, кроме лютой ненависти, уже ничего и не испытывала. Считала, что именно Полина виновница всех её бед. И даже убедила себя в мысли – бездетная золовка хочет у неё дочь отобрать!

И чем более распалялась, чем сильнее пыталась отвратить свою Алёну от соперницы – тем больше портились отношения с дочерью.

…И знала Алёна, что, поругавшись с матерью, а случалось это довольно-таки часто, она всегда найдет приют и понимания у более родного человека. А когда закончила школу и фактически почувствовала себя самостоятельной, то после даже малейшей стычки могла заявить:

- Меня здесь не понимают и не любят! Я, пожалуй, к тёте Поле поеду… Поживу там с недельку…

И уезжала…

На день…

На неделю…

А как с работой секретаря «не прокатило», и по два-три месяца могла там прожить… Особенно если летом.

Впрочем, назвать ее иждивенкой у тетки никто из деревенских соседей, наверное, не решился бы. Потому что был там огород – большой и чернозёмный, на котором обильно росли виктория и лук, картофель и капуста. Аккуратно сделанные, обделанные дощечками и кирпичами ровные грядки без малейшего намёка на сорняки считались заслугой именно Алёны.

В июне-июле она собирала обильный урожай виктории, который каждую субботу и воскресенье на соседской «Ниве» по предварительной договоренности увозили на рынок. Соседи – дядя Женя с женой – и сами торговали тем же, стоя неподалёку, но конкуренции не боялись. Спрос был. Особенно от приезжих из соседней Мордовии. Всегда скупали всё, ну или почти всё, и просили привозить ещё. Поэтому с рынка продавцы всегда довольные возвращались и с хорошими деньгами.

Бывало также – покупатели и сами приезжали прямо в деревню, чтобы приобрести ведро-другое свежих сладких ягод.

Также во второй половине июля, главным образом, с южных регионов на бортовых автомашинах приезжали перекупщики за репчатым луком, а в августе наступало время картошки, которая в здешних местах родилась крупной и крепкой, всю зиму могла лежать в подвалах безо всяких проблем – потому и ценилась.

Так что местные, кто занимался огородами, не бедствовали.

Почти во всех дворах стояли приличные легковые автомашины, даже иномарки, а на кухнях селян вместо совково-отечественной рухляди утробно урчали западноевропейские холодильники, а в пусть и краткие часы отдыха навороченные антенны навороченных ТВ японского и немецкого производства «исправно» ловили сигналы с летающего по орбите спутника.

И когда я туда впервые попал – уже вскоре после знакомства с Алёной – очень всему удивлялся. И тогда ещё понял, что сам я в силу своих коммерческих «способностей» вряд ли сумею что-либо подобное обеспечить. Мне бы уже в тот момент – как только об этом подумал – здраво прикинуть все «за» и «против», поразмышлять о грядущем. Но тут, как говорится, вспыхнувшее чувство закрыло дымком возможные перспективы.

Романтика обуяла. Стихоплётством занимался:

Снова песни поёт о любви соловушка,

Мне заснуть не даёт милая Алёнушка…

Короче, как был восторженным идиотом в предыдущей попытке создать «семейное счастье», таким и остался.

Я, конечно же, старался как только мог, но при этом понимал, что любое количество денег, сколько бы я ни приносил два раза в месяц (аванс и зарплата) выглядит несколько «недостаточным» для удовлетворения потребностей семьи. Особенно если судить с точки зрения Алёны, у которой перед глазами всё время маячили несколько иные примеры из жизни родственников и знакомых.

Движимый осознанной виной «за свою неполноценность», я старался заработывать больше. Брался за любые халтурки, которые случаются и в журналистской среде. Однако даже с приработками получались такие «копейки», о которых серьезно даже говорить не хочется. Почти что все мои старания приводили далеко не с тем результатом, на которые хотелось бы рассчитывать. В том смысле, что до мужа нашей городской соседки, который то и дело дарил своей жене новые шубы и сапоги, серёжки и колечки, было недостижимо далеко.

Именно поэтому я вёл себя смиренно и покорно.

Старался никогда не возражать, хоть это и не красит мужика. И когда каждый год в первых числах мая Алёна с Настей уезжали на все лето в деревню – к той самой «горячо любимой» тетке Апполинарии, я не выказывал какого-то недовольства. По крайней мере – вслух. Старался понять стремление Алёны к деревенской жизни.

К тому же она сама не раз повторяла, что должна позаботиться о «родном человеке». Тетя Поля тяжело болеет… Цирроз печени… Ну и Насте, нашей дочке, необходим свежий воздух. У Насти астма, её бы на море возить каждый год. Но разве я смогу обеспечить эти поездки? А если нет, то никаких «претензий» по поводу деревенского лета с моей стороны и быть не должно.

Да их и не было, претензий этих.

Одно смущало... Насколько я смог понять, был у Алёны в деревне еще один интерес. И звали его Николай… Я его видел, и даже перекинулся парой слов, не зная тогда, что это за человек и почему у него возникло любопытство в мой адрес.

«Добрые люди» позднее объяснили, поведав «душещипательную» историю горячей любви, где второй половинкой страстного дуэта как раз была Алёна.

Жил Николай в Москве-столице. В достатке и благополучии. Работал на газопроводе каким-то инженером, в смысле – обслуживал те самые большеформатные трубопроводы, что перегоняют наше народное достояние в треклятую Германию через украинские, ныне недружественные нам земли. Неплохо зарабатывал, даже по столичным меркам, квартиру имел двухкомнатную внутри кольцевой дороги и, помимо красавицы-жены, двух вполне здоровых дочерей, с которыми и приехал в деревню маму свою проведать… аж на целых три недели.

Маму проведать – дело, конечно, благородное. Тем более, что одна живёт старушка – муж её, бывший офицер-танкист, рано ушел от вдруг случившегося инфаркта – и сорока пяти ещё не исполнилось. А дом ухода требует, и для коровы сена, опять же, заготовить нужно. Сын-помощник как раз кстати.

Вот только вместо заготовки сена повстречал он Алену на улице, да и вздурил. И она вздурила на глазах у всех… На сером «Мерседесе» в поля ездили, потом в ресторан райцентровский. Либо наоборот: сначала в ресторан, затем в поле. И если до этого лета у соседей были сомнения – Алёна еще девочка, или уже нет – то теперь вопрос отпал сам собой.

До того дошло, что к концу второй недели сказала родная мама Николаю:

- А не пора ли тебе сынок уже домой возвращаться?

- Да нет, мама. Еще не все дела переделал.

- Да нет уж. Давай-ка ты езжай. А то невестка поди скучает и беспокоится…

…Но это так – разговор примерный. Никто не слышал его, а только догадывались. А закончился он тем, что Николай всё-таки собрался и уехал. Но вовсе не в Москву-столицу, как все думали, а, оставив дочерей на попечение бабушки, снял номер в райцентровской гостинице, после чего и Алёна в райцентр зачастила. Не на рынок, не с ягодами – другие дела её теперь интересовали.

Деревня, какой бы величины она ни была, всегда деревней остается… И про любовь грешную весть быстро по всем домам разнеслась. Кто злорадствовал, кто охал и ахал, кто несчастную Любашу, жену Николая, жалел…

А посему неудивительно, что уже вскоре, бросив все свои городские дела, срочным образом приехали в деревню Людмила Григорьевна и Геннадий Максимович.

Был папа Гена скор на расправу. Не посмотрел, что дочери уже двадцать полгода как минуло – снял ремень с брюк, да по голым ногам прошёлся. И по тому месту, откуда они растут. На ногах потом долго красные полосы не проходили – до конца лета о мини-юбке забыть пришлось.

А больше злобы на родителей в голову ударила та горечь, что любимый уехал сразу после крутого с папой Геной разговора.

Словно кошка обиженная с поднятой на дыбы шерстью под великим принуждением вернулась Алёна в город и, проведя в бойкотном молчании три дня, на четвертый купила в ближайшей аптеке сто таблеток димедрола, которые в то время еще свободно продавались без рецепта, и за несколько минут проглотила их, запивая водой и томатным соком…

Однако откачали…

Как сказали врачи – организм не вынес столь большой дозы снотворного и желудок обратно вытолкнул больше половины таблеток. Ну а для удаления оставшейся половины потребовалось промывание.

Как раз после этого случая и состоялся семейный совет, где все сошлись в едином мнении – нужно Алёну срочно замуж выдавать.

А уж по любви или как – то дело второе…

Самой Алёне, кроме Николая, похоже, никто нужен не был, а когда тот вдобавок ко всему еще и письмо прислал, что мол, «мы должны расстаться… я – женат… и прочее» – вновь девушка в депрессию впала, опять умолкла, но уже не по причине нового бойкота, а от расстройства великого.

До новых таблеток, впрочем дело не дошло… От старых «горечь» в желудке ещё не прошла…

А тут как раз я подвернулся.

Удачно так.

Жених, конечно, неказистый, корявый по местным меркам, а вдобавок – «несмелый» по натуре своей, хотя и журналистом работающий.

Но выбирать, видимо, уже возможности не оставалось. На поиски иных кандидатур времени не было.

Людмила Григорьевна, посмотрев на меня впервые, особого восторга не испытала – по крайней мере, так мне показалось. Ну а что подумал Геннадий Максимович я так и не понял. Но выпили мы с ним неплохо, а так как я почти не запьянел, то определенный плюс этим заслужил. Есть люди, которые уже после второй идут в разнос… Я же сижу, старших слушаю, киваю, вопросы зададут – отвечаю, словно и не пил вовсе, а лишь чуть пригубил и чувствую себя прекрасно.

Что до Лены, то здесь – особая история. О любви с её стороны, само собой, речи не шло. Ни в смысле «с первого взгляда», ни «стерпится – слюбится». Видимо, здесь третий вариант – «за первого встречного».

И, как ни странно, этот вариант меня вполне устраивал.

Я ведь как раньше был, так и остался сам по себе и находился где-то глубоко в себе. Особенной и постоянной потребности в романтике не испытывал. Даже не смотря на то, что мнил себя поэтом с периодически возникающим вдохновением.

Да и с Алёной познакомился не на улице, не в трамвае, ни в клубе ночном, даже не по рабочим делам. В Интернете, на сайте знакомств…

И, похоже, главным образом, её заинтересовало мое сообщение, что секс для меня не главное, а главное – душевные отношения… Вот и решила проверить, возможно, от скуки или смеха ради, сможет ли устоять «малоопытный в плотских делах» под её «настоящими женскими чарами». И, было такое подозрение, что даже пари с подругами заключила. Но я и на то не обижался. Потому как на тот момент мне всякая-разная любовь, переходящая в семейную привязанность тоже была совсем не нужна. Мне сразу требовалась «семейная привязанность», за что я очень скоро получил в полной мере жестокую расплату. Уже на второй день свадьбы Алёна заявила, что нам надо развестись.

Да, именно так: полный дом гостей, а она разводиться пожелала. Возможно, поняла, что это замужество стало её большой ошибкой. А может, решила с первых же мгновений совместной нашей жизни «поставить меня на выделенное мне место»… и чтобы я с него более не сходил. Если так, то ей это удалось. Я раз и навсегда стал не любимым мужем, а партнером по совместному проживанию на общей территории…

И я на это согласился... Не из-за большой любви, не из-за жалости к вложенным в свадьбу деньгам, как лично с моей стороны, так и со стороны родителей, моих и Алены, а скорее из-за нежелания до конца дней своих стать посмешищем – «А невеста-то сбежала прямо из-под венца!». И показал, что согласился, самым необычным образом – на глаза вдруг навернулись слёзы. Проще говоря, расплакался как маленький ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Расчувствовался словно записной дурачок.

Наверное, именно так это выглядело со стороны. Хотя на самом деле у меня просто слёзные железы расположены очень близко к глазам. Чуть что – текут. Точно так же было у Алексея Пешкова, Максим Горький по псевдониму. Плакал он частенько. Услышит, как юное дарование чудные стихи собственного сочинения читает, так тут же к себе жмет его и слезами обмывает.

И тут нечто подобное получилось. Но Лена, наверное, восприняла всё по своему.

И, слава Богу, что всё это произошло наедине, что, кроме нас двоих, никто не видел этой моей «слабости».

Впрочем, получилось, как нельзя лучше.

Ведь слёзы, это, наверное, было то единственное, чего Алена от меня не ожидала… Она приготовилась к скандалу на повышенных тонах. Возможно даже, к тому, что я, не выдержав, залеплю ей пощёчину, на основании чего она сможет обвинить меня «во всех грехах» и преспокойно вернётся к маме-папе «под крыло»… Может быть, ждала чего-то еще в «жёстком грубо-мужицком» роде… Но не слез… Они заставили её растеряться. И, вместо того, чтобы «дожать самолюбие» нелюбимого окончательно, она принялась меня утешать.

В тот вечер был у нас «безумный» секс – от обычного до орального – после которого вопрос о скором разводе отпал сам собой…

Оно, конечно, на протяжении тех шести лет, что мы прожили вместе, предложения «развестись» то и дело проскальзывали в наших «диалогах», но уже в несколько другой тональности – уже без надрыва и слёз. К тому же, возможно, наш брак спасало и то, что мы периодически, жили то вместе, то врозь. Если учитывать, что почти полгода – с мая по сентябрь – Алена с Настей проводили в деревне.

По обоюдному согласию каждой из сторон…

По большому счёту мне ведь тоже требовался отдых от, скажем так, «непростого» характера жены. От её непонятного и, как казалось, ничем не оправданного стремления из любой незначительной мелочи сотворить скандал.

Тем более, «холостяцкие» летние месяцы позволяли расплатиться с накопившимися за расточительную зиму долгами и даже создать некий запас финансовой прочности, хотя бы до декабря.

…Впрочем, уже через месяц-другой после отъезда жены и дочери я начинал скучать и всячески искал малейшие возможности, чтобы навестить «своих девчонок». Иногда брал неделю положенного мне по закону очередного отпуска, иногда выпрашивал пару-тройку дней административного. А однажды – о чудо! – удалось уговорить главного редактора на четырёхдневную командировку для создания газетных статей про достопримечательности старинной деревни.

Съездил и попутно создал…

И каждый раз после таких моих поездок у Лены-Алёны появлялись проблемы.

В том смысле, что ей приходилось либо интенсивно пить настои ромашки и прочих предохраняющих трав, либо незамедлительно, пока не стало совсем поздно, делать аборт. Ведь заводить второго ребенка мы пока что не решались…

Говорили ли мне, что при таком образе жизни обязательно должно случиться что-то нехорошее?

Говорили...

Родственники, знакомые, друзья...

Я их внимательно слушал, кивал, даже кое-где и с чем-то соглашался, но на главные замечания всегда отвечал, что «семья у нас замечательная, что живем мы лучше всех…

«и что ничего плохого в наших отношениях не может произойти»…

А когда, наконец, понял, что наш замок любви, построенный «из песка и на песке», неудержимо рушится, было уже поздно.

Нахлынувшая волна, которая смыла остатки семейного благополучия, явилась в виде дальнего родственника Ивана.

…Он завалился в гости неожиданно, по крайней мере – для меня, и, надо же такому случиться, получил самый радушный прием.

Не с моей стороны, конечно.

Я вообще не люблю незваных гостей, особенно тех, которые всего лишь несколько месяцев назад освободились из мест «не столь отдаленных».

Он и по виду своему очень соответствовал типу классического зэка блатного пошиба – тощий и жилистый, во взгляде что-то волчье, в повадках – наглость и самоуверенность. Прямо король таежного разлива.

Терпеть таких не могу.

Алёна же щебетала безостановочно. Широко улыбалась, всем естеством изображая чуть ли не безграничное счастье, словно после длительного отсутствия к нам соизволил приехать очень близкий человек.

- Он поживет у нас немного, – даже не спрашивая, а констатируя факт, сказала она. – Ему сейчас сложно. Надо на работу устраиваться, а не берет никто с «волчьим» билетом. Поддержать надо человека...

И я опять не стал возражать. И потом не раз проклинал себя за это. Но тут уж ничего не поделаешь.

Как говориться, «поздняк метаться» – раньше надо было думать.

И совсем не потому не возражал, что пожалел двадцатитрехлетнего оболтуса, вник, так сказать, в его незавидное положение. Да мне плевать с высокой колокольни на то, что он там хочет и что он вообще может… И тем более, жалеть типов, ему подобных, никак не в моих правилах.

Просто не хотелось расстраивать Лену. Ведь у неё уже наметился животик…

Сразу после очередного сентябрьского возвращения из деревни она неожиданно мне заявила: «Надо что-то решать! Годы уходят. За плечами уже тридцать, надо что-то думать по поводу второго ребенка – либо сейчас, либо никогда».

Определенный смысл в этих словах был. Тем более на эту тему у нас уже как-то был разговор, который, правда, по её же полному отрицанию был сведён на нет: «Ты с ума что ли сошёл! Какой ребёнок? С одним бы справиться… Была бы у нас своя квартира – другое дело. А тут – съёмная…».

А сейчас – другой расклад. Впрочем, учитывая обычное женское «непостоянство», я не почувствовал подвоха…

«Он поживет у нас немного», однако, растянулось надолго. Дни проходили за днями, недели за неделями, а гость, кажется, и не думал оставлять нас в покое.

Причём, поиски работы, было похоже, интересовали его менее всего. А зачем?! Он и так неплохо у нас устроился. Накормлен, напоен и почти что новой одеждой, которая мне стала мала, а ему в самый раз – обеспечен. Живи себе беспечно… Телевизор на кухне, где ему оборудовали лежанку, смотри хоть с раннего утра до позднего вечер… Дармовое пиво из нашего холодильника потягивай, а надоест – по улицам шляйся… Короче – испытывай все удовольствия в полной мере.

А если у нас чего-то не хватало, все необходимое он всегда мог получить благодаря удивительному таланту легко сходиться с людьми. Подростки, собиравшиеся по вечерам в подъезде, угощали его анашой, соседи поили водкой и самогоном. Взамен Иван «травил» лагерные байки, рассказывал поучительные истории, как нужно вести себя и что ни в коем случае не нужно делать на зоне. Ещё любил показать покрывавшие почти весь его тощий торс наколки, подробно объясняя их значение.

Если представлялась такая возможность, брал сам. Всё, что могло представлять хоть какую-то ценность...

Отлучаясь якобы на «поиски работы», он подкарауливал одиноких дамочек или мало что соображающих пьяных, лишая их часов и сотовых телефонов, которые потом сдавал в скупку или продавал тем же подросткам или их родителям по бросовой цене. А любимое занятие – из расположенного в соседней многоэтажке супер-маркета таскать водку. Пару раз его ловили охранники. А что бы не поймать – камеры же повсюду «натыканы». И мне приходилось (хотя я с большим удовольствием оставил бы его в полиции) выкупать горе-гостя за пятикратный штраф похищенного товара.

Лена тоже с каждым днем удивляла всё больше.

Ей вдруг стала нравиться блатная музыка, которую Иван мог слушать часами. Она вдруг полюбила телевизионные боевики, которые прежде ненавидела…

А еще она перестала со мной ругаться. Совсем… И даже старалась быть любезной. Натянуто-любезной.

В конце концов, я почувствовал – что-то назревает...

Нехорошее...

Разрушающее...

…Между нами вдруг образовалась яма отчуждения, которая ширилась и углублялась пропорционально росту симпатии между «родственниками».

И когда я всё окончательно понял, было уже слишком поздно...

Случилось это 29 февраля. В дурацкий день дурацкого года с тремя нулями.

Вернувшись с работы, я застал Ивана спящим на диване… Он был мертвецки пьян, Причём лежал в грязной одежде, оставив за собой уже успевшие засохнуть чёрные следы на полу.

Но что самое удивительное – всегда до маразма чистоплотная Лена не проявляла по этому поводу никаких эмоций. Она вполне спокойно, словно так и должно быть, взирала на «грязного» гостя, и продолжала заниматься обычными домашними делами.

Что же касается меня, то увиденное переполнило чашу терпения.

- Когда все это закончится? Когда он уберётся из нашего дома? – я проклинал себя, что не сказал этого раньше и не выставил непрошенного гостя за дверь.

Мне показалось, Лена хотела что-то сказать, но осеклась, поймав мой на удивление (для неё) решительный взгляд. Это же надо – столько лет молчал, ни в чем не перечил, а тут вдруг голос повысил и даже что-то требовать стал…

Поэтому вместо объяснений обронила:

- Когда проснется, поговори с ним сам.

- Хорошо, поговорю. Но ты не мешай. Мы сами разберемся, что к чему. Потому что - либо уходит он, либо ухожу я. Ты поняла меня?

- О чем ты?

- Вот и чудненько! Значит поняла!

Поговорить, однако, не удалось.

Когда Иван проснулся, события начали развиваться стремительно и почти что сразу вышли из-под контроля…

Открыв глаза, он тяжело поднялся на ноги и обвел комнату полувидящим взглядом. Затем сделал шаг... Второй... Третий... Третий уже на удивление твердый. И все движения, несмотря на жуткое похмелье, были вполне осмысленными.

Он взял джемпер, переброшенный через спинку стула, и со словами: «Ну… я пойду пожалуй…» двинулся в прихожую... По пути за что-то запнулся, однако устоял и сделал новый твердый шаг.

Причины столь неожиданного решения, наконец-то, уйти из квартиры, а возможно – вообще из нашей жизни, меня как-то мало интересовали. Даже если сквозь свой пьяный сон дорогой гость услышал что-то нелицеприятное в свой адрес, и даже если обиделся, - это исключительно его проблемы… Я никоим образом не стал бы переживать по поводу это факта и корить себя «тухлыми» интеллигентоподобными сомнениями: «Неудобно как-то получилось…».

Плевать на интеллигентность. Когда решается вопрос о личном благополучии, нет поводов для рассуждений на темы морали. Тем более, самого гостя трудно было обвинить в моральном приличии.

Я даже был готов проводить «засидевшегося» родственника до рейсового автобуса, дать денег на такси, только бы этот отъезд благополучно состоялся.

И тут вмешалась Лена...

- Ты куда это собрался? - прозвучал её голос, разрушающий все надежды.

- Ухожу, - ответил Иван. - Я больше не хочу вам мешать.

- Никуда ты не пойдешь. Тебя в таком состоянии первый же милиционер остановит. Я тебя никуда не пущу!

«Ах ты, заботливая! А о своей семье – не хочешь позаботиться? Или как раз это тебя меньше всего интересует? Или ты это специально, чтобы воочию показать – кто чего здесь стоит?», - тут же пронеслось в моей голове.

И осталось со мной...

- Уйди, сука, а то сейчас звездану между глаз и не посмотрю, что беременная, – а это уже сказал Иван.

Нехорошо так сказал…

Впрочем, почему нехорошо? Вот он назвал мою жену сукой. В иной ситуации я бы не стал возражать против такого определения. Всё правильно – она сука и есть, заслужив, чтобы её так назвали.

Но ведь это я был должен так сказать ей, а сказал он. А это неправильно. Получается – оскорбил. И поэтому придётся вмешаться.

Если честно, вмешиваться в происходящее никакого желания не было. Хотя бы по той простой причине, что Лена должна была получить свою порцию горькой науки. Пусть в виде оскорблений в ответ на сделанное добро.

Как говорится «не делай добра, да не будешь жалеть об этом!». Тем более не нужно делать добро тому, кто способен его извратить до черноты негатива.

А с Иваном это было понятно с самого начала.

По крайней мере – мне…

Но вмешаться, видимо, все-таки придется.

- Успокойся! Иди спать!... - я встал между Леной и Иваном, чем тут же обратил на себя пьяный гнев.

Было заметно, как его глаза налились кровью:

- А твое какое дело? Ты кто?

Я видел, как сжимаются его кулаки, и даже мысленно стал готовиться к возможной драке. Но при этом всячески старался сохранять спокойствие, старательно демонстрируя это всем своим видом.

Драки я не хотел, тем более в присутствии маленькой Насти, которую и без того уже сильно напугали разборки взрослых. И было удивительно, что она всё ещё держалась и до сих пор и не плакала навзрыд… И поэтому старался сделать всё возможное, чтобы «гость» отказался от своих агрессивных намерений…

- Ударить хочешь? Ну ударь!... Поблагодари за хлеб-соль и мясо с водкой...

Я его вроде как провоцировал, в то же время очень надеясь на обратный эффект.

Хотя, случись драка, она, наверное, была бы как раз очень кстати…

Я даже хотел, чтобы он меня ударил. Пусть будет разбитое лицо. Пусть будет кровь. Вот тогда Иван во всей красе показал бы себя «тварью неблагодарной» и подонком, что не достоин какого-либо к нему участия. И после этого можно раз и навсегда легко разрешить возникшую проблему.

До драки, впрочем, не дошло.

Скрипнули зубы. Разжались кулаки. Иван отступил, ушёл на кухню, а я вернулся к плачущей дочери. Утешал Настю, гладил её по головке и нашептывал на ушко, что «всё будет хорошо», что «ничего бояться не надо», но в то же время каждой клеточкой своего организма чувствовал, как растёт раздражение.

Но, пожалуй, главное, что я, наконец, понял… Сначала слабым осознанием «дикой» мысли, которую сперва немедленно отбросил, но потом, постепенным «переплетением» возможной вероятности и существующей реальности, принял её, И, наконец, в сознании проявилось и тут же переросло в твёрдое убеждение понимание некой наигранности, даже более того – превосходно отрепетированного театрального действа. Словно всё это, предо мною происходящее – не что иное, как любительский спектакль, устроенный специально для меня. При этом господа комедианты играли весьма вдохновенно.

Сцены менялись плавно и стильно.

Минут через десять после неудавшегося мордобития (интересно что творилось в его мозгах эти десять минут) наступила очередь мужского стриптиза… Якобы обидевшись на брошенные в его адрес упреки, Иван вновь появился в прихожей и начал демонстративно сдергивать с себя одежду.

Сначала скинул джемпер вместе с футболкой, затем белорусские ботинки, те самые, которые сам я носил ещё в прошлом году, и еще бы, наверное, носил, но «у гостя не было обуви». После всего расстегнул молнию брюк.

При этом неустанно повторял:

- Я вам задолжал. Мне больше нечем расплатиться. Забирайте все, что есть у меня...

Наконец, оставшись в одних плавках и наколках, умудрился оттолкнуть Алёну (что в одетом виде у него ну никак не получалось) и босиком прытко «яко козлик» выскочил на лестничную площадку. Лена тут же ринулась за ним...

Занавес! Всем приготовиться к следующему действию!

И началось оно почти без паузы. Сразу по возвращению главных действующих лиц.

Виновник торжества, которого якобы уговорили «не позориться», внял увещеваниям – а если рассматривать в другой интерпретации, то «проявил снисходительность» к иным персонажам разыгрываемой комедии – и направился в ванную комнату, откуда уже скоро послышался звук льющейся из обоих кранов воды.

«Никак помыться захотел? Ну-ну, в чистом теле здоровый дух!», - пронеслось в моей голове.

Мелькнула, правда, лишь на одно мгновение, мысль, что на полке у раковины лежат бритвенные лезвия. Но тут же извилины заработали в ином направлении.

Я прекрасно видел, как нервничает Алена. Это ощущалось в каждом её движении, в каждом взгляде. Её движения были порывисты, слова колючи.

Она отвела Настю в спальню, протараторила над детской кроваткой какую-то сказку и со словами «Спи!» тут же выключила свет. Затем вернулась на кухню и столбом застыла у плиты.

- Что?! – резко повернула ко мне голову.

- Ничего, - ответил я, стараясь сохранить гримасу равнодушия на лице.

Алёна вновь застыла. Потом вдруг словно вспомнила:

- Ему вытираться нечем. Отнеси, пожалуйста, полотенце…

…Дверь в ванную оказалась незапертой, так что стучаться не пришлось. То ли Иван забыл задвинуть щеколду, то ли намеренно поджидал публику. Второе – вероятнее. Ведь зрелище, которое он приготовил, вряд ли можно было оставить без внимания.

Вода, окрашенная красным. Бесчувственное тело. Левая рука в нескольких местах на запястье глубоко распахана бритвенным лезвием...

…На счастье соседи по лестничной площадке из квартиры напротив были дома. Не пришлось бежать на улицу в поисках исправного телефона-автомата.

На вызов «скорой» потребовалось несколько минут, которых, впрочем, хватило для смены декораций.

Когда я вернулся, квартира уже наполнилась криками Алёны, плачем Насти и злым матом, который изрыгал Иван, сверкая полубезумными глазами.

Он стоял на свезённом в кучу паласе, между прихожей и кухней, продолжая резать и без того изуродованную руку. Уже не бритвенным лезвием из ванной, а большим ножом для мяса, позаимствованным на кухне.

Увидев меня, выставил нож вперед:

«Не подходи!».

Кровь уже не капала… Она брызгала от малейшего движения руки, летела на палас, паркет, пачкала обои и полотна дверей. Всё это скорее походило на съемки голливудского ужастика, чем на реальность…

Но это, увы, была реальность.

По всей видимости, по вероятно заранее написанному «гениальному» сценарию, я в тот момент непременно должен был предпринять попытку каким-то героическим образом обезоружить не на шутку разбушевавшегося дурака, или хотя бы пробовать уговорить его сдаться добровольно. Ещё лучше, если уговаривать будем все вместе - я, Лена, Настя... И тогда он, быть может, проявит некую снисходительность и добровольно передаст себя в руки подъехавших медиков...

Вот только я как-то не испытывал ни малейшего желания вмешиваться в начавшийся процесс. Я чувствовал фальшь и желание «покрасоваться». И ничего более…

Урка он урка и есть!

По всем правилам суицидника, конечно, следовало спасать. Разоружить для начала, после чего приступить к оказанию первой помощи.

Но я не спешил. Намеренно медлил с принятием решения. И вовсе не потому, что боялся стоящего передо мной человека с ножом. Не такой уж он был и страшный, пусть и с железом, и весь в собственной крови...

…По большому счёту, избавить его от ножа и скрутить руки не составляло особых проблем. Даже без риска быть порезанным. Достаточно взять табурет и «оприходовать» дурака по бестолковому темени. Не сильно, чтобы не зашибить ненароком, лишь оглушив на пару-тройку секунд, которых вполне хватит для прекращения творящегося безобразия.

Это было реально, и как вариант я постоянно прокручивал его в голове, готовый к действию в любой момент.

Но мне, честно говоря, хотелось совсем другого.

Чтобы стоявший напротив субъект с порезанными руками поскорее истек кровью и упал, забившись в конвульсиях...

Чтобы эта тварь навсегда исчезла из нашего пространства…

Чтобы «скорая» приехала как можно позднее…

Вот только падать Иван даже не думал. Похоже, в его разгоряченном адреналином мозгу формировались другие планы. Переложив нож в порезанную руку, направляя лезвие то на меня, то на Лену он собрал им же разбросанную одежду. И когда это удалось, вновь скрылся за квартирной дверью.

На этот раз Алена за ним не последовала. Да и вряд ли успела бы…

Снаружи, лишь только Иван вышел, послышался звон связки ключей, затем ключ от квартиры «зашел» в замочную скважину и медленно провернулся...

Вскоре пришел врач. Молоденький парнишка лет двадцати пяти, видимо только что закончивший мединститут, а может быть это и не врач был вовсе, а фельдшер. Я по этому поводу как-то даже не подумал вдаваться в подробности. Не до того было.

Несмотря на торчащий из замочной скважины ключ, он позвонил в дверь. И после этого нам довольно долго пришлось объяснять, на ходу придумывая отвлеченную, более- менее правдоподобную историю почему входная дверь заперта. Ведь, если рассказать всё как есть, врач, пожалую, может принять нас за клинических психов в период обострения. Потом объясняли, в какую сторону необходимо повернуть оставленный снаружи ключ, чтобы освободить нас из неожиданного заточения. По счастью, он это быстро сообразил.

Не могу сказать – удивился парнишка или нет (а может и не такое в своей практике успел повидать), но история о «слегка съехавшей крыше» обкуренного субъекта вполне его удовлетворила. Или он сделал вид, что удовлетворила. Не важно. Главное, мы сняли первоначальные вопросы. А уже через несколько минут вдвоем (я и врач) отправились на поиски юмориста-самореза.

Кто бы знал, как мне не хотелось идти. Наклевывалась изумительная возможность избавиться от надоедливого субъекта раз и навсегда! Если он где-то там истечет кровью, так сам этого хотел. Никто ему нож в руку не вкладывал.

Так нет же, настырный приверженец клятвы Гиппократа стоял у двери, терпеливо ожидая, когда я оденусь и спущусь вместе с ним.

Да иду уже… Иду…

Поиски не заняли много времени… Красные шлепки на снегу безошибочно вели нас вперед. Иван лежал на площадке лестничного пролета соседнего подъезда между третьим и четвертым этажами. Забраться выше, видимо, уже не смог. То ли сил ему не хватило, то ли сам не захотел.

Врач похлопал его по щекам: «Живой!?». И на эту заботу получил короткий ответ: «Пошел прочь!».

Тут же спасённый вновь потерял сознание – или притворился – и после первичной перевязки, чтобы остановить кровь, нам пришлось-таки перетаскивать его безвольное тело на руках вниз, к машине «скорой помощи».

- Вам тоже придется ехать, - сказал врач, заметив, что, закончив «погрузку клиента», я собрался уйти домой.

- Зачем?

- Так полагается... Иначе я должен буду сообщить о происшествии в милицию, а не хотелось бы.

Пришлось подчиниться и перешагнуть в салон машины.

Сел на стульчик рядом с «больным».

А буквально через пару минут, лишь только мы вывернули из двора на дорогу, Иван благополучно очнулся, что невольно навеяло сомнения: «А терял ли он сознание вообще? Может, просто притворялся, продолжая свою игру?».

Теперь я уже ничему не удивлялся. Ни «полудикой» артистичности гостя – ему бы в театре играть, ни его таланту мгновенно располагать к себе людей.

Вот и сейчас он уже мирно беседовал с врачом:

- Чего резался-то?

- Да так, захотелось…

- Ну-ну, только если еще раз захочется, больше не приеду…

- Да я и сейчас никого не звал…

И вот скажи, что он не прав.

Прибыв в травпункт и выгрузив пострадавшего вместе со мной, «скорая» умчалась, наверное, по новому вызову. Ивана же увели в процедурную зашивать порезы.

Я же остался в коридоре и в полном недоумении сел на кушетку.

Вопрос был один: «Какого дьявола меня вообще сюда дернули, если никто ничего даже не спросил?».

Поинтересовался у проходившей мимо медсестры:

- А я здесь вообще нужен?

Она смерила меня непонимающим взглядом, мол, чего пристаю.

- Нет…, - ответила после секундной паузы.

- То есть могу уйти?

- Идите…

И я ушёл. Пешком. Потому что автобусы уже не ходили.

Ушёл, наивно надеясь больше никогда не увидеть давно надоевшего и слетевшего «с катушек» идиота.

Вернувшись домой, застал Лену на кухне, тупо сидящую за столом.

- Как там? – спросила она.

- Зашивают, - ответил кратко и пошел укладываться спать.

Дурные мысли, однако, так и не позволили «отключиться». Поэтому просто лежал и слушал мерное сопение дочери…

Лена осталась на кухне. Сначала чем-то гремела, потом чем-то шуршала, но недолго. После всё стихло, и более из кухни не донеслось ни звука.

А где-то около четырех утра раздался легкий стук в дверь. Как я и предполагал – это вернулся Иван. Мои надежды не оправдались, а в разыгрываемом передо мной спектакле началось новое действие…

***

…Собственно, ещё до её признания я понял всё, о чем должен был догадаться уже давно. А получив признание, почувствовал себя ничтожеством и сам захотел погрузиться в горячую ванну с бритвой в руке.

…Сил для ревности уже не осталось. И уже ничего не хотелось предпринимать для сохранения семьи. Семьи не было...

Из прошлой жизни осталась только дочь.

И Пустота…

…И я решил уйти.

Не сразу… Дождался рождения ребенка.

Напоследок спросил жену:

- Ты его хотя бы любишь?, - это я про Ивана.

- Не знаю, - ответила Лена.

Плач по врагу

Я убил своего врага. И лично убедился, что он действительно умер.

По крайней мере, был почти уверен – процентов на девяносто – что это именно тот человек, если его вообще можно назвать «человеком» (мразь, подонок, скотина – вот его имя), который сначала испортил мою жизнь и сгубил жизнь моей возлюбленной, а после «спрятался» на тюремных нарах. А когда «заслуженная кара» в виде отбывания наказания на исправительной зоне показалась ему тягостной – сбежал, и вот уже несколько месяцев скитается под чужим именем…

Точнее – скитался. Потому что от меня убежать не смог…

Мне б порадоваться такому исходу дела. Ведь как сказал великий Лао-цзы, счастье способно прийти к тебе само, и «если кто-то причинил тебе зло – не мсти, сядь на берегу реки и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывёт труп твоего врага». Он и «проплыл». Вот только по этому поводу я почему-то не испытал ни малейшей радости.

В чувствах лишь близкая к вакууму пустота и почти что полное равнодушие. Словно это и не враг вовсе, а так, некий «отдалённо знакомый» и по стечению ряда обстоятельств – очень неприятный мне субъект, судьба которого в этом, а теперь уже в загробном, мире мне совершенно неинтересна. Потому как при всех наших «давнепрошлых» и, возможно, будущих взаимоотношениях (его – в качестве трупа, моего – в качестве подозреваемого в его отправке в мир иной) субъект этот ещё некоторое время будет способен отравлять мне жизнь и портить настроение.

Удивительно, но вовсе нет в моём взгляде той глубокой неприязни, которая вероятно быть должна. И смотрю я на него, распластавшегося на сером асфальте, точно так же, как смотрел бы на любого другого, попавшего в такую ситуацию. Хотя нет… Сквозь пелену равнодушия кое-какие эмоции всё-таки проскакивают. Например, такие, что лежит он не просто с разбитой бестолковой, но теперь вот ещё и безмозглой (по причине их утечки) – головой, и от этой головы вперемешку с его мозгами и прочим содержимым по асфальту растеклась лужа крови.

Он с открытым ртом в последнем своём изумлении, с широко распахнутыми глазами и с неестественно вывернутой правой рукой. Запомнилось, что в этой руке он нёс, словно величайшую мире драгоценность, бутылку ноль семь дешёвого красного вина, видимо для последующего употребления. И теперь это вино, как и кровь с мозгами, растеклось лужей, добавляя красноты…

И вот я смотрю на него, на то, что от него осталось, и совершенно не чувствую даже толики былой ненависти.

Ну да, он, конечно же, враг. Как был, так и остался. И этого изменить нельзя. И даже смерть не в силах перевести его в иную категорию. Ведь он тот, кому я когда-то, кажется теперь, что очень давно, всем своим естеством желал скорейшей кончины. И ведь даже, в какой-то момент, был готов сделать что-то непосредственное для реализации неотвязного замысла.

Помню!

Такое не забудешь!

…День за днём я прокручивал в глубоко запрятанных под черепной коробкой особо агрессивных извилинах секретно-тайные проекты этой самой реализации и самозабвенно рисовал детективные сюжеты, одновременно придумывая себе все возможные алиби и прочую сопутствующую «хрень».

Но в конечном итоге так и не решился на претворение в жизнь, а точнее сказать – «в смерть», хотя бы одного замысла.

Почему?

Сразу напрашивается довольно простое объяснение моей элементарной трусости и малодушия. Но только здесь оно, пожалуй, не подойдет.

Здесь другое…

Скорее непреодолимая – даже в деле осуществления благородной мести – лень. Или неожиданно возникшее «осознание истины», что «несмотря на все невзгоды, мне при всех моих моральных издержках вдруг стало несравненно удобнее жить»…

Короче, кроме великой и непроходящей обиды на весь мир, неожиданно появились факторы, не то, что нивелирующие эту обиду, но как бы убеждающие пережить её внутри себя, не выпячивая наружу и, конечно, не делая ненужных глупостей.

Мол, все само собой образуется – не мсти, сядь на берегу реки и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывёт труп твоего врага – а вместо глупых переживаний настало самое время насладиться счастливым моментом свободы и независимости. И вот это последнее, может быть, дороже остального. Полученной свободой нужно наслаждаться, купаться в ней, окунаясь с головой и не отвергать данное свыше благо.

И вот ведь – всё образовалось, именно само собой.

Вот только опять случилось что-то не то… Вроде бы и «факт» зафиксирован, как положено, с предъявлением доказательства. И, как было обещано моим же внутренним голосом, произошло всё с моим непосредственным участием. Как я собственно и хотел.

Но нет радости…

Возможно, потому, что слишком поздно всё случилось. Перегорело и угасло…

Слишком много воды утекло в реке Волге, и разных больших и малых происшествий случилось немало, чтобы восторженно воспринимать отзвуки-осколки былого и выражать по поводу только что случившейся, наконец, мести какие-то ярко-радостные чувства, или, хотя бы, чисто нейтральное «удовлетворение»…

Ну убил и убил. Собаке – собачья смерть. В конце концов, он сам виноват, никто не тянул его выбегать на оживлённую трассу, причём на красный свет.

К тому же, если уж говорить совсем откровенно, то я, несмотря на былое острейшее желание физической смерти оппонента в любом виде, чисто импульсивно пришедшее в тот далёкий год и без оглядки «на благоразумие», всё-таки склонялся к более жёсткому варианту. И выбирая приоритеты между – «придушить окаянную тварь» или «заставить помучаться» делал ставку на то, что «просто так придушить» кажется слишком лёгким наказанием для разрушителя и подонка. Обычный и «скучный» переход в загробный мир, где нет никаких проблем и забот (к тому же он, возможно, даже испугаться не успеет, не прочувствует «момент»), виделось совершенно неприемлемым.

Это что же получается? Чик – и он уже на небесах?! И нет к нему вопросов никаких? К тому же еще, того гляди, кто-то и поплачет о «безвременно ушедшем», и даже «добрым словом» его вспомнит, и помолится за упокой души…

Ну уж нет! Иной вариант виделся более правильным.

Пусть поживёт себе еще какое-то время. Но так поживет, чтоб его жизнь беспутная не казалась «сахаром и медом»… И в самом идеальном варианте проходила где-нибудь в глухих и бездорожно-таёжных дебрях, где обычно размещаются обнесенные плотными рядами колючей проволоки закрытые территории для содержания лиц, ограниченных в свободе. Пусть живёт и постоянно слышит собачий лай, и зрит часовых с автоматами на вышках, носит зэковские робы и откликается вышитым на робе номером на перекличках, хлебает свою баланду и ноет от безысходности бытия в бесконечно растянутом времени, мерзнет в бараках и чешется после укусов обильно обитающих на примыкающих к зоне болотах тысяч комаров… Пусть испытает лиха в полной мере и не хвалится потом, что свой почти что негроидной черноты, въевшийся в кожу, загар получил на черноморском побережье. Таких загаров там не бывает.

А то, что он попадёт туда, в эти места, я знал наперёд, и никак усилий прилагать к тому с моей стороны не было нужды. И пусть в таких местах он считается «своим», и ему там значительно проще, чем прочим – «не своим», всё равно, пусть лучше обитает в том «болоте» и не портит жизнь нормальным людям в нормальном обществе.

И он туда попал. В том числе, и за то, что стал причиной смерти моей пусть бывшей, но когда-то всё-таки любимой.

И после того, как он туда попал, я знал о нём только по неким слухам, передаваемым от одного что-то слышавшего к другому...

Последняя весть, которая прилетела, – сбежал в темноте октябрьской ночи и словно в воду канул, чтобы вот так неожиданно появиться на городской улице прямо перед моим автомобилем и, наконец, принять «положенное ему» именно от моей руки…

…И вот здесь – это если, конечно, «копать» ну очень глубоко, – дотошным следакам, безусловно, может померещиться некая потенциальная возможность «по горячим следам» раскрыть преднамеренное и жуткое преступление, что, наверное, весьма благоприятно для внесения в отчетность и может отразиться на размере квартальной премии.

Правда, для этого нужно очень постараться. Потому как додуматься до подозрений в преднамеренности – это надо большой шерлокхолмовский мозг иметь. Это же при каждом подобном дорожном трупе надо искать давние связи потерпевшего с водилой, что наехал на него. К тому же вокруг скопилось немало свидетелей, которые могут подтвердить мою абсолютную невиновность. Вот даже мужик подошел – протягивает бумажку:

- Я тут свой телефон написал, потребуется – звони! Я все видел… Как произошло… Ты не виноват… Он сам под колеса забежал… Налил зенки по поросячьего хрюка – и не видит ничего… Точнее – не видел… Мне сейчас некогда гаишников дожидаться, а то бы я всё сам им рассказал. Короче – звони! Если что…

И женщина с ребенком лет пяти за ручку кивает:

- Я вон в том доме через дорогу в двадцать девятой квартире живу. Вы обращайтесь если что – спасенья от этих алкоголиков нет. То приставать начнут, то под колеса лезут, а честным людям потом за них отвечай.

Но в диссонанс им бабулька какая-то подбежала:

- Убили! Задавили человека! Это ж надо – от машин никакого житья не стало! Шагу ступить страшно!

Но да бог с ней, с бабкой этой… Да и показания прохожих вряд ли потребуются. Как говорится - ныне пора прогресса и высоких технологий. На всех столбах камеры висят – ведут видеонаблюдение. Ты чуть скорость превысишь, или на красный свет тронешься раньше времени – просекут тут же, и не отвертишься. Так что, думаю, и в моём случае всё заснято как надо и с полной четкостью.

Нет никакой моей вины. Откуда же я, скажите на милость, мог предвидеть, что средь бела дня какой-то явно пьяный, либо обкуренный идиот вдруг ринется перебегать дорогу. Пусть и по пешеходному переходу, но на красный свет. Так что он оказался под колесами именно моей «семерки», а не двигавшихся по соседним полосам серебристого немецкого «Гелендвагена» или отечественного коричневого «Патриота» – чистейшая случайность…

Случись иное – с «Гелендвагеном» или «Патриотом» – и я преспокойно поехал бы вперед, не зная никаких проблем. Но в то же время так и не узнал бы, что мой враг умер... И теперь даже не знаешь – что лучше.

Конечно, при всём отношении, что можно выразить словами – «Да мне всё равно и хрен с ним!» – звучат-таки в сознании нотки удовлетворения случившимся моментом.

Звучат – никуда от них не денешься.

Да ещё на какое-то время забот добавит помятое левое крыло и поцарапанный капот вкупе с треснутым стеклом фары. Помимо долгомуторных гибэдэдэшных разбирательств ещё и автосервис посетить придётся. И время потратить, и деньги…

Ну, времени, положим, у меня по причине недавнего внезапного банкротства нашей редакционно-издательской фирмы теперь хватает с избытком. А вот денег безналичных и наличных – острый дефицит. И хотя «семерка», она, конечно, не «Гелендваген», затраты на порядок меньшие предстоят, даже десятка штук деревянных (а их тут явно не хватит) – уже напряг серьёзный. Тем более, что эти траты ни под каким соусом не планировались и не откладывались.

«И что же ты за скотина такая, что даже на последнем издыхании проблемы людям создаешь?!»…

Внимательно осмотрев вмятину и «царапки» – любой специалист посоветует «под замену», я прикинул грядущие траты и немного погрустнел от перспективы, что, видимо, отныне придётся ходить пешком, изредка запрыгивая в троллейбус или трамвай. И даже если не «под замену», а чтобы просто «вытянули», бабок не хватит. Либо нужно забирать последнее, отложенное на «черный день», а вот этого совсем не хочется.

Да и не рискну. Кто ж его знает, сколько мне ещё придётся без работы торчать?

Короче, есть вероятность сразу после восстановления «семёрку» продавать. А какой тогда смысл восстанавливать? Уж лучше прямо сейчас на торг… Битую…

С другой стороны, если с работой все срастётся, то машина будет нужна.

Да, блин! Неудачный нынче день! Вроде и не пятница. И не тринадцатое. И даже не «тяжелый» понедельник. А вот такая приключилась катавасия.

…А вот и ДПС фонариками мигает. Сейчас вылезет из чрева сине-серой «пятнашки» какой-нибудь ещё солидно-одутловатый старлей или капитан, и начнёт присматриваться и принюхиваться, тестовым прибором в меня тыкать на предмет «а не выпил ли я накануне определённое количество спиртного»… Потом будет протокол писать – и всё такое.

Про то, что с дорожным оппонентом мы уже не первый раз встречаемся, я, конечно, промолчу. Авось сойдет. Но все прочие процедуры стерплю стоически. Надо так надо…

Но лишь всё закончится – напьюсь обязательно. Не за помин его души, конечно. Вот ещё – поминать эту тварь… Чтобы стресс снять, не только за сегодняшний день – за все те годы, что шли наперекосяк. И, наконец-то, отметить «окончательное завершение» некого этапа моей растрёпанной жизни.

Нет, плакать не буду по ушедшим годам. И радоваться не буду. Что случилось – то случилось. Прошлого не вернёшь, а будущее туманно…

«Скорая» приехала и санитары после отмашки врача загрузили в салон, где обычно перевозят живых, холодеющее тело. Сейчас в морг увезут, а затем прямой путь ему на кладбище.

Ещё раз взглянул на окровавленную после удара морду – «хорошенько он в асфальт влетел!» – я вновь отыскав знакомые черты, тут же отвернулся, не желая более смотреть на происходящие «погрузочные» действия.

И если бы кто посмотрел на меня в тот момент со стороны, возможно, подумал бы: «Вот, Переживает мужик… Оно ведь не шутка – человека задавить». Но я не переживал. Просто смотреть не хотел. На эту «дурную морду» я достаточно насмотрелся в прошлой жизни.

И вдруг, надо же такому случиться, в голову стали лезть стихотворные строки:

Прощай, безусый поросенок,

Сейчас придут к тебе с ножом.

Комфорт соломенных пеленок

Заменят на холодный дом.

Минуты трепетных свиданий

Не испытать тебе, мой друг,

Стихи лирических изданий

Не выльются в любовный хрюк.

Не побегут твои детишки

По лужам в жаркие деньки,

Не выпьют сладкого винишка

С тобой соседские хряки.

А ждет тебя другая участь -

Из легких выйдет громкий стон.

Ты превратишься, чуть помучась,

В котлеты, сало и бекон.

Быстро сложилось, Складно. Я даже не поленился, достал блокнот, ручку и записал. Видимо, какое-то злорадство внутри взыграло, что, конечно, меня не красит.

Но, как оно говорится, что есть – то есть. Не умею и не хочу прощать причинённое зло. Может быть, и не по-христиански это, и считается грехом, но ничего поделать с собою не могу.

А что ещё любопытно – случилась вся эта «катавасия» рядышком с моей теперь уже бывшей работой и до недавнего времени любимой кафешкой с неприхотливым названием «Ромашка»…

Бывают же совпадения… А, может, это просто повод ещё раз вернуться «к истокам» и вспомнить что-то важное, что уже давно позабыл, но оно не отпускает...

…Чем мне всегда нравилась «Ромашка» – там не только вкусно и сытно кормят, но и обслуживают достаточно быстро. А для такого человека как я, который весьма болезненно реагирует, если приходится терять уйму времени безо всякого толка, это довод, пожалуй, определяющий.

Не переношу, знаете ли, всяких там выпендрежных ресторанов и прочих подобного рода культурных или околокультурных заведений, где считается правилом хорошего тона и даже некоторым а-ля аристократическим шиком, что «между переменами блюд человек должен немножечко проголодаться».

Это для тех, кому совершенно заняться нечем. Не для меня.

В таких местах, хочешь ты того или нет, приходится минут по сорок или даже более того, позёвывать и до последней «трещинки» изучить изъяны полировки на ресторанном столике. Одновременно даже не в пятый, а в двадцать пятый раз прочитывать стоящую на столике запаянную в рамку из оргстекла рекламку «фирменных» кулинарных новинок или зарекомендовавших себя особых блюд от шеф-повара.

И с тупым взглядом скучать в ожидании, когда местные повара, наконец, соизволят «настругать» для тебя миску салата из свежей капусты, польют наструганное оливковым маслом, а официанточка в мини-юбочке что «на грани пошлости», виляя соблазнительной попой, принесет её тебе в качестве легкой закуски, предваряющей основной обед.

Миску, а не попу, если вдруг кто не понял.

В домашних условиях даже для такого неискушенного в кулинарных делах человека, как я, всё это – с капустой, морковкой и прочими простыми добавками – можно было бы сотворить минут за пять-шесть. В «Ромашке» же, и этим она положительно отличается от прочих мест посещаемого мною общепита, тот самый свежекапустный салат доставляли уже минут через десять после заказа, а любимый суп-харчо через двадцать.

Это радовало, потому что уже не нужно никуда торопиться, отпадала необходимость после получения заказа поспешно проглатывать не до конца пережёванные куски всяко-разной поданной снеди, и, нервно поглядывать на стрелки наручных часов, опасаясь не успеть к окончанию обеденного перерыва.

Оно хоть и считается среди обывателей, что в редакциях работают исключительно творческие люди, ну а творческому человеку любые ограничения, например, временные, противопоказаны, для нашего главреда (то бишь – главного редактора, а мы его за глаза «главвредом» называем) такой постулат совсем не указ. И особенно к опозданиям после обеда он относится щепетильно. Обязательно выпишет какое-нибудь наказание. Вовсе не обязательно – выговор или предупреждение с занесением в личное дело (это уж совсем круто было бы). Может, к примеру, дежурным редактором вне очереди поставить или в командировку отправить в субботу-воскресенье без предоставления отгула. А что – имеет на то полное право. У нас по контракту нелимитированный рабочий график.

И ведь ладно бы с утра следил за дисциплиной. Так нет же, утром он сам непонятно когда появляется. Бывает даже к обеду придёт – и никто (ни секретарша, ни зам, ни кто-то ещё) не знает, где вообще обитает его светлость. Поэтому приходится на веру принимать постулат, что где-то на переговорах или прочих важных встречах. Да и вообще начальству виднее, где и как работать.

А ты, лишь только обед заканчивается, в одну минуту третьего пополудни будь добр сидеть на планёрке. Нет тебя – значит нарушитель! И Антон Михайлович, скажет тебе об этом лично. Да так скажет, что потом невольно сам себя спрашивать будешь: «Ты – что, действительно, дурак, или просто прикидываешься?».

…Короче говоря, уже вскоре после обустройства и открытия «Ромашки» в бывшем помещении вдруг обанкротившегося (что случилось в результате неожиданного визита «оперативников» миграционной службы, усиленных нарядом полиции – не иначе кто-то «настучал») продовольственного магазина, у меня сразу отпали многие проблемы.

Самое главное – появилось достаточно времени не только для насыщения довольно прихотливого желудка, но и чтобы спокойненько постоять с коллегами-журналистами в курилке и, отравившись сигаретой, даже рассказать пару-тройку свежих и относительно смешных анекдотов. Ведь они, коллеги мои, тоже повадились обедать в «Ромашке» и на здешнее меню «подсели», от которого меня, кстати, почти совсем не мучает изнуряющая изжога, непременно возникающая после поедания любых блюд в «фирменной» столовке (или, как её ещё незаслуженно громко именуют – кафе РИЦ), то есть нашего редакционно-издательского центра.

Мало того, что в обеденный перерыв очередь здесь выстраивается нескончаемо-змеевидная, доходящая почти до входной двери (и если ты попал в её конец, то, считай, за час с обедом управиться никак не сумеешь), так ещё, ко всему прочему, сокрушительный удар по внутренним пищеварительным органам получаешь.

По крайней мере, я это хорошо чувствую.

Хотя, чего уж тут хорошего…

И пусть нет в «Ромашке» большого разнообразия блюд… Так это не беда. Салат из свежей капусты и суп-харчо, либо, на выбор, цезарь и фаршированный перчик, оливье и бифштекс с жареной картошкой в качестве смены блюд могли вполне устроить не только меня, но и почти всех моих коллег.

К тому же цены вполне подъемные.

Это в том смысле, что вполне позволяют заходить сюда с понедельника по пятницу на так называемый бизнес-ланч и не думать потом, как «растянуть» нехитрые финансы от аванса до зарплаты. Я бы, наверное, даже субботу-воскресенье, то есть в положенные по КЗоТу законные выходные, с большим удовольствием сюда бы приходил. Вот только для этого пришлось бы через весь город «тащиться» в пропахшей гарью, стойкими мочой и потом маршрутке. Далековато оказался я от работы после вынужденно-скоропалительной смены квартиры. В смысле – после развода.

К тому же, честно говоря, с утра в субботу и жрать-то особенно не хочется. Другого просит душа. Опохмелиться! Голову подлечить!

Утром, после пятничного празднования конца рабочей недели, «чугунная» голова от подушки отрываться совершенно не желает. И только переполненный до предела мочевой пузырь нестерпимыми позывами заставляет «продрать» глаза.

С превеликим трудом отжавшись от кушетки, я встаю на ноги, чтобы неимоверным усилием, иногда держась за стенку и спотыкаясь о безобразно разбросанные накануне по полу предметы, вроде домашних тапок, уличных ботинок, непонятно откуда появившихся здесь кожаных перчаток или пустых бутылок, двинуться к туалету.

«Вставай, проклятьем заклеймённый…», - в такт сердцу пульсирует в голове очень точно подходящая к домашне-театральному действию первоначальная песенная строчка из французского люмпенпролетарскогоского марша.

Напеваешь её, не в слух, конечно, в своей голове. Но все равно, хоть чуть-чуть, но помогает забыть о нестерпимой боли. И мозги несколько прочищает. По крайней мере, «промурлыкав» ее раз ...дцать, приходит понимание, что по дальнейшему продолжению она, строчка эта, вроде как совсем про другое…

Но какая собственно разница – кто там должен куда идти? Кому куда надо – тот туда и идет. Мой путь – в туалет.

Из туалета, пошатываясь, направляюсь на кухню. Потому что там в доисторическом и изрядно поцарапанной холодильнике «Свияга», стоит пластиковая полторашка. Налита в ней холодненькая кипячёная вода.

Несколько жадных глотков – и сушняк отступает! Чуть-чуть. Самую малость.

Лучше бы, конечно, сейчас грамм пятьдесят сорокоградусной или хотя бы девяточку – бутылочку самого крепкого пивка. Но где ж его взять?

Так что «мудро» поставленная в холодильник кипяченая водичка, охладившаяся за ночь до нужной кондиции – это тот самый максимум, на который рассчитывать можно в утренний час. От жуткой головной боли, пульсирующей в висках, она, конечно, не спасёт, но хотя бы внутренности освежит, да и ото сна слегка отряхнет.

Сейчас бы голову под холодную воду поднести, но нет её уже вторую неделю как – отключили для ремонтных работ. И даже чтобы в унитаз всякое дерьмо смыть – горячую из ведра выливаем.

И сколько ж это можно ремонтировать? Все лето что-то копают и докопаться никак не могут… Нефть, что ли, ищут?! Суки!

Так что приходится неумытому на улицу выходить.

Старательно придерживаясь за облупившуюся и «мило» разрисованную похабными картинками стенку, потому как перила лестничного марша шатаются опасно и способны в любой момент обломиться и увлечь за собой грузное тело, спускаюсь на предпоследних силах. А спустившись на первоэтажный тамбур подъезда, тут же зажимаю нос.

А как иначе пройти на улицу через «зону отчуждения», которая то и дело возникает после посещения подъезда местными бомжами.

И всё равно искренне надеюсь на отрезвляющее чудо утренней свежести воздушных потоков.

Но опять же – если повезет…

В том смысле, если почти вплотную стоящие к жилому микрорайону механические и химические заводы предыдущей ночью не выбросили в и без того загаженную атмосферу несколько ПДК (то бишь предельно допустимых концентраций) дурно пахнущих фенола и формальдегида, бьющей по мозгам углекислоты и прочей гадости.

Если же такое счастье всё же приключилось, то есть «не выбросили», то очень даже может быть пресловутая «утренняя свежесть» и поможет добраться без приключений до ближайшего мини-маркета. А там и пивко разных калибров, и красненькое с крепостью на выбор, и даже водка пусть и паленая, но бюджетная. А что из этого взять – на месте решу.

В кармане звенит некая куча мелочи, накопленная на «черный день». Но сколько там – даже посчитать нет сил. На пивко, надеюсь, хватит.

…И только после пивка покрепче или того же красненького появится желание хоть что-нибудь пожрать.

Какая уж тут «Ромашка»…

Утром в воскресенье проще. Хорошо прочувствовав «момент», то есть памятуя о минувшем пятничном, завершающем рабочую неделю безрассудном – будь что будет – застолье и последующей «воскрешающей» утренней реабилитации, субботним вечером мой организм непременно начнет выражать протест против «излишеств» и, конечно, не позволит повторно влить в себя больше определенной им, внутренним ограничителем, нормы алкогольного пойла.

Оно, конечно, можно попытаться. И даже, применив некоторые усилия, умудриться «перебрать». Но это (из практики знаю) – чревато.

Такое уж свойство моего организма...

Пережив в годы армейской службы болезнь в просторечии именуемую «желтухой» (по научному – гепатит «А») и получив «в награду» хронический холецистит, организм мой «научился» ставить некий незримый заслон на пути «не нравящейся» ему жидкости, как, впрочем, и «не нравящейся» еды.

Как только некий предел наступает, проницательная печень или желудок способны тут же возвратить излишне выпитое и съеденное назад, на волю…

Главное здесь успеть добраться до унитаза. И со словами: «Ихтиандр, я принес тебе покушать!» отдать «белому другу» слегка переваренные яства.

Именно этот «заслон» почти всегда срабатывал в отношении нашей редакционной столовки. Печень после ее посещения почти всегда давала сигналы…

И пусть до «Ихтиандра» дело доходило очень редко – наверное, потому, что ни пива, ни вина, ни водки там в обеденный перерыв не подают, идти на обед в эту «тошниловку» всё равно не хотелось. Или я шёл, но в самом крайнем случае.

Меня всегда интересовал вопрос – «из чего они там все-таки готовят?». Неужели это спланированная диверсия против славных российских журналистов, и не менее славных полиграфистов, обитающих в одном здании с тремя редакциями?

Короче, до открытия «Ромашки» я почти всегда обедал всухомятку. Иногда тащил из дома в портфеле наспех сделанные бутерброды. Но чаще снедью, купленной в том самом, впоследствии «загубленном налоговиками», продмаге. Брал колбасу и порционный сыр, а порою обжаренные в непонятном комбинированном масле чипсы и кириешки, запивая все химической кока-колой…

И вот ведь удивительное дело – несмотря на абсолютную вредоносность таких вот перекусов, как вещают всезнающие врачи-диетологи, печень моя подобным сочетаниям никогда не противилась.

Парадокс какой-то.

Более того, не противилась она даже тем «кушаньям», что я приготавливал сам «из непонятно чего» по моим же спонтанно придуманным холостяцким рецептам…

Уж тут мудрил я основательно.

И уверен, почти на все сто процентов, что для большинства соплеменников, если не для всего мирового народонаселения, кушанья, сотворенные мною по принципу «из того, что только под руку попадется» покажутся настоящей гремучей смесью, пригодной разве что для мусорного ведра.

А по мне – деликатесы. Изощренные и вкусные, если, конечно, они не подгорят и не окажутся горькими от «пересоления» и «переперчения».

Рецепты убойные… Могу, например, до состояния слабовыраженной пригорелости (по-другому, как я ни старался, почему-то не получалось) обжаривать кусочки курицы в красном или белом вине с майонезом, тертым сыром и жгучим красным перцем, добавив много чеснока или лука и посыпав хмели-сунели. Под водочку или пивко – в самый раз.

А после благополучного съедания этой курицы, на остатках пережаренного соуса, чтобы добру не пропадать, можно пожарить колбасу или картошку.

Могу суп сварить из тех самых костей, которые добрые люди на рынке обычно для собак покупают. И на этот счет у меня никаких комплексов не возникает. Самое главное – навар. Густой и жирный. А использованные кости потом и выкинуть можно. Их не жалко, а замечательный бульон останется. На нем ведь и концентрированный суп из магазинного пакета – деликатес.

А ещё можно сотворить яичницу с зеленым или репчатым луком, смешав болтанку со вчерашними макаронами и обильно смазать майонезом, крепко посолить и поперчить, чтобы во рту всё горело. Вот оно – коронное блюдо холостяка.

Чай пил зелёный, но, опять же, сделанный по особому эксклюзивному рецепту… Кладёшь пакетик в полулитровый железный ковш, добавляешь туда воду, четыре кусочка сахара и кипятишь до тех пор, пока светлый (изначально «зелёный» чай не делается по-настоящему чёрным.

Так – ужин за ужином – и полюбил я готовить, оценивая собственную стряпню если не на «отлично», то на твердую «четверку» – обязательно. А как ещё выжить холостяку?

И даже порою мысль приходила в голову – а, может, зря это я в журналисты пошел? В повара надо было…

О том, что не так

Той единственной ниточкой и единственной болью моей, что продолжала связывать меня с бывшей семьёй, была Настя. Если не она, я, наверное, сразу же уехал бы в какую-нибудь в даль далёкую, куда не ходят поезда и только самолётом можно долететь.

Например, на Чукотку.

Туда в своё время многие нашего нижегородского журналистского корпуса рванули. К Абрамовичу…

Он ведь, как только там губернатором стал, сразу же возымел острую потребность в представителях «второй древнейшей». И ведь платил за работу её представителям очень даже неплохо. Особенно по нижегородским меркам. К тому же дополнительно северная надбавка «капала». И поэтому-то многие туда поехали даже более охотно, чем в Москву-столицу.

Да и у меня желание такое появилось. Вот только как же оставлю я Настеньку одну в этом гадюшнике? По сути – одну… Я приходил к ней каждую субботу. Сначала гуляли во дворе, на детской площадке, часа полтора, максимум – два, потом я стал забирать Настю на весь день. Уезжали в парк, катались на аттракционах, ходили в кино или театр.

И я покупал дочери всё, что только она хотела – мороженое, фигурные шоколадки, игрушки. Ничего не жалко.

Но однажды, придя в очередную субботу, я «нашёл» лишь закрытую дверь. Звонил, стучал. Никто не хотел открывать.

Никого не было.

- Съехали они, – выглянула соседка напротив.

- Куда?

- А кто же их знает? Пришёл хозяин квартиры и велел убираться. Они ж ведь, как ты ушёл, за квартиру ни разу не заплатили. За полгода денег ни копейки не дали… Вот и не выдержал Михаил Алексеевич – выгнал.

Да уж, когда я здесь жил – это было так недавно, но, уже казалось, очень давно – то хозяину платил исправно. Бывало, даже вносил платёж за пару месяцев вперёд. Тем более, человек он не совсем посторонний. Довольно давно его знаю. Не сказать, что дружеские, но приятельские отношения много лет поддерживали с ним через общих знакомых. И вот когда мы с женою после непродолжительного пребывания в квартире её родителей, после изрядно надоевших нам бесконечных придирок её матери, моей тёщи, лихорадочно стали искать варианты съёмного жилья, именно Михаил Алексеевич (я его всегда именно так величал, хотя разница между нами не больше семи лет) предложил мне спасение… Пока пожить во временно пустующей двушке. И денег брал совсем немного – где-то половину от обычной съёмной цены...

А тут вот что получилось. И даже неудобно как-то стало перед человеком.

Нужно будет обязательно съездить к нему на работу – долг накопившийся отдать. И пусть я не живу уже давно в квартире этой, долги всегда нужно возвращать, пусть за него ты, вроде как, и не несёшь ответственности.

А где теперь Настенька и бывшая жена со своим новым мужем – оставалось только гадать…

…Кстати, к тому времени я уже развёлся. Можно сказать, заочно. Сам заявление в мировой суд написал, судье привёз бумагу – согласие жены на развод – и получил другую бумагу с названием «Свидетельство о расторжении брака».

Всё оказалось очень просто, даже несмотря на наличие двух несовершеннолетних детей.

Правда, при этом обязался ежемесячно и добровольно платить алименты в строгом соотношении третьей части от своей зарплаты. И, чтобы ни у кого не вызывало каких-то сомнений в моей «честности и порядочности» настоял на открытии специального счёта в банке, на который и переводил деньги…

Так что по поводу финансов жена могла «быть спокойна». На жизнь им худо-бедно должно было хватать. Пусть ни она, ни её новый так и не работали.

Нужно ли их искать? На это были сомнения.

Конечно, Настеньку увидеть хотелось. Однако, каждый раз приходя в их квартиру, я получал заряд негатива. И порою.... Да что там порою – почти всегда – радость общения с единственным оставленным мне Судьбой дорогим человеком гадилась – «неотвратимым моральным испытанием».

И каждый раз приподнятое настроение «до» превращалось в горькое «после».

В глухоте обещаний

Средь развалин судьбы

Ходят бледные тени,

Тени бывшей любви.

Чередою неспешной

Проплывает дурман

Той любви безмятежной,

Что скатилась в обман.

Оглянуться? Не знаю,

Что там встретит мой взор.

Ухожу… Убегаю…

Принимаю позор!

И каждый раз, возвращаясь после прогулки и «общения бывшей и её новым» – а как этого общения избежать? – я вновьиспытывал нестерпимое желание напиться. Но так как моя печень тут же сигнализировала «Не надо!», старался отвлечься чем-то другим. Бродил по улицам, садился в первый попавшийся автобус и, проехав несколько остановок, сходил в незнакомом месте, где вновь бесцельно бродил, то и дело доставая из пачки очередную сигарету. Курил до головокружения и подступающей к горлу тошноты.

Мне кажется – я это вспоминаю

В каком-то там неведомом году.

Прощальный взгляд. Её глаза в печали.

И вещий сон, пророчащий беду.

Мне кажется – я это где-то видел,

И что-то слышал, но слова пусты.

Прощальный взгляд, заполненный обидой,

Последний вздох, последнее «Прости!».

И снова я прийти не обещаю,

И всю вину беру на свой удел.

Прощальный взгляд, усталое «Не знаю!

Наверное, я просто не сумел…».

В тот момент это решение мне показалось естественным и единственно верным – «я не буду их искать!». И первоначальный план немедленно поехать к бывшей тёще, чтобы всё узнать, растаял как «ненужный и неисполнимый».

Возможно они там.

Возможно – нет.

Общаться с ныне бывшими тестем и тёщей, тоже не хотелось.

Пусть и не любят они нового зятя. И вряд ли примут пожить даже временно. Меня вот ещё кое-как терпели, а его – не переносят.

Так что я не знаю где искать дочь бывшую жену. И не буду.

Уехали и уехали…

Решил так: если у них возникнет такое желание – сообщат. Найдут меня сами. Да по большому счёту, если бы хотели – уже сообщили бы. Позвонить на мобильный не великая проблема. Или хотя бы скинуть СМС. Видимо не было такого желания.

Поэтому я с полным правом могу ответить тем же. Тем более, что внутренне к этому уже давно был готов. И теперь с полным правом могу биться головой о стену, длинными зимними ночами размышляя о превратностях бытия…

Да что же это такое? Неужели на мне какое-то особое проклятие висит, что все мои женщины уходят от меня к любовникам. И было бы ещё как-то понятно, если к богатым и красивым, а то – алкоголики они или бывшие «сидельцы». Неужели с ними лучше?

Или это я такой плохой, что жить со мною настолько тягостно, что лучше в «пьяные угары» от озверевшего муженька в одной тапочке по улице бегать, чем со мною таким вот спокойным, прозябать?

Всё время думая об этом, я решил каким-то образом, наконец, разобраться в себе. И начал было «с простого», но, уже вскоре понял, что блоковское «истина в вине» здесь не помогает. Точнее – помогает лишь на короткое время. Забыться… Но затем бумерангом всаживает острые шипы в без того больную печень. И так мучаешься потом изжогой, что врагу не пожелаешь.

Поэтому, как человек культурный, я решил поискать ответ в книжном магазине. И для этой цели выбрал самый большой в нашем городе специализированный супермаркет. Почти два часа бродил по этажам, осматривая многоэтажные полки с исследованиями и мудрыми советами по психологии, оккультизму, медицине, религии и прочим «умным» наукам. Несмотря на появившуюся стеснённость в средствах, набрал с десяток изданий, перед тем довольно долго изучая аннотации и оглавления, но все равно так и не понял – нужны мне эти книги, или же, даже не дочитав, придётся их отправить в макулатуру. Что впоследствии и произошло.

Честно сказать – я и сам не знал, что хотел найти в этих книгах. Ответ «Как дальше жить?» с конкретными выкладками в них вряд ли возможно отыскать. Хотелось поскорее, узнать нечто такое, что может хотя бы успокоить, вселить в сознание уверенность, что сам я ни в чём не виноват, а если и виноват, то – несильно. Что я-то всё, или почти всё, в этой жизни делал правильно, и только некоторые нюансы бытия не позволили добиться успеха. Что всё это негативное очень скоро канет в лету, а период тотальных неудач перейдет в светлую полосу триумфа…

Очень хотелось верить в это.

Поэтому, взяв на вооружение постулат известного экономического убийцы Джона Перкинса, я решил для начала обратиться к медитации, которая, как недавно прочитал в одной из газет с рекламным уклоном, является не больше, не меньше «очисткой сознания и энергетических каналов от негативных программ для создания успешного будущего».

И вот…

Пришел домой, если крохотную съемную комнату с изрядно посеревшим потолком и засаленными обоями можно было назвать «домом», зажег благовонную свечку размером с мизинец, и, поставив её в блюдце, сел в позу лотоса, сразу почувствовав, что это ужасно неудобно, и поглядывая на раскрытую в книге страницу с соответствующей главой, начал процесс…

«…Примите удобную позу, лучше всего, если это будет поза лотоса (да принял уже). Закройте глаза (а как читать?). Расслабьте тело, отпустите тревоги и заботы, остановите круговорот мыслей (да как тут расслабишь и остановишь – ноги уже затекли), сделайте несколько глубоких вдохов с медленными плавными выдохами… Положите ладонь левой руки на живот чуть ниже пупка, чтобы центр ладони совпадал с энергетическим центром. Представьте, что в этой точке у вас загорается теплый яркий огонек. Он пульсирует, от него исходит тепло. Вы полностью расслаблены и погружены в созерцание этого огонька. Постепенно огонек расширяется и превращается в прекрасный белый бутон. Его лепестки начинают медленно раскрываться, и бутон оказывается восхитительно сияющим…».

- Что там у тебя горит, - прервал мои «размышления» хозяин квартиры, алкоголик со стажем и ветеран двух зон – одна общего, другая строгого режима. Он стукнул с внешней стороны двери, но входить не стал. Из вежливости что ли?

- Ничего! – тут же ответил я, и, едва не запутавшись в коленях, скинул уже порядком заболевшие ноги с кушетки на пол. И, как только это сделал, почувствовал облегчение и настоящее блаженство. Так, может быть, в этом и есть вся суть медитации?

- Это я просто немного покурил, - предварительно затушив свечку, выглянул я из-за двери комнаты.

- Какую-то ты гадость куришь… Хочешь – махоркой угощу? Ядрёная… Из деревни привез.

- Нет, спасибо. Я к своим привык.

- Ну, смотри. Если что – обращайся. Мне для хорошего человека не жалко.

«Хороший» – по отношению ко мне. И это потому, что я не жлоб какой-нибудь «как некоторые». Вселившись в предложенную комнату и заплатив по устной договоренности за месяц вперед, не «ушёл с головой в одиночество» тут же и бесповоротно, как, наверное, мог, благо на внутренней стороне двери болтался крючок, кустарно сделанный из жёсткой проволоки, а тут же предложил «отметить» моё «новоселье». Достал из портфеля бутыль водки формата 0,7 литра и нехитрую закуску в виде полукилограммового куска молочной колбасы и полубуханки ржаного хлеба. А у хозяев квартиры – это были отец с сыном – в свою очередь, обнаружились кислые солёные огурцы, плавающие в помутневшем рассоле трехлитровой банки.

За ужином и познакомились. Я рассказал о себе – мол, журналист, работаю в газете, приходится то и дело ездить в командировки по области. И поэтому ночевать в комнате буду не каждый день.

И про своё сокровенное немного рассказал. О том, что с женой не то чтобы совсем, то есть официально, развелся, но вместе жить уже более не собираюсь по сугубо личным причинам, рассказывать о которых как-то не хочется. По крайней мере, сейчас. Ну, может быть потом, но в данный момент – о том помолчу.

Как-то не хотелось в первый же день «выворачивать наизнанку» душу перед людьми мне совершенно незнакомыми.

Даже под градусом…

Вполне возможно, как-нибудь впоследствии, когда получше узнаем друг друга, я им подробно поведаю, что, пока ездил по журналистским командировкам, успешно выполняя задания редакции, жена предпочла ласки другого и, как результат, преподнесла «подарок» – наследника, в отношении которого я не принимал никакого участия. А также о том, что перед тем как оставить семью, я сделал, наверное, самую дурную глупость, согласившись записать чужого ребёнка на себя в ЗАГСе.

Зачем? Возможно от полнейшего равнодушия к дальнейшей своей судьбе, а также от внезапного осознания статуса полного неудачника не только в семейных, но и всех прочих делах…

Да. Когда-нибудь непременно расскажу, учитывая, что младший из хозяев оказался таким же семейным неудачником. Правда, в отличие от меня, его разрыв произошёл не по реальной причине, а по надуманной.

Как сам признался – с пьяных глаз приревновал жёнку к соседу и ткнул того шилом в бок. Не убил – и то слава богу.

За это шило дали срок. Правда, немного. Всего на полтора года отправили рукавицы шить в зону общего режима. А могли даже штрафом с хорошей денежной компенсаций в пользу потерпевшего ограничиться (тот не возражал), но, учитывая прошлую судимость – пять лет за убийство в драке, было это ещё по малолетке – сыграл так называемый фактор рецидива.

Отсидел... Вернулся…

Как говорится, не впервой.

Тем более, на зону «пришёл» уважаемым человеком, учитывая «прошлые заслуги». И, можно сказать, весь срок прошёл без «особого напряга».

Однако, пока сидел, жена оформила развод. Имела право.

«Не хочу, - сказала, - жить с убийцей»…

- Словно до этого не знала – с кем жила?! – впоследствии жаловался мне Сергей за очередным нашим застольем, не забывая при этом разливать по стаканам купленную на мои деньги самогонку.

Так не раз бывало. Возвращаясь с работы в скверном настроении, я, дабы развеяться, «выдавал» Серёге небольшие инвестиции, которых на поллитровку магазинной водки не хватало, а на пойло от соседки тёти Вали – в самый раз.

При этом качество «шибания в мозги» явно превосходило магазинное. И, что самое удивительное, на мою проблемную печень самогонка ложилась без больших последствий – как говорится «экологически чистый продукт».

У старшего хозяина была другая история.

Он, как и сынок его, так же дважды «зону топтал». Но, в отличие от «неразумного» отпрыска, хотя бы «за дело». В первый раз с приятелем киоск подломили, не хулиганства ради, а чтобы добыть пропитание. А второй раз – за магазин. Ещё перед войной это было. Короче, у каждого из нас свой тараканы в голове засели. Было что обсудить. И поэтому, видимо, стали мы друг другу «хорошими».

…Меж тем я опять вернулся к чтению книги.

Только теперь без сжигания ароматических свечей и попыток перейти в состояние медитации:

«…ты видишь огромный бутон розы и представляешь его как собственное тело. Один за другим раскрываются лепестки. Неторопливо. Медленно. Каждый лепесток, раскрываясь, тут же освещается лучами и согревается теплом висящего над цветком солнца. Лепестки трепещут, впитывая живительную энергию…».

Вот только вместо розы я вдруг представил румянящуюся на сковородке котлету... Подогреваемая жаром кипящего растительного масла она в местах, проткнутых вилкой, выделяет сок, распространяя по кухне аппетитные запахи.

Впрочем, это уже не медитация. Это реальные запахи котлет и жареной картошки, несущиеся из кухни. Это младший хозяин начал «кашеварить».

Надо признать, что лепить котлеты и жарить картошку он умеет замечательно. Сам пробовал его стряпню и оценил по достоинству. Да одни запахи многого стоили… Столь нестерпимо привлекательно заполнили они всю квартиру, что даже в животе заурчало.

О чтении пришлось забыть. Наскоро одевшись, я направляюсь в ближайший магазин для закупки снеди.

Так уж случилось, что «загруженный» с утра книгами о философском смысле бытия человеческого и наполненный грёзами о лучшем будущем, я совершенно позабыл о своём традиционном обеде выходного дня, который почти всегда состоял из пельменей или же отварной картошки и сосисок. Это если вдруг не появлялось желания что-то оригинальное пожарить или сварить.

Впрочем, дойдя до магазина, я решил поднадоевшие пельмени и сосиски сегодня не употреблять и, заглянув в местный кафетерий, «слегка перекусил» парой бифштексов с обильной порцией макарон. А затем, когда вернулся домой сытый и повеселевший, вновь продолжил чтение.

Только на сей раз решил проштудировать Библию.

«В начале сотворил Бог небо и землю... И сотворил Бог человека по образу Своему мужчину и женщину... И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке, и поместил там человека… Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина... И ещё родила брата его, Авеля... И восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его… И пошёл Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Эдема... И познал Каин жену свою; и она зачала и родила Еноха...».

И так далее…

Вот так... Был Адам, была Ева, был Каин, был Авель... Все! Более никого из людей не было.

Откуда у Каина жена взялась?

Ладно, почитаем дальше...

«И сошёл Аврам в Египет. Когда же он приближался к Египту, то сказал Саре, жене своей: вот, я знаю, что ты женщина, прекрасная видом; когда Египтяне увидят тебя, то скажут: это жена его; убьют меня, а тебя оставят в живых; скажи же, что ты мне сестра, дабы мне хорошо было ради тебя, и дабы жива была душа моя чрез тебя... И взята была она в дом фараонов... И Авраму хорошо было ради её; и был у него мелкий и крупный скот и ослы, и рабы и рабыни, и лошаки и верблюды... Сарра зачала и родила Аврааму сына; и нарёк Авраам имя сыну Исаак...».

А дальше опять по кругу:

«Исаак поселился в Гераре. Жители места того спросили о жене его, и он сказал это сестра моя; потому что боялся сказать: жена моя, чтобы не убили меня жители места сего за Ревекку, потому что она прекрасна видом...».

Вот так и развлекались евреи... А где тут для меня мораль – сокрыто тайной. В том, возможно, что не надо за красивыми бабами гоняться и в жёны их брать. А то ведь нафиг убьют…

Короче, отложил и Библию.

А следом еще несколько книжек по психологии, магии и медицине.

Лишь одна осталась нераскрытой. «Тайна дня рождения». Хотел было забросить и её под кушетку, даже не читая, но, подумав, решил отложить эту процедуру. Завтра выкину – и не под кушетку, а в мусорку, вместе со всем подкушеточным содержимым. Бесполезным и никому не нужным.

Пока же по согласованию с хозяевами-соседями инвестировал (на сей раз в долевую складчину, впрочем – с явно большей моей долей, покупку очередной полулитровочки), и младший с большим удовольствием отправился этажом выше за самогонкой. Самое время напиться...

До полуночи слушал рассказы «хозяев» о жизни былой. Младший был старше меня на двенадцать лет и на этом основании ко мне относился слегка покровительственно.

«На зоне первым делом надо себя так поставить, чтобы тебя и блатные не трогали, и кум (начальник зоны) не вербовал», - обучал правилам, которые мне, даст бог, никогда не пригодятся.

Старший же больше рассказывал о Великой Отечественной. Успел он повоевать. И не абы где, а в штрафной роте. На самом, так сказать, переднем крае.

- Как штрафником оказался? Перед самой войной с приятелем ларёк тот подломили – ну и попались с поличным, когда с обернутыми в газеты куриными тушами выходили. И впаяли каждому за это по три года... Не успели приговор зачитать – немец напал. И когда по приказу наркома обороны в помощь фронту в зонах стали искать желающих «искупить свою вину» – сделал шаг вперед. Эх, знать заранее – во что это выльется, так лучше бы на месте стоял! Ведь отговаривали меня приятели – ты куда Мишка, лезешь? Не послушал, - сокрушался старший за чаркой самогонки.

Как водится – выпил… закусил…

Продолжил:

- А с другой стороны, что с теми приятелями стало – не ведомо. Может, загнулись в мороз на лесоповале, либо с голодухи подохли, кормили-то нас, словно птичек, в смысле – порции на один кус, да и то порой так накормят, что потом неделю кровью поносишь. Так что, может и хорошо, что в штрафбат записался… Правда с первых же дней нахлебаться лиха всякого пришлось. Свезли нас, значит, со всей страны, с разных зон, в Гороховецкие лагеря (Комплекс воинских частей - учебных лагерей для новобранцев, растянувшихся от реки Клязьмы до Пырского озера. Возникли в конце XIX века - примечание автора)…

И не только нас, но и призывников-желторотиков с окрестных селений доставили, и кадровых, которых на переобучение отправили… Только вот для чего отправили – так и осталось непонятно. Не учили же ничему, только строем ходить заставляли да песни петь, словно к парадам каким готовили, а ещё на марш-броски гоняли... С утра, бывало, только глаза продерёшь да водой ледяной из пруда на грязную обветренную морду побрызгаешь, а тут же крик дневального звучит: «Форма одежды голый торс – стро-о-о-о-ойся!». Ну всё! – думаешь – опять подыхать придётся. Марш-бросок по заснеженному полю километров на десять – это дело страшное! К тому же в желудке урчит – жрать-то не дали, и снежинки острыми иголками в голое тело впиваются, но бежишь, проклиная всё на свете. А после марш-броска, когда ты измотанный и потный вернёшься в казарму, поджидает тебя лишь ложка непонятной то ли каши, то ли клея, да стакан некой тёмной жидкости, отдаленно напоминающей чай, и кусок изрядно затвердевшего чёрного хлеба. Но ты уже настолько измотан, что даже при урчащем желудке кусок в горло не лезет. Да и хлеб выданный ты в любом случае не будешь сразу есть, в карман его положишь. Тем более, что он сразу уже почти сухарь – не раскрошится. И будешь ты это сухарь в течение всего дня посасывать и вспоминать довоенные годы как время сладостное и благословенное. И пусть было оно не больно-то сытое, и синяков-ссадин немало получить довелось, но это, как оказалось, не так уж и важно. Важно другое, что смерть тебя не поджидала за каждым углом.

Опять выпил. Трудно такое без выпивки рассказывать. Да, честно говоря, и слушать такое «на сухую» ничуть не легче.

- Умирали в лагерях часто. Что бывшие зэки, что желторотики, что уже лиха хватить успевшие кадровики. От дизентерии умирали, от вшей, которые миллиардами кишели на наших простынях... Иные вешались, не в силах более терпеть. Ведь вместо доброго слова, вместо утешения, тебе, в лучшем случае – политинформация «о текущем моменте», либо карцер и угроза трибунала…

Про эти учебные лагеря он рассказывал так, что, казалось, это было самое страшное, что он испытал в военное время.

- На фронте – что? Дали нам задание – взять высоту. Мы и прём! Страшно? Конечно, страшно! Но и к страху привыкаешь. И начинаешь понимать, что, если тебя убьют, то тебе уже всё равно – был ты штрафником или обычным солдатом, которых рядом тоже немало гибло. Зато если живой остаёшься, да ещё если ранят тебя – это счастье великое. Потому как ты не только бой прошёл, но и за твоё ранение все прошлые грехи с тебя списали. И к тому же ты уже «плевать хотел» на всякую шушеру из особого отдела, что крутится подле тебя. Потому что уже ничего они тебе хуже, чем уже сделали, сделать не смогут. К стенке не поставят – нужен пока ты им. А если и поставят, так ты столько раз смерти смотрел в лицо, что не привыкать. И потому ни её, ни их ты уже не боишься… Но не поставят… И знаешь наверняка, что, в крайнем случае, тебя обратно в штрафную роту сошлют. Так ты уже там был, все порядки знаешь.

- И что? Бывало, что повторно ссылали?

- Да сплошь и рядом. Ведь ты, как говорится, пусть и «смыл кровью», а всё одно «на заметке». Следят за тобою. Внимательно следят. И в случае чего грозить начинают снова отправить на «самый передний край». Да только плевать ты хотел на их угрозы. И пусть умирать, ты, конечно, не хочешь, но умирают-то не только штрафники, а как судьба твоя распорядится…

Похлопав себя по карманам, извлёк спички и мешочек с махоркой. Свернув цигарку, закурил – и по комнате тут же распространился терпкий запах крепкого табака. Настолько крепкого, что даже у меня, сидящего рядом, в горле запершило. А старику-хозяину ничего – вдохнул в себя убийственный дым и, с наслаждением пропустив его через лёгкие, даже не поперхнулся.

- Привык я к такому табачку, - пояснил, наверное, почувствовав моё удивление, - на фронте и не такое курили…

Вновь затянулся…

- А что касаемо судьбы, то хорошо помню, как раз вскорости после моего излечения от ранения в наш полк целых три только что укомплектованных роты доставили. И были они из новобранцев, ещё пороху не нюхавших. На эшелоне привезли. И как только стали выгружаться, немецкий налёт случился. Бомбы летели со свистом, взрывы кругом, грязь, огонь… Пацаны метались, словно дикие зверьки, не зная где укрыться. Казалось от страха обезумили и, когда после этой свистопляски построили оставшихся, то почитай, половины не досчитались… Ни разу в бою так и не поучаствовали… Так что это Бог решает – кому смерть принять, а кто выжить должен. И не важно – на пулемёт ты идёшь с голой грудью, или на тыловой станции в новенькой форме стоишь. Штрафникам, конечно,сложнее, но и там жить можно. Да я и сам дважды в штрафниках побывал… А можно сказать, что и трижды. Ну, почти…

- За что?

- Ну первый раз, я уже рассказывал, из тюремного лагеря меня взяли. Это понятно. А потом? Потом – всё по пьянке проклятой. Одно зло от пьянки этой. Сразу после бомбежки – той самой – поставили нас с другом хозяйственный склад охранять. Барахло там всякое – канистры пустые, мешки какие-то, брезент в рулонах, запчасти на машины, а ещё новые бушлаты... Федя, это который мой напарник, с северной стороны склад охранял, а я значит – с южной. Бродили мы так полукружьями «туда-сюда» и приблизительно через каждые пятнадцать минут встречались у главного входа. Вот раз встретились – покурить решили. Хоть и не положено на посту, но страсть как охота. Только лишь закурили, подошёл к нам какой-то мужик – «Не стреляйте, – говорит, и руки вверх поднимает, мол, без оружия, а за плечами рюкзачок висит. – Я это… к вам по делу». Местным назвался, и тут же снимает свой рюкзак, тесёмки тянет, а оттуда показывается горлышко литровой бутыли. «Первач – говорит, чистый, как слеза. Можешь проверить – гореть будет… Без обмана... И обменять готов первач этот на бушлат армейский. И если, говорит, второй бушлат будет, так и ещёбутылочку притащу». – «Так что же ты… это… сразу-то не притащил?», – тут же ответил на предложение мой напарник. Короче, согласились на сделку… Только не две бутыли за два бушлата потребовали – а четыре. «Это, мужик, мол, имущество государственное и оно дорогого стоит, - объяснил Федя, - так что решай!». Местный согласился, и через пару минут принёс ещё три «пузыря». Они у него, видимо, поблизости были запрятаны… Да вот только когда обмениваться стали, начальник караула, словно чёрт из табакерки, вдруг объявился. Да не один – с караулом. Словно наготове стояли… А может так оно и было. Короче, повязали нас яко кутят. А дальше – суд, и опять – до первого ранения…

- А в третий раз? Что значит – почти?

- А то и значит, что когда Победу по громкоговорителю объявили, мы с ребятами на радостях спиртовой склад немецкий подломили. Наша рота до Берлина немного не дошла. Стояли мы у города Нойбранденбург… Не слышал про такой? Там концлагерь фашисты устроили для наших и прочих военнопленных. А после войны уже наш НКВД лагерь для немцев там же и оборудовал. Но речь не о них вовсе. Ещё склад там со спиртом и прочей «трехомудией» размещался. И многие об этом знали. Но как-то опасались трогать. А тут такое дело. Победа всё-таки – как же не отметить! Ну и пошли с ребятами – впятером. А утром нас, всех пятерых, в особый отдел. А там старлей такой сидит – морда круглая, на меня лыбится…

На меня так особенно.

«И что это вы, так-перетак, натворили? Восемь тонн спирта со склада спустили», – говорит, а сам смотрит – так, словно взглядом пробуравить хочет. И заркает на меня и на подельников моих.

«Да Вы что? Какие восемь тонн? – говорю ему. – Мы выпили-то от силы поллитра, ну, может, ноль семь. За победу! Святое дело!... И потом – это же спирт, разве его много выпьешь?».

Отпираться, что это не мы – уже смысла не было – многие нас видели. Но лишнее на нас навешивать – это уж извините.

«Ничего не знаю, – говорит старлей. – У меня вот тут документы имеются, согласно которых на складе содержалось двадцать четыре тонны спирта в трёх ёмкостях по восемь тонн каждая, а сейчас одной ёмкости не хватает. В смысле – пустая она. И как вам такой простой арифметический расчёт?».

«Так что, по Вашему мы эту восьмитонную бочку руками выкатили? Впятером? Да как такое возможно?».

«Это я не знаю и знать не хочу. На факты опираюсь. Склад вы подломали? Вы! С вас и спрос!».

«Ну, товарищ старший лейтенант...».

«Факт установлен... Поэтому задаю вопрос – готов ли кто-то из вас немедленно дать признательные показания и разъяснить – каким образом, а, главное – кому, была продана цистерна спирта ёмкостью восемь тонн?».

- И тут такая злость меня взяла. Думаю, вот стоим мы впятером перед хлыщом этим – а что бы нам не придушить его. Руки, конечно, у нас связаны, но связаны спереди. Для нас, здоровых мужиков, всю войну прошедших и сотни раз в рукопашную ходивших, это вовсе не проблема.

- Ну и чем закончилось?

- Спас нас комендант города. Капитан Сагнаев. Барлыбай его имя. Это как раз в тот самый момент, когда я решил первым на особиста броситься, чтобы придушить его, а там – будь что будет.

Зашел он в кабинет и с лёгкой улыбкой спросил:

- Ну что, не колятся?

- Никак нет, товарищ капитан.

- Ну, тогда заканчивай комедию. Хватит с них и трёх суток ареста. Отпускай ребят!

- И что? Отпустили?

- Отпустили… Спирт тот пропавший, как оказалось, аккурат перед нашим визитом на склад увезли. И особист о том знал прекрасно. А перед нами так просто поиздеваться решил, шутку юмора разыгрывал. Нам вот только от этого его юмора совсем не смешно было. Ведь он, паразит, мог нас и по полной «оприходовать». Быстрый суд и всех даже уже не в штрафную роду, война-то закончилась, а в тюрьму и далее – по этапу в Сибирь.. И ждал всех немалый срок…

Юморист, блин! Надо было всё-таки его придушить…

Как и ожидалось, свою историю он завершил большом глотком крепкого пойла и тут же уткнулся носом в стол, едва не попав лицом в миску салата.

Мне тоже, как я понял, пришла пора идти на боковую и, попрощавшись с младшим, который тоже «клевал носом», я ушёл в свою комнату.

Подумал про себя:

«Вот, живут люди. И, вроде бы, есть что вспомнить, и в то же время воспоминания эти всегда с оттенком негатива».

Знал я и продолжение истории – не первый раз этот рассказ звучал.

Вернулся домой фронтовик, а жена с другим ластится. Не долго думая, схватил, что первое под руку подвернулось, оказалась табуретка, и расколотил её о голову соперника. И как только не убил – сам потом диву дивился. Но тюремный срок всё равно получил… Пусть небольшой, потому как отделался пострадавший всего лишь средним сотрясением мозга, однако всё одно – тюрьма и лагерь. По полной «засветили». Как злостному и особо опасному рецидивисту, и никакие военные заслуги в счёт не пошли. А значит, мечтам, что вернувшись домой, начнёт новую жизнь, так и не довелось свершиться.

- Мог бы, наверное, при благоприятном раскладе срока избежать. Но тот хлыщ, что мой кулак на твёрдость испытал, оказался не простым. Племянником прокурора, которого трогать никак нельзя было.

Ну и влепили «пятёру»…

Двадцать шесть

Ещё когда рвануло Фукусиму, я вдруг почувствовал нечто такое…

Почти мистическое...

Впрочем, почему же почти? Именно – мистическое…

В полном смысле этого слова.

И где-то даже определяющее. Причём не только самое ближайшее, но и отдалённое будущее нашего грешного мира.

Нашего, пока ещё нашего, человеческого... Но кто же его знает, что нам предстоит впереди…

И с той поры мысль дурная и неотвязная постоянно свербит у меня в мозгах. О «том самом», что не просто так всё это случившееся приключилось, а явно было ознаменовано определённым смыслом и даже некоторым образом особой божественной издёвкой. Ведь «фукусима» в переводе на русский – это не что иное как остров счастья. И вот оно вдруг привалило «счастье это» – высоченной волной, обильно напитанной радиацией, и щедро накрыло берег. И поломало множество судеб, и разрушило множество семей…

И вероятно, вовсе не случайно, что главная беда – разрушенные взрывом ядерные энергоблоки – пришла 12 марта 11 года.

Ведь если записать цифрами и сложить, то получится:

12+3+11=26.

Как-то сразу вспомнился Чернобыль, разбросавший щупальца радиоактивные –

26 апреля 86 года (2+6+4+8+6=26).

И вспомнилось также многое из того, что, так или иначе, связанно с числом 26.

С тем самым числом, которое не только удвоенная цифровая производная от самого известного мистического числа 13, но и вобравшее в себя в два раза больше негатива, чем собственно 13.

И потому число 26 на протяжении всей истории рода человеческого связывают со знаковыми и трагическими событиями:

В 26 году прокуратором Иудеи стал Понтий Пилат.

25 октября 1917 года (2+5+1+0+1+9+1+7=26) произошла Октябрьская революция, которую обычно именуют Великой и которая коренным образом изменила многовековые устои Российской империи и всего мира.

В 1889 году (1+8+8+9=26) родился Гитлер.

5 марта 1953 года (5+3+1+9+5+3=26) умер Иосиф Сталин, вся жизнь которого, как, впрочем, и его смерть, принесли стране немало бед.

Каждый раз 26 числа люди ждут несчастий и катаклизмов:

- 26 января 2001 года на территории Индии и Пакистана случилось разрушительное землетрясение, унесшее жизни более 100 тысяч человек.

- 26 февраля 1513 года мощнейшее землетрясение разрушило Лиссабон. И в этот же день, но в 1848 году, был опубликован «Манифест Коммунистической партии», который возымел на всё мировое общество ещё более разрушительное действие, чем самое мощное землетрясение.

- 26 марта 1953 года министр внутренних дел СССР Лаврентий Берия представил в Политбюро ЦК КПСС проект амнистии, по которому освобождению подлежала половина заключенных Советского Союза. И летом того же года на свободу вышли десятки тысяч уголовников: убийц, мошенников, насильников. Всю нашу страну потряс мощный всплеск преступности.

- 26 апреля 1937 года германо-итальянская авиация до основания разбомбила город Герника в Испании. После того как Пикассо создал картину с одноименным названием, слово «герника» стало созвучно понятию «ужас».

- 26 мая 1232 года день рождения самой жестокой в Европе испанской инквизиции. В этот день Папа Григорий IX послал первых инквизиторов в Арагон.

- 26 июня 1940 года опубликовали Указ Президиума Верховного Совета СССР «О переходе на восьмичасовой рабочий день, семидневную рабочую неделю, запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». И вот обычные нарушения трудовой дисциплины – опоздания, прогулы и т.д. переквалифицированы в разряд уголовных преступлений. Всего было осуждено 18 миллионов человек.

- 26 июля 1830 года король Франции Карл Х подписал четыре ордонанса (указа): «Об ограничении свободы печати и введении цензуры», «О роспуске палаты депутатов», «О введении нового избирательного закона» и «О проведении новых выборов». Эти указы и стали поводом для Июльской революции.

- 26 августа 1883 года в Индонезии произошло извержение вулкана Кракатау. Более 800 тысяч квадратных километров покрылось пеплом. Вдобавок ко всему волна-цунами обрушилась на острова Яма и Суматра. Погибло 36 тысяч человек.

- 26 сентября 1983 года в СССР случился сбой в системе предупреждения о ракетном нападении со стороны США, и лишь по счастливой случайности удалось предотвратить ядерную войну.

- 26 октября 2002 года – трагедия на Дубровке. В результате штурма Театрального центра погибло 128 зрителей мюзикла «Норд-Ост».

- 26 ноября 1941 года эскадра японского военно-морского флота под командованием адмирала Тюити Нагумо направилась к Перл-Харбору. Именно самолеты авианосцев этой эскадры нанесли губительный удар по военным базам США.

- 26 декабря 1825 года началось восстание декабристов на Сенатской площади. В тот же день в 1991 году официально прекратил своё существование СССР.

А сколько есть примеров трагических событий, случившихся в даты, цифры которых при сложении составляют число 26?!

27 марта 1968 года (2+7+3+6+8=26) погиб Юрий Гагарин.

27 марта 1977 года (2+7+3+7+7=26) в международном аэропорту острова Тенерифе из-за до сих непонятного столкновения двух пассажирских «Боингов» сгорели заживо 583 человека.

31 августа 1986 года (3+1+8+8+6=26) по какому-то совершенно дурацкому стечению обстоятельств пассажирский теплоход «Адмирал Нахимов» на выходе из Цемесской бухты столкнулся с сухогрузом «Петр Васев». Теплоход затонул в считанные минуты. Погибло более четырёхсот пассажиров и членов экипажа.

7 декабря 1988 года (7+1+2+8+8=26) случилось страшное землетрясение в Армении, за 30 секунд разрушившее город Спитак.

Не случайно нумерологи считают, что число 26, состоит из духовно мертвых цифр – 2 и 6. Не случайно сочетание 26 переводится как «духовная смерть». Это число секса при полном отсутствии духовной связи между людьми.

По мнению многих мистиков 26 – это символ жесткой программы чистки плотного плана, когда торжество зла кажется окончательным и наступает Хаос. И поэтому в числе 26 нет любви и мудрости, сострадания и милосердия. Это – проклятое число…

26 тысяч лет назад случился Всемирный потоп.

За 26 тысяч лет до этого исчезла цивилизация Гипербореев и Атлантов.

26 тысячами годами ранее прекратила существование цивилизация Лимурийцев.

Возможно, это заложено самой Природой, или Богом, как говорят верующие, что каждые 26 тысяч лет случается Армагеддон… Наша планета проводит «чистку», как бы освобождаясь от мешающих ей нормально жить и гармонично развиваться «паразитов» (людей и прочей нечисти), чтобы на какое-то время вздохнуть спокойно...

До той поры, пока не дойдет до высшей точки развития новая цивилизация.

До той поры, пока в почву не вгрызутся нефтяные буры, а богатые рудой горы не обрушат взрывы динамита, гексогена, нитроглицерина и прочей «адской» смеси.

До той поры, пока реактивные самолеты вновь не начнут оставлять свои полоски-царапины в атмосфере.

До той поры, пока вновь не вырастут ядерные грибы, сотрясающие окрестности и обволакивая их туманами радиоактивной пыли.

До той поры, пока рукотворные яды не выжгут язвы на девственном теле Природы.

…И тогда вновь высохнут моря, и груды неразлагающегося пластика, вперемешку с гниющими псевдобиологическими отходами, заполнят их глубокие чаши и пропитают берега. И невыносимая вонь заполнит всё сущее…

И вновь «встрепенется» Мать-Земля, не в силах терпеть причиняемую ей боль…

И всем покажется, что число 26 – худшее, что есть на свете…

Если бы не одно НО.

И это НО как раз в том, что существуют мосты, расположенные через 10 – 5 – 6 – 5 аминокислот... И эти мосты скрепляют спиралевидные нити, составляющие вместе цепь ДНК. И эта цепь – основа всей нашей жизни.

И при этом, что 10 + 5 + 6 + 5 = 26.

Вот и получается, что если не будет 26 и всего, пусть даже самого негативного, что связано с этим числом, то не будет НИЧЕГО.

Исчезнет всё:

Грустное и Весёлое, Сложное и Простое, Доброе и Злое, Божественное и Дьявольское.

И мир, пусть несовершенный и на девяносто пять процентов заполненный дураками, несправедливый и где-то даже жестокий превратиться в НИЧТО.

Не будет Несправедливости и Дураков.

Не будет Жестокости и Коварства.

Не будет Воровства и Унижений.

Не будет Ненависти...

Но не будет и Любви…

А ещё, как оказалось, число 26 связано со мною крепко и неотвратимо.

Есть в науке нумерологии такая схема – психоматрица человека, которая выводится из даты рождения. Как это происходит, объяснять не буду – скучно и неинтересно – лишь продемонстрирую, как выглядит эта моя психоматрица:

20.6.1966

30.3–26.8

И сразу можно увидеть, что число 26 изначально «затесалось» в нумерологический блок цифр, отвечающих не за что-нибудь, а за период «формирования человека». То есть оно заложено в меня на генетическом уровне.

Если сложить цифры даты рождения моего отца 12.11.1938 и цифры даты рождения моей мамы 21.7.1942, то в обоих случаях получается 26. А в их психоматрицах число 26 отвечает «за будущее», за их целеустремленность, которая направлена, чтобы обеспечить мое воспитание.

И они делали все возможное, холили и лелеяли меня, старались в меру сил, а может – и сверх сил, и поэтому были твердо уверены, что всё, абсолютно всё, делают правильно и исключительно для моего блага.

И в своей безграничной любви, а где-то даже жертвенности, никак не могли понять – почему так получается, что разлюбезный и единственный сыночек многое воспринимает в штыки, почему, вроде бы со всех сторон правильные советы, на деле вдруг оборачиваются некой «темной» стороной, идут не на пользу, а – в противоположную сторону. И несут не благо, а сплошные неприятности.

И неприятности эти затем приходится разгребать долго и всем вместе. И вновь что-то долго решать, и что-то вкладывать.

Такое оно – великое таинство числа 26.

Это рок. Это судьба.

И противиться этому – не в человеческих силах.

А вообще к цифрам у меня образовалась особая любовь…

Считать я научился рано, ещё года за два до школы. А уже будучи в первом классе научился легко рассчитывать в уме. И не просто складывал и вычитал, но и умножение двузначных чисел довольно-таки освоил.

Ещё на почве цифр был я довольно странным ребёнком. Бывало, родители заставали меня за необычным занятием: карандашом на листе бумаги я переписывал цифры чётной страницы книги, после чего складывал их, а затем переписывал цифры нечётной страницы и тоже складывал.

И сравнивал – какое число больше, записывая разницу в тетрадку.

Зачем всё это делал уже и не помню. Вероятно, что-то важное пытался рассчитать. Но даже если это «дурь собачья», как однажды выразился, застав меня за этим занятием, мой братик – не родной, двоюродный, родных братьев-сестёр у меня не было – всё равно тренировка для ума была хорошей.

Задачки по математике, точнее – арифметике, я решал с лёту, но при этом, зачастую получал за это тройки, иногда даже с минусом.

Почему?

Да потому, что всё быстренько считал в уме и записывал итоговый результат. Это при том, что математичка требовала – все действия по сложению и вычитанию, делению и умножению подробно расписать и объяснить. А как подробно это сделать, если я порою и сам-то не мог понять, каким образом в моей голове возникает тот самый итоговый и пусть даже правильный ответ?

- Это тебе родители помогали, – безапеляционно говорила учительница, – а нужно, чтобы ты научился самостоятельно всё решать и понимать, что делаешь.

И никогда не ставила «пятерок». Но и «двоек» не ставила, потому что все задачи всё-таки решены правильно, для «двоек» не было оснований. Да я и не возражал, потому что, действительно, не понимал, как всё «делается» в моей голове.

Вскоре, однако, учительница сменилась. Как и школа.

После четвертого класса я всю вторую половину лета провел в деревне, у бабушки, а вернувшись в город, узнал, что уже на днях мы переезжаем в новую квартиру, более того – в новый городской микрорайон.

А значит – поменяется и школа.

Учитывая, что особенно «близких» мне друзей за предыдущие четыре года я так и не приобрел, расстройств на этот счет не возникло. К тому же в новой квартире у меня была теперь своя комната. А это тот подарок, о котором я мечтал, пожалуй, все одиннадцать лет своей жизни.

А ещё появилась свобода.

После переезда я был предоставлен сам себе. Вернувшись из школы, мог делать всё, что только захочу. И дело не только в комнате.

У родителей после нашего переезда появилось дополнительное неудобство – дальше добираться на работу. Поэтому уезжали они много раньше и возвращались позднее… И моё свободное от их родительской заботы после школьное время растянулось аж на целых четыре часа.

Утром, когда уезжала мама, - оставляла на плите готовый завтрак. Я в это время ещё спал и без проблем вставал по будильнику, сам умывался и даже мог разогреть себе пищу на плите. А то и яичницу пожарить – что тут сложного?

После завтрака, самостоятельно, без провожатых (тогда об этом никто даже не думал и никто не представлял, что когда-нибудь в том возникнет необходимость) отправлялся в школу, зажимая в кулачке медный пятак для проезда на автобусе. Но опускать этот пятак в билетную кассу вовсе не спешил. Зачем? Ведь денежку можно сэкономить и для более «важных» целей!

И приберегал пятак для копилки, которая стояла у меня под кроватью.

Это была большая деревянная матрёшка с прорезью на голове. Точнее, от матрёшки там осталась лишь одиночная «верхняя» фигурка, в которую помещалось немало медяков и серебра. Куда подевались её детишки, я не знал, да и не проявлял особого любопытства к их судьбе. Может быть, кому-нибудь родители подарили по случаю, или потерялись при переезде...

Сэкономленные пятачки падали в матрёшку каждый день, исключая лишь выходной – воскресенье, когда я не ходил в школу и, соответственно не мог «сэкономить», да ещё во время каникул, когда я, если и ездил на автобусе, то это в центр города. То есть довольно далеко. Это вам не две остановки до школы.

К тому же на маршрутах, которые шли в центр, обычно кондукторы обилечивали. Они же следили, чтобы не проникли «зайцы» в салон. А на тех маршрутах, которые к школе, стояли компостеры. То есть с уже готовым талоном нужно входить и пробивать его компостером. И если тебя в течение этих двух остановок не «прищучат» контролёры, то всё в порядке.

Бывало – заходили. Но и здесь главное – не теряться.

- Билет? Конечно, есть! Сейчас достану! И куда он только вот затерялся? Карманов в куртке много. В какой-то из них засунул. Вы подождите – сейчас обязательно найду.

И пока контролёры отвлекаются на проверку проездных у других, стоящих рядом, пассажиров – самое время юркнуть в открывающуюся или закрывающуюся дверь.

А если даже и поймают, можно назваться любым именем, да хоть соседа по парте, и адрес любой назвать – ищите потом хоть до самой своей пенсии.

А ещё можно на жалость надавить – мол, потерял деньги. И не только на проезд, но и на школьные обеды. Теперь вот целую неделю голодным придется ходить… А если о том родителям рассказать – ремня не миновать. Ох как больно, от ремня-то… Вы отпустите меня, пожалуйста, а то, если еще и в школу опоздаю, совсем плохо будет…

И отпускают. А что бы не отпустить? Не будешь ведь с каждым пацаном возиться до полудня, пытаясь восстановить его реальное ФИО и местожительство. А к тому же есть реальная опасность, что после долгих мытарств по препровождению юного безбилетника в опорный контролерский пункт, он оттуда «смоется», сверкая быстрыми пятками. Лишь голову отверни, а его уже нет – растаял словно утренний туман.

Короче, лишний пятачок так и так в кармане, а на сердце радость и приволье. Кстати, то заявление по поводу несданных денег на школьные обеды – не такое уж и враньё…

Ведь каждую пятницу, когда полагалось сдавать классному руководителю на обеды по три полноценных советских рубля, я клал эту зеленоватую купюру с гербом СССР и видом на Дом Советов с одной стороны и красивыми разноцветными узорами с другой в потаённое место. И каждый раз, словно проделывал своеобразный ритуал, предварительно прочитывал начертанные надписи:

«Государственные казначейские билеты обеспечиваются всем достоянием Союза ССР и обязательны к приемке на всей территории СССР…»,

«Три карбованцi, тры рубли, ум сум, уш сом…»,

«Подделка государственных казначейских билетов преследуется по закону».

А чтобы отвлечь от потаённого места родительское внимание (если вдруг появится), перепадающие мне по разным поводам монетки от копейки до полтинника я опускал в копилку-матрешку, которую держал на самом видном месте. Типа вот она, моя кубышка. Но и она, как только наполнялась до отказа, подлежала вскрытию (хорошо, что для этого не требовалось безжалостно разбивать её молотком, как это случается с копилками, если они из фарфора). Можно просто открыть, пересыпав приятно звенящую мелочь в мешочек и отнести полученное «богатство» в ближайший магазин. Но вовсе не для того, чтобы что-то купить, а чтобы обменять в кассе на «разноцветные» бумажки, именуемые не иначе как «государственные казначейские билеты». И затем эти самые «бумажки» спрятать в своём потаённом месте.

Иногда всё-таки что-то покупал. Например, эскимо на палочке или стакан томатного сока. То и другое любил безумно, но родители далеко не всегда были готовы поддержать мои «хотелки», считая томатный сок вредным для желудка, а от мороженого «горло будет болеть». А тут как раз такое дело – имея собственную наличность, я могу купить всё, что захочу и когда захочу…

Мне был вовсе не нужен школьный безвкусный шницель и противнейший компот из сухофруктов… Да я, если захочу, лучше перетерплю и сразу после уроков полакомлюсь пирожным или мороженым, или вместе и тем и другим, и запью слегка посоленным соком из спелых томатов. И ведь никто на это мне слова «против» не скажет. Потому как на свои гуляю...

Но все же деньги старался особенно не транжирить, взяв за правило каждую неделю вкладывать в копилку больше, чем брать из неё. Да мало ли, что случиться может, когда сделанные накопления будут способны решить многие мои проблемы.

Кстати, вовсе неспроста посетила меня столь верная житейская мудрость. Серьезно копить медяки и трёшки я начал не от жажды наживы…

Однажды так случилось – мама дала три рубля на буханку ржаного хлеба и бутыль молока. А вот сдачу из магазина я не принес. Точнее, не донес… Потерял! То ли выронил где по дороге, то ли в магазине зазевался ненароком и проворные карманники вытащили незаметно для меня эти несчастные копейки.

Но, как бы то ни было, признаваться в своей «промашке» мне совсем не хотелось. Не то, что бы очень боялся наказания, главное – очень не хотелось выглядеть перед мамой и папой растяпой. И поэтому, поднявшись в квартиру и оставив купленное молоко и хлеб на кухонном столе, тут же ринулся в свою детскую комнату.

Вбежал и тут же высыпал из копилки на учебный столик все медяки.

- Ты сдачу принес? – послышался голос мамы из соседней комнаты.

- Да, мама, сейчас отдам, - ответил, лихорадочно пересчитывая мелочь, сбивался и… считал заново.

Пятьдесят…

Шестьдесят пять…

Рубль двадцать восемь…

Два двадцать шесть…

Два сорок пять…

- Тебе что – сдачу мелочью дали? – послышался надо мною удивленный голос мамы.

- Да… У них по другому не было, - тут же нашелся я. – Я сейчас просто пересчитаю и все отдам.

Продолжая подозрительно поглядывать на меня, подошла к столу и из общей кучи быстро выбрала десяти и пятнадцатикопеечные монеты, которые, помнится, сама же мне и давала на позапрошлой неделе… На мороженое иди на что-то другое – уже и не помню. Помню только, что сладости не купил, а деньги оставил, надеясь что-то купить позднее… Вот и пригодились…

Выбрав серебро, сказала: «Остальное себе оставь».

И ушла в некоторой задумчивости.

А мое сердце колотилось как у испуганного зайца, и все казалось, что сейчас мама вернется и тотчас раскроет мой обман. Но прошло три… пять минут. Она не вернулась.

Была, однако, ещё одна причина, по которой я старался не появляться в школьной столовой… После переезда в новой школе я как-то быстро вдруг почувствовал неприязнь со стороны некоторых одноклассников. Почему – так не понял. Ведь в отличники не лез, в сомнительных забавах участия не принимал. Но всё равно оказался неугоден некоторым особям, что считали себя выше других… Связываться с ними не хотелось и поэтому по возможности старался держаться от них подальше. Особенно на переменах, особенно на большой перемене, когда ученики гурьбой шли в школьную столовую.

Нет, я не конченый трус, но нарываться не хотелось.

Не хотелось нарываться и после школы, во дворе, куда родители упорно пытались выпроводить меня погулять, а я упорно не шёл... А если уходил, то старался как можно скорее покинуть двор и бродил по городским улицам, где меня никто не знал, а потому не приставали с предложениями поиграть, завязать приятельские отношения и с прочей мне ненужной «лабудой».

В пеших прогулках хорошо изучил свой город. Не только основные и примыкающие к ним улицы, парки и скверы, но и многочисленные гаражные массивы, соприкасающиеся с уходящими вглубь перелесками и лесными массивами. И я углублялся, то и дело, в эти массивы, чтобы быть ещё дальше от людей, вдыхал полной грудью тот сладостный воздух личной свободы, которого не было ни в школе, ни во дворе.

Но главным увлечением оставались арифметические вычисления. Особенно когда я узнал о магическом квадрате Пифагора.

…Велик и славен Пифагор. Одна его теорема «сумма квадратов катетов равна квадрату длины гипотенузы» чего стоит. А знаменитая, ставшая крылатой, фраза – «всё есть число» – и вовсе для фанатов и последователей является той «мантрой», которую следует повторять непрерывно. Вслух и мысленно, во сне и наяву…

С другой стороны, это если разбираться трезво и непредвзято, – был Пифагор не кем иным, как предводителем секты, а его ученики-сектанты распространяли о своём учителе именно те легенды и небылицы, которые постепенно обрастали хорошо принимаемыми на веру подробностями. И однажды договорились даже до того, что причисли учителя своего – не больше не меньше – к пантеону олимпийских богов, называя его то сыном Гермеса, то Аполлона, уверяли, что Божественный умел летать и успокаивать бури, а силой своего голоса был способен контролировать любое животное из числа живущих в Греции.

А ещё он не терпел оппонентов, особенно среди своих учеников. Согласно одной из легенд, лучший ученик Пифагора Гиппас, когда они плыли на лодке, весьма неосторожно стал спорить с учителем по поводу иррациональных чисел. Он пытался доказать ошибку в утверждениях «божественного». И чтобы закончить этот спор, и чтобы другие ученики не пробовали более никогда сомневаться в его непогрешимости, Пифагор схватил Гиппаса и засунул его голову в воду. И так держал до тех пор, пока несчастный не перестал подавать признаков жизни. После этого учитель сбросил тело оппонента за борт, а ученикам велел рассказывать всем, что Гиппаса утопили боги, за то, что тот вдруг «решил с ними, богами, поспорить».

С той поры его ученики уже никогда более не перечили учителю, и всякий раз, когда «несли в массы» какую-либо новую идею, на вопросы «А почему так, а не иначе?» всегда отвечали: «Сам сказал!». И все понимали – кто сказал.

И если Пифагор говорил, что одеваясь поутру, сперва нужно надеть правый ботинок, а уже потом левый, то именно так и должно делать. А если настаивал на божественности числа 10, то его ученики, беспрекословно и ежедневно должны были повторять молитву этому числу. А после решения очередной математической задачи обязательно приносили в жертву богам быка.

Неудивительно, что греки-соседи считали Пифагора и его последователей не от мира сего и всячески пытались от них отдалиться. Либо их отдалить от себя, изгоняя из города. А то и «красного петуха» могли запустить...

И однажды так «запустили», что сожгли почти всех… А сам божественный, согласно легенде, едва спасся, прикрытый телами учеников, что обеспечило ему выход из объятого пламенем дома. Есть, правда, и другая легенда, что Пифагор сгинул в огне вместе со своей сектой… к большому облегчению окружающих.

Но как бы то ни было и что бы о нём ни говорили, для меня величие Пифагора вовсе не в его доходящей до абсурда эксцентричности и даже не в том его открытии, которое школяры-юмористы именуют «пифагоровы штаны во все стороны равны», а в создании стройной системы предсказаний по цифровым матрицам.

Тех самых, из которых и возникла новая наука – нумерология.

И пусть Пифагор не сам всё это придумал, а попросту… «стибрил» тайные знания у египетских жрецов.

Но ведь он усовершенствовал их, эти знания, и, главное, сделал достоянием для всех, а не только для избранных.

С какого перепугу я сам окунулся в эти дебри?

Как ни странно звучит – именно с перепугу.

В определенный момент, уже совершенно отчаявшись в своих силах, получая удар за ударом не только в моральном, но и физическом выражении, я, как уже говорил, решил заняться поисками причин этих своих тотальных неудач. И как только в руки попалась книга о нумерологии, в частности, о тайнах магического квадрата – забросил все прочие философские занятия.

Упоённо читал и, «прикидывая на себя» изложенные в книге постулаты, постепенно понимал свои заморочки. По крайней мере, большинство моих бед, моральных страданий объяснялись генетической предрасположенностью, перебороть которую, как было сказано в различных трактатах, просто невозможно.

И это, как ни странно, дало некое успокоение.

Да… Я неудачник!

Но вовсе не потому, что лично я виноват в этом, а потому, что именно так решено свыше!

1

22 8

33 66669 00

Вот, кстати, мой магический квадрат…

И ведь имеется в нём сочетание 00, которое означает, что высшими силами мне дано какое-то предназначение. Вот только какое?

Невольно вспоминается анекдот про неказистого мужичка, только что умершего и представшего пред богом:

«Господи! Я прожил целую жизнь, но так и не понял – какое же ты мне определил предназначение!».

«Видишь ли, – ответил бог, – помнишь, пять лет назад в аэропорту ты подал платок плачущей пятилетней девочке?».

«Помню. Тогда еще гроза была, и вылет задержали».

«Ну… Вот!».

Возможно, если у меня два нуля, потребуется два платка…

По крайней мере, понятно, что моё предназначение не может быть связано с какими-то особыми талантами. Потому как в моём магическом квадрате нет цифры 7, отвечающей за талант.

Зато есть четыре шестёрки. А это знак высшей магии дьявольского начала.

А ещё сумма всех цифр, заключённых в квадрате, составляет 52. А 52 символизирует революцию, переворот, раздор, крах и так называемое чёрное учительство, которое ничего хорошего, кроме дурного, в себе не несёт.

И с тех пор я стал искать в себе что-то сатанинское…

И – не нашёл…

И решил, что нужно просто жить, не стремясь к заоблачным высотам.