Лузерская лирическая

О быте

В последние годы зима в наших краях – словно взбеленилась, и, оставив где-то в далёком прошлом обычные и привычные для всех мотивы, теперь то и дело пытается преподнести сюрпризы. Сначала вместо уверенно предсказанного синоптиками лёгкого морозца, вдруг обильно «поливает» ледяным дождём. И от того все окрестности покрываются визуально красивой, хоть картины живописные с натуры пиши, но не подходящей для восторженных восхищений как со стороны маломобильных стариков, так и инвалидов около старческого возраста, вроде меня, непробиваемой коркой. В особенности когда на эту корку выпадает лёгкий и пушистый снежок, безусловно, прекрасный в эстетическом и поэтическом плане, но ему совсем не рады… Потому что нога скользит и непонятно где под свежим покровом голый лёд, за который ничем не зацепишься, а куда можно вставать безбоязненно.

А вот – другой «коленкор». Небо сгущается, распухает и свинцивеет, и вот, наконец, рвётся, разродившись обильными снегопадами.

Последние-то как раз и напрягают более всего… Мало того, что из-за них давление постоянно скачет яко конь ретивый – и не атмосферное вовсе, а кровяное артериальное – так ещё все эти продукты осадочных явлений спокойно на жопе сидеть, что называется, не позволяют. Хочешь ты того или нет – а бери лопату, да беги чистить, пока всё не занесло. Потому что в минувшие сутки «с верхов» сыпало почти без перерыва. Словно где-то там – высоко-высоко на небе – специально-намеренно всё это сначала долгонько копили, чтобы затем разом «вывалить» на определённую местность.

И вывалили…

Да так нещадно, что мне за вечер три раза пришлось выходить к гаражу откидывать по бокам всё навалившее. И даже не для того, чтобы проезд для авто расчистить, ведь нет более у нас в гараже машины, ещё недавно две стояли, а ныне ни одной, а чтобы хотя бы проход обеспечить. А не очистишь если, поленишься, то уже скоро обильно насыпанный снег морозцем прихватит, и после этого долго придётся выбираться из замуровавших дом катакомб.

- Доброе утро! Опять снежку поднакидало, - это Викентий, сосед из дома напротив, поприветствовал меня.

Ну как, сосед… Он только на выходные сюда приезжает с женой – тёщу проведать, что здесь постоянно живёт с недавних пор. Ну и отдохнуть от городской суетливой жизни заодно. А ещё трое взрослых сыновей, двое с жёнами и детьми, а один – в одиночестве из-за недавнего развода, каждую субботу подкатывают на «крутых» иномарках-машинах, что сплошь внедорожники.

Едут с удовольствием, благо не далеко. Ведь рядом с областным центром стоит наш посёлок, и двух километров не будет. Но атмосфера уже совсем не городская – и лес тут, и луга, и река рядом. Детям так просто раздолье. И взрослым есть куда прогуляться. Зимой, на лыжах, или на снегоходах. Летом – на пляж или на рыбалку. Осенью – за грибами. Для горожан – сплошное развлечение.

А чтобы более комфортно здесь отдыхалось, всем скопом, от мала до велика, больше трёх лет они хорошенько «повпахивали» на обустройстве деревенского домика – поначалу обычного бревенчатого с кривыми окнами и подгнившими нижними венцами, что лежали на полуразвалившемся фундаменте.

Купили его у одинокой старушки, совсем уже дряхлой, которой, наверное, девяносто а то и все сто исполнилось. Точно не знаю, в паспорт не заглядывал, пусть и жили рядом. И вопросов на этот счёт не задавал…Но видел – по внешнему виду её очень даже похоже на то было.

Самостоятельно она уже ничего делать не могла – соцработники местные что-то из продуктов приносили, окна мыли накануне пасхи, да скорую вызывали беспрестанно… Вот и решилась, в конце концов, видимо из-за полной немощи своей, переехать к дочке, живущей где-то в Пермском крае.

А новые хозяева после её благополучно-скорого отъезда, постепенно превратили это старенькое жилище в настоящий теремок.

Первым делом тракторными домкратами, по два на каждый угол, подняли всю клеть и под неё подвели бетонно-кирпичные столбы для крепости. Заодно и домик выровняли, а то он немного покосившийся стоял. После этого двускатную крышу разобрали. Совсем – тем более, ей всё равно капитальный ремонт требовался. И переделали обычный двускат в шатровую мансарду. Не сами, конечно. Тут специалисты нужны. Бригаду кровельщиков нанимали.

Впрочем, и самим порядочно побегать пришлось. И понервничать… Особенно когда в распахнутый всем ветрам и дождям дом незапланированно хлынул июльский обильный ливень. А потом ещё один, и ещё…

Хорошо помню – в окошко не раз за этим наблюдал – как они, бедолаги, бегали по разобранной и недоделанной крыше, лихорадочно натягивая рвущуюся под холодным и порывистым ветром полиэтиленовую пленку.

Но когда, наконец, пережили и это нелёгкое испытание, то уже самостоятельно, без нанятых помощников, начали обустраивать новые комнаты на втором этаже. В конечном итоге каждому из трёх сыновей по отдельной досталось, чтобы они, значит, там с жёнами могли заночевать. И для детей (в смысле – Викентьевых внуков) предусмотрели комнатки – целых две. То есть девчонкам – свои, и мальчишкам – свои. Всё, как и положено.

Так что теперь нам, мне и жене моей, только завидовать остаётся.

Хотя… Завидовать – это не для меня. Для меня такого чувства не существует вовсе. Зачем мне всё это, если я люблю жить просто, без разных там затей, не обращая никакого внимания на успехи или неудачи других, и не радуясь за других, даже если понимаю, что они заслужили этот свой успех. Но в то же время ни в коем случае ни с кем не вступаю в «кухонные пересуды» по поводу и без… Как по поводу соседей, так и прочих знакомых… Тем более, если это как-то касается некого предмета «зависти и вожделения».

Да и вообще… Все эти новомодные бытовые «навороты», которые якобы улучшают комфорт, воспринимаю не иначе, как навязанный тренд и... как бы это выразиться менее оскорбительно, «независимо от моего желания сформированную часть бытия». Ту самую часть, с которой мне приходится мириться.

Да, именно так... Не наслаждаться, а именно мириться...

И вообще, я так считаю: проще надо жить, без наворотов. Чтобы и тебе удобно было, и всё, для жизни необходимое, в доме присутствовало, но при том никто чёрной завистью к тебе страдать не должен. А поэтому – лишнего не нужно.

По этим же причинам я предпочитаю никогда не хвастаться личными богатствами, как материального, так и прочего, выделяющего тебя из общей серой массы, свойства. А то, что в молодые годы всё-таки был к тому привержен, искренне признаю и каюсь за это.

Хотя, наверное, для молодости это простительно. Многие, да почти все, пытаются в юном возрасте выпятить перед другими свой успех. А особенно сразу после окончания школы «выпендриться» перед недавними одноклассниками. Мол, я вовсе не лох, лох – не я, я – лидер, я – успешен и т.д. Потом вроде как взрослеют и умнеют. Не все, правда, но я уж точно и повзрослел, и, как считаю, поумнел. Точнее – помудрел. И, впитав мудрость, скинул с себя сей «ненужный груз». Тем более, хвастаться особенно нечем…

И сейчас буквально во всём пытаюсь отделять полезное и необходимое от наносного и бесполезного. Так, по моему мнению: «нет особенной разницы – в душе ты помоешься, в супер-современной VIP-кабинке, или просто поплескаешь на себя из тазика ковшиком в собственной баньке. Да в баньке даже приятнее будет, и значительно полезнее. Особенно если хорошенько её протопить, да с умом, веничком березовым или дубовым с примесью полыни пропариться. И настоящее удовольствие от этого получишь, и бодрости хороший заряд. Причём нет необходимости подводить эксклюзивные и потому непомерно дорогие трубы к помывочной и для парной устанавливать особенные тэны.

Это к примеру… В определённой частности…

…И постепенно и прочно я стал сторонником «минимализма», который меня вполне устраивает. Меня... Но не мою жену… Вот ей-то как раз комфорт подавай. И чем больше – тем лучше. И часто злится она на нашу необустроенность. Про ту же соседскую мансарду с прочими видоизменениями порою тыкает:

«Посмотри только, как у соседей хорошо стало. А ведь был когда-то такой же домик старенький, как и у нас!».

Ну, что ей на это можно ответить? Прежде всего – а зачем нам такая вот мансарда? Мы ведь не толпою собираемся – вдвоём живём, и лишние квадратные метры нам только в тягость. Одна уборка по субботам чего стоит, а ещё за каждый дополнительный квадрат налоги платить нужно. И при этом все эти квадраты пустовать будут. Тех гостей, которых где-то нужно на ночь укладывать, мы как-то и не ждём вовсе, а если кто приедет, так ведь на пару-тройку часов «чайку попить», не больше.

Ну да Бог с ней, с мансардой. Со временем по поводу её постройки и последующего обустройства в ней красивых и удобных комнат жена вроде как успокоилась. Но тут, как говорится, «свято место пусто не бывает». Сразу начались претензии по другим поводам. Сперва зачем-то захотелось ей дополнительный замочек в гаражную дверь врезать. Мало что-ли одного? Говорит, для безопасности, чтобы, дескать, воры не проникли. Только вот что у нас брать? Из самого ценного только холодильник. Но его просто так не утащишь. А ложки с вилками и чашки-тарелки с трещинками никто брать не будет…

Но на это случай у неё всегда заготовлен «убийственный» аргумент: «А разве ж ты забыл, что случилось в 2007-м?». Ну да – было дело. Грабил нас безбашенный наркоман. Днём, когда никого не было дома, проник в гараж через заднее окошко… Крохотное – и как только пролез? Из гаража – в дом, взломав только что установленную пластиковую дверь. Взял фотоаппарат и зарядное устройство, новый кожаный бумажник – пустой, без денег, и ещё что-то по мелочи, сразу и не разобрались что-именно. И лишь по прошествии пары месяцев стали спохватываться, что нет той или иной не сказать, что ценной, но чём-то функциональной вещи.

Кроме того, шли упрёки, что поскрипывают половицы в спальне и на кухне, а это её сильно раздражает. Я прошёлся, потоптался. Ну да, есть такое дело. Но скрип небольшой, его, по большому счёту, и перетерпеть можно. Неудобство, конечно… Согласен… Но оно несоизмеримо с тем бедламом, который непременно наступит, если придётся вскрывать полы, к тому же ломая недавно сделанный ремонт стен и уже установленную встроенную мебель.

Ещё говорит – но я этого почему-то не замечаю – из унитаза «воняет нестерпимо»... Нюхаю, едва ли ни в сам унитаз нос отпускаю – ничего не ощущаю.

Но она всё равно права в своих претензиях, а я кругом виноват… И должен ну прямо немедленно, не мешкая и не переча, все претензии и запросы устранить. Даже несмотря на то, что для удовлетворения скопом всех её «прихотей» необходимо начисто снести старый дом и построить на его месте новый, в котором изначально всё предусмотреть – «по уму» и по лучшим стандартам.

Но для этого, кроме денег и зашкаливающего желания перемен, нужно иметь ещё и здоровье непомерное. А где его взять, здоровье это? Потратил я здоровье своё на «жизни» предыдущие. Изрядно потратил, а сейчас прозябаю с тем, что осталось. И поэтому после каждого запроса не бегу выполнять сломя голову, а оттягиваю сие предприятие насколько возможно. Авось само собою рассосётся. Глядишь, через какое-то время жена очередную прихоть позабудет или захочет чего-то нового.

Но вы только ненароком не подумайте, что по причине своей природной лености, я вовсе «наплевал» на нужды своей «второй половинки». Так сказать – отмахнулся и думать забыл о её забросах и вопросах.

Вовсе нет. Жену свою я люблю искренне и, как умею, нежно. И ни на кого другого милую Катюшу не променяю.

Да и хватит уж менять. Плавали – знаем…

О любви

Первый раз я женился почти сразу после возвращения из армии. Главным образом потому – что так положено было. И, наверное, после этой фразы, наверное, следует объясниться…

…Начнём с того, что среди прочих существует такая наука – Нумерология. «Истые» учёные, как правило, её не признают и называют ложной и «непотребной». Впрочем, не в этом суть.

Наука она или лженаука, всё равно обладает немалым багажом знаний и постулатов. Верить им безоговорочно или клеймить категорически – это кому как нравится и каждый, кто к ней прикоснулся, поступает по своему. Так сказать, в меру своей испорченности.

У меня этот интерес случился в тот запойно-лирический период, когда я в очередной раз благополучно развёлся, и после оформления развода задумал хорошенько покопаться в себе. Для этого купил несколько умных книжек по психологии и медицине, новомодной на тот момент магии и разного рода околооккультной «мишуры».

Что-то из купленного немедленно и старательно прочитал, что-то, даже не открыв, выбросил в мусорку, из чего-то одолел лишь начальные страницы. А за «живое» задела небольшая книжица, рассказывающая о тайностях нумерологии. Каково название её и кто автор, я уже и забыл, но содержание сей брошюрки поразило и заставило задуматься. Она неожиданно открыла мне те истины, вокруг которых я крутился и которые не понимал, и расставила пусть не все, но многие точки над i…

Наверное, поэтому я и поверил. И проникся…

В частности, одним из фундаментальных для этой науки правилом так называемых восходящей-нисходящей линий магического квадрата. Тех самых линий, что показывают заложенные в человеке «от рождения» стремления к плотскому и культурному. Обе эти линии у меня оказались равновеликими, однако при этом выражены довольно-таки слабо, словно и без того и без другого я могу вполне обойтись. Или, наоборот, обойтись не могу, но способностями к тому, увы, не обладаю.

А ещё есть такая линия, которая отвечает за стремление человека к семейной жизни, и у меня она соответствует такому значению: «Понимая, что необходимо создать семью, я всё время сомневаюсь, а нужно ли это делать?». Это как раз про меня.

И, наверное, именно согласно этих линий и прочих нумерологических факторов, я, после многочисленных «воздыханий» со стороны родителей о «моей неустроенности» и «когда же мы внуков увидим» постепенно начал подыскивать для себя подходящую жену.

Именно – «подыскивать», потому что такое понятие как «любовь» меня на то время мало интересовало. Да что там – не интересовало вовсе. Вся эта романтическая дребедень, которая заставляет сходить с ума не только романтично настроенных девчонок, но и иных представителей мужского пола, казалась мне «сплошным фарсом и какой-то непонятной игрой». И вообще, я в то время более о карьере думал. О том, как устроить свой «удачный рост» по должностной лестнице. И не просто рост, а головокружительный взлёт… Бывают же такие настроения у неопытно-молодых и при этом непомерно амбициозных личностей. Тем более, что даже что-то получалось…

До армейской службы я два года работал в редакции районной газеты, куда пришёл буквально через несколько дней после окончания школы.

Случилось так: главный редактор газеты Валерий Дмитриевич вместе с моим отцом, оба депутаты райсовета, частенько общались, и разговор как-то зашёл о детях. Валерий Дмитриевич поделился, что его сын «Москву покорять» собрался, в МГУ поступать, а мой отец посетовал на меня, что не знает «на что сгодиться могу». К труду крестьянскому не склонен, хотя мы в то время уже в деревне жили – «всё стихи пишет да книжки читает».

Тогда-то редактор и предложил:

- Пусть ко мне придёт. Подумаем – куда определить.

Я и пришёл. Так, мол, и так – разговор был…

Посмотрел на меня Валерий Дмитриевич и предложил определить в типографию на вакантное место наборщика, мол, в такие молодые годы начинать с работы со шрифтами вовсе не зазорно, а очень даже почётно. Но я категорически отказался:

- В типографию не пойду, хочу быть журналистом!

Главред на это тут же выдал:

- Ну, мил-дорогой, чтобы стать журналистом, нужно высшее образование получить и склонность к этому иметь.

- Склонность есть – сами увидите, а высшее образование обязательно получу. Хочу заочно поступать. Пока только не знаю – куда, лучше по профилю, - я был непреклонен и ни за какие посулы не хотел менять своего решения.

Что же касается обучения, то да – не было в то время в городе Горьком (будущем Нижнем Новгороде) факультета журналистики. Все, кто хотел получить эту профессию, шли либо в педагогический институт, на учителя русского языка и литературы, либо – на филологический факультет местного госуниверситета. Можно было ещё попробовать в Московский или Казанский университеты поступить, но конкурсы там такие, что лучше даже не пытаться. Даже если ты слыл круглым отличником в своей деревенской школе. Но я даже отличником никогда не был, принципиально пребывая в «четвёрочниках», дабы лишний раз не выделяться. Ну да это к делу не относится.

- Ну, хорошо, – сказал редактор, что-то всё-таки ему во мне понравилось, возможно, зачатки наглости, необходимые в газетном ремесле. – Давай, поступим таким образом. Ты походи пока пару недель в редакцию просто так, чтобы присмотреться, понять, что здесь происходит, как здесь люди работают и что делают. И если тебе самому быстро всё это не надоест, то в конце июля у нас Татьяна Сергеевна на пенсию уходит. Так что, возможно, и для тебя найдется вакансия. Если только, повторяю, сам не передумаешь… Согласен?

- Конечно!

- Ну и хорошо… А то, может, всё-таки в типографию?

- Нет, в типографию не пойду.

- Ладно. Так тому и быть… И, если хочешь, могу прямо сейчас тебя с коллективом познакомить.

- Хочу!

- Тогда пойдём.

Уже скоро, неожиданно для всех, в том числе и для меня самого, выяснилось, что я умею неплохо писать статьи, заметки и даже очерки. Не хуже, чем сотрудники редакции с многолетним стажем. Это быстро заметили, и сомнения – стоит ли меня брать на работу – рассеялись сами собой. Ну а позднее, это когда я вернулся в редакцию после двухлетней службы в армии, меня уже с нетерпением ждали…

Дело в том, что за время моего отсутствия ушла ещё одна сотрудница пенсионного возраста и пишущий штык-перо, к тому же с опытом работы, был как нельзя кстати. Более того, так удачно совпало, что Сергей Иванович, мой доармейский наставник, занимавший должность ответственного секретаря, горел нестерпимым желанием обучить меня этому мастерству. И такое желание объяснялось весьма банально Просто он получил заманчивое для себе приглашение перейти в областную газету и свалить, наконец-то, из порядком ему опостылевшего отдалённого от цивилизации райцентра. И давно бы уже уехал, вот только главред Валерий Дмитриевич поставил непременное условие: сдай как следует дела, себе смену подготовь, и после этого проваливай на все четыре стороны.

А кого учить? Все, коллектив редакции составляющие, поголовно почти пенсионеры и обучаться не желают, или не способны в силу возрастных, так сказать, факторов.

И вот тут я прямо в военной форме заявился…

- Ты совсем или на побывку? – тут же взял меня в оборот Сергей Иванович.

- Отслужил… Ведь уже два года прошло.

- Да? Даже как-то не заметил. А на работу когда?

- Ну… Хотелось бы немножко отдохнуть…

- Да ладно тебе. Домой вернулся – это уже отдых. Дом это тебе не армия – никаких ночных подъёмов с марш-броском, никакого дневальства и маршировок по плацу. Ну и к тому же… Ты, понимаешь? Возможность у тебя сейчас есть. Хорошая возможность новую должность сразу получить. Хватит уже тебе в корреспондентах бегать. Перерос. Пора и в начальники.

И ведь было от чего задуматься…

Согласившись стать ответственным секретарём, я почти автоматически поднимался от предыдущего уровня даже не на две – на три ступеньки вверх. В штатном расписании районной газеты «ответсек» после главного редактора и заместителя главреда считался третьим человеком. Ну и зарплата, соответственно, была третья.

Короче, я согласился. А кто б не согласился? И уже через два дня, сменив парадный воинский китель на пиджак, который после службы стал немного великоват, я с немалым воодушевлением вышел осваивать новое дело.

Что же касается обещанного родителям «решения вопроса обзаведения семьёй», то и это не осталось забытым. Но, видимо по природе всё той же лености своей, подыскивать будущую жену стал исключительно из того, что было рядом.

И уже скоро нашёл подходящий вариант. По соседству, в той же деревне, где жили родители, даже буквально через несколько домов от них.

Звали её Татьяна – сразу ассоциации приходят на ум «…итак звалась она Татьяна» – и была она младше меня на три года. Как говорится, самый подходящий возраст.

К тому же, это для меня было существенным плюсом, сразу заметил, что, несмотря на уже приближающееся двадцатилетие, ни с кем из противоположного пола она особо не общалась, тем более, не встречалась для интимного времяпрепровождения, да и характера была весьма робкого. Это в отличие от более «развитой» восемнадцатилетней сестрёнки, у которой накопилось, наверное, с десяток ухажёров. Да и замуж она, похоже, уже была не прочь, вот только старшая сестра ей мешала – не гоже младшей поперёд старшей браком сочетаться.

Так что потенциально всё хорошо выстраивалось. Я – жених готово-зрелый, в армии отслуживший, она – свободна, ни у кого отбивать не придётся, да и родители её против не будут, а уж сестрёнка – прямо счастьем покроется.

И, обдумав всё это, решил, что пришла пора действовать.

Случилось так – в нашем сельском клубе выступал гастролирующий конферансье московской эстрады. Помнится, Болибок была его фамилия, имя вот не упомню, кажется – Геннадий, а может и Георгий. Впрочем, это не существенно. Для сельской глубинки конца восьмидесятых приезд любого пусть малоизвестного, но москвича с приставкой на афише «известный артист» было немалым событием. И потому в сельский клуб, что называется, пришли все, в том числе и Татьяна.

Что он, этот Болибок, «конферансировал» на дощатой и немного скрипучей сцене, как-то не запомнилось. Возможно, потому, что другим голова была забита.

Когда Татьяна направилась в сторону своего дома, я как бы невзначай предложил её проводить. Мол, темно уже в октябрьские восемь вечера, а фонарей на столбах здесь, увы, не предусмотрено. Она не стала возражать – всё-равно по пути. Мы же соседи.

- Как тебе? Понравился артист? – спросил, чтобы как-то завязать разговор. И тут же почувствовал, как в лицо от волнения ударила кровь.

Она пожала плечами:

- Да как-то так…

- Мне, кстати, тоже, - согласился я.

И замолчал, не зная, о чём говорить дальше.

Такой вот я – не умею разговоры вести, тем более болтать без перерыва о том о сём. Тем более с противоположным полом.

Не обучен. Да, собственно говоря, никогда к этому и не стремился особенно.

Поэтому безо всякого перехода выпалил:

- Таня, давно хотел тебе сказать… Я давно к тебе присматриваюсь… Ой нет! Не то я хотел сказать... Короче – ты мне очень нравишься... Выходи за меня замуж!

Вот так! Многотонными «аргументами». И прямо на ничем не защищённую голову.

Если сказать, что она была ошарашена этим моим признанием, наверное, ничего не сказать. Остановилась и сквозь окружавшую нас темноту посмотрела мне прямо в лицо – не разыгрываю ли её. Убедившись, что нет, негромко проговорила:

- Я подумаю.

Дальше до её дома шли молча.

…А уже следующим вечером, когда я возвращался с работы, проходя мимо её дома, увидел Таню на крыльце. Она махнула мне рукой и проговорила:

- Зайди, пожалуйста, папа с мамой хотят с тобой поговорить!

Встретили меня радушно, с будущим тестем для начала выпили пива с воблой, после чего будущая тёща поставила на стол свежеиспечённые пироги с мясом, предложила вина, но я отказался, сославшись, что завтра на работу. Немного поговорили о будущем, но без особых расспросов. Во-первых, по-соседски обо мне они и так почти всё знали. Во-вторых – впереди ещё много возможностей всё разузнать.

Короче, в тот вечер, дойдя уже до своих родителей, я известил их, чтобы на субботу собирались в гости – невесту пропивать. Есть в деревнях такая традиция, которая в кругах великосветских обычно именуется помолвкой.

Ну а дальше начались хлопоты по поиску легковых машин для свадебного кортежа, непременно чтобы была хотя бы одна «Волга» (на тот момент – лучший отечественный автомобиль, а про иномарки на наших улицах тогда ещё даже не слышали). Не меньшими проблемой стали поиски разнообразных продуктов для свадебного стола, а также покупка колец, платья и прочих необходимых атрибутов.

И тут уж я постарался максимально использовать свои возможности, которые у меня – сотрудника районной газеты и члена бюро райкома комсомола – уже появились. И даже Ивана Ильича Смирнова использовал, с которым был хорошо знаком по комсомольским делам, и которого буквально за пару месяцев до того назначили председателем местного райпо, то есть райпотребсоюза. Для советского времени – должность великая, ведь теперь почти что все магазины района под его подчинением.

Всё, кажется, предусмотрели. Но в день свадьбы вдруг случился не просто дождик – настоящий ливень, так что в один из моментов «большой программы» пришлось невесту нести на руках через лужу.

Тогда ещё я это мог себе позволить. Был здоров и достаточно силён. И потом не раз вспоминал это занятное «приключение».

Потом была свадьба в единственном ресторане нашего райцентра, который, если по правде говорить, рестораном как таковым и не был. Так себе – столовка среднего пошиба с отвратным набором блюд. Но по субботне-воскресным вечерам, или по мероприятиям «особого» пошиба всё менялось удивительным образом. На столах появлялась довольно-таки вкусная еда, словно временно повара меняли, нанимая другого, по чисто вымытому и гораздо более освещённому залу начинали вальсировать официантки в белых передниках и даже играла приятная музыка из спрятанного где-то магнитофона.

Короче, свадьба удалась. И всё там было. Как это и положено…

…И поздравления с нескончаемым «горько».

…И перепившиеся до блевотины родственники с обеих сторон.

…И тосты, и подарки, лучшим из которых стала служебная квартира, которую мне предоставила моя любимая работа.

…И даже драка в туалете, причём удивительным образом учинили её два охламона, которых ни одна из сторон своими родственниками или знакомыми не признала. Откуда они появились на нашей свадьбе – так и осталось загадкой.

И, кажется, всё было хорошо.

По крайней мере – в самом начале…

Первую брачную ночь мы провели в теперь уже нашей квартире, о которой я, если честно, уже знал заранее, задолго до свадьбы, и даже позаботился купить новую кровать, установив её посреди комнаты. Другой мебели пока не было, но это вовсе не смущало. Тем более, кровать на тот момент была самым главным – другого интерьера на эту ночь нам и не требовалось. А всё остальное будет. Непременно будет!

Вот только благополучия в совместной жизни с молодой женой хватило ненадолго – на два с небольшим года…

Сначала мы притирались друг к другу. В новинку казалось то необычное состояние, в которое мы оба вдруг перешли из домов родительских в моё, пусть и служебное, но всё-таки отдельное жилище. Сделали небольшой ремонт, что-то из мебели прикупили, что-то перевезли из подаренного. Но главное – каждый вечер «утопали в поцелуях», отчего скоро случилась у Тани задержка.

И душа возликовала, предчувствуя скорое отцовство.

Теперь-то всё будет «как у людей».

Вот только беременность оказалась недолгой... На одиннадцатой неделе случилось обильное кровотечение и, хотя скорая прибыла довольно быстро, в больнице Тане ничем помочь не смогли.

Домой она вернулась на третий день. Хмурая и вся на нервах.

Понимая её состояние, я сделал несколько попыток обнять, утешить любимую, но она со словами «Не надо!» отбрасывала мои руки. И смотрела на меня так, словно это я во всём виноват. А когда через пару часов «в гости проведать» приехала тёща, наконец-то, понял – в чём тут дело.

Тёща Лидия Никандровна чуть ли не с порога принялась меня упрекать. Довёл, мол, доченьку до беды. И даже оправдываться было бесполезно... Никого, кроме себя, она не слышала и слышать не хотела. Ей обязательно нужен был виноватый, которым она сразу определила меня. Да и дочка, похоже, тоже.

А что уж там случилось между ними на самом деле, как и почему они договорились против меня, почему на самом деле выкидыш случился, я так никогда и не узнал. Да и не пытался, честно говоря, докопаться до истины. Хотя, наверное, зря не пытался. Возможно, удалось бы что-то изменить.

Пожалуй, именно с этого момента, это если вести хронологию событий, между мною и Таней образовалась некая трещинка, сначала совсем маленькая, для окружающих почти незаметная, но которая постепенно расширялась и углублялась, пока не достигла размеров пропасти.

Да… Именно тогда всё это и началось? То самое, что, в конце концов, окончательно и бесповоротно разрушило семейную нашу жизнь…

Сначала я начал замечать растущую отстранённость Тани от меня и от нашего дома. Она стала приходить с работы гораздо позднее, чем было раньше, и зачастую по вечерам уходила то к одной подруге, то к другой – так говорила. Ну а более всего меня поражало неожиданно возникшее равнодушие к переустройству и обустройству нашей квартиры, о чём она ещё недавно мечтала.

Поначалу она всегда искренне радовалась каждой покупке – будь то обеденный стол или полка для книг, пальто или сапоги, и искренне огорчалась, если что-то не получалось купить. Ведь получалось не всегда. Время было такое – и деньги вроде бы есть, и желание приобрести хорошую вещь. Но просто так её не купишь. Порою покупали через очередь по линии профкома или месткома. И однажды трёхстворчатый шкаф, который полагался мне по этой самой очереди решением месткома отдали нашему фотокорреспонденту в качестве поощрения и потому, что ребёнок у него родился.

И вот, когда я, вернувшись с работы сообщил жене эту печальную новость, искренне думал, что она сильно расстроится и даже накричит на меня за мою «ненастойчивость и мягкотелость» и прочие «несвойственные настоящему мужчине» качества. А она:

- Ну ладно, в следующем году возьмём!

Спокойно так и безо всякой обиды. Словно и не она вовсе об этом шкафе мечтала, и не она долго выбирала в квартире место, где он будет стоять.

«Нет, явно что-то не то с ней твориться», - подумал я и, дабы прогнать зародившиеся сомнения, вечером решил проследить, что это за подруги такие, к которым она повадилась ходить.

Если честно, мне было весьма неловко, немножечко стыдно и даже как-то противно осознавать, что занимаюсь таким делом – тайком слежу за любимым человеком, шпионю, грубо говоря. Но я, несмотря на эту «неловкость», всё же продолжал перебегать от угла одного дома к углу другого, скрываясь и отворачиваясь, чтобы не быть обнаруженным и разоблачённым в своём шпионстве.

Однако все неудобства и неловкости с моральной стыдливостью вкупе улетучились разом, когда я увидел конечный пункт её путешествия.

Угловой дом с улицей Свердлова. Знакомое место!

Бывал я здесь, причём не так давно. За два дня до свадьбы младшей Таниной сестры – Галины…

Она довольно быстро после свадьбы старше нашла себе жениха. Витьку Сологубова – парня знатного и плечистого, на фоне братьев своих по телосложению самого видного. Он, пусть и младший, но выглядел среди низкорослых братьев почти гигантом. Они ему и по росту достигали лишь до плеч, а по широте плеч и бицепсам словно доходяги супротив исполина.

Витька накачал мускулы, с малых лет перетаскивая огромные и тяжеленные мешки с зерном и картошкой, которые в народе именовали кубинскими – наверное, от того, что в похожих мешках в пору развитого социализма с братской Кубы в СССР везли сахар. Ну ещё в колхозной мастерской всяческие железяки перебирал, отцу помогая ремонтировать машины и трактора… Это в отличие от старших братьев. Они более рыбалкой и мелким воровством промышляли…

А ещё он – единственный из братьев в тюрьме не сидевший. Окончив десятилетку, в лесотехнический техникум поступил и, получив диплом, тут же устроился автомехаником в местный леспромхоз. Старшие, кстати, тоже там, но обычными шоферами. И даже не на МАЗах-лесовозах, где водилы хорошую деньгу «зашибают», а на ГАЗончиках пятьдесят третьих, развозящих по заказам обрезки досок и опилки с пилорам.

К тому же Витька первым из братьев женился.

А в этом угловом доме старший брат Андрей комнату снимал. После возвращения с зоны он ни в какую не захотел в родной дом возвращаться, дабы не выслушивать на свой счёт от матери постоянные упрёки «за дурость характера и непутёвость» да наставления разного рода. Так и сказал:

- Это пускай Сана за двоих всё выслушивает, а я уж как-нибудь по этому поводу в сторонке постою.

Вот Сана (Александр), брат средний, всё и выслушивал… Впрочем, ему, возникало такое чувство, материны нотации были «по барабану». Непонятно даже слушал он их или просто кивал вечно пьяной головой.

Андрей, в отличие от плечистого Виктора, не обладал выдающимися буграми мышц, был худ и весьма сухощав. Но добровольно встречаться с ним в личном поединке я бы не советовал никому. Мышцы его словно целиком из жил состояли, были каменно-твердыми и немалая сила в этих руках содержалась. И сила эта без дела не пропадала. Поговаривали, что он в разборках местной шпаны не раз был замечен и новый срок по нему плачет…

Так неужели Таня на него клюнула? На его силу угрюмую… бандитскую?

Но нет, не Андрей, Сана входную уличную дверь открыл. И не просто открыл – ещё на пороге обнял Таню и прямо у меня на глазах целовать принялся. Мою жену… И она не противилась…

Они, конечно, не знают, что я их вижу. Или знают и намеренно дразнят?

Да какая разница!

Первым порывом было выбежать из-за скрывающего меня угла двухэтажного дома и броситься с кулаками на обидчика. Но… А что это изменит? Публичное мордобитие, это, конечно, по-мужски, но проблема останется и решать её всё равно придётся по-другому.

Или я просто трус? Может быть! Но не это сейчас главное. Не это…

И я просто ушёл. А, вернувшись домой, первым делом, даже не разувшись, оставляя следы грязи, на которые, впрочем, не обращал внимания, перенёс в общую кучу посреди большой комнаты все вещи, которые имели хоть какое-то отношение к неверной жене. И, удостоверившись, что не забыл ничего, вытащил из-под кровати два пустых покрывшихся пылью чемодана и приступил к методичной укладке всего этого тряпья. От блузок-трусов до кроличьей шубы, которую в своё время мы купили с китайского поезда, так неудачно, что у неё через неделю оба рукава отвалились, а когда их стали пришивать заново, стало ясно: все прочие части скреплены такими же гнилыми нитками.

Туда же, в чемоданы, побросал поверх одежды разного рода духи, блёстки, помаду и тени, прочую так необходимую женщинам дребедень, с помощью которой они пытаются нравиться не только мужу, но и всем остальным.

Когда выяснилось, что чемоданов не хватило, отыскал под кроватью большую сумку из пластиковой ткани, с которыми обычно ездят челноки и упихнул не поместившиеся в чемоданы полотенца и клеёнки, шарфы, солонки-перечницы и прочую «хренотень», и всю собранную поклажу выставил за входной дверью.

И тут же наступило озарение… Какой же я идиот!

Наспех одевшись, некогда за внешним видом наблюдать, срочно побежал в магазин. Хозяйственный. Быстро побежал, со всех ног, потому что до закрытия оставалось совсем немного, а нужно обязательно купить новый замок и успеть поставить на входную дверь. И таким вот образом провести жирную черту под неудавшейся семейной жизнью…

Я как-то не задумывался – было ли у них что-то кроме поцелуев. Да мне наплевать и размазать на это. Полноценный трах или взаимное и полное страсти чувство – какая в том разница? Всё равно это измена! А если так, то насильно удерживать жену я не могу и не хочу…

Да, я идеалист, романтик… Что с того. Я такой, каков есть. Меня не переделаешь. Да и не хочу я переделываться...

Сменив замок, я тут же выпил, потом повторил, и ещё, почти не закусывая. И быстро впал в состояние полной апатии. Благо назавтра была суббота и на работу не нужно идти.

И свозь забытьё полусна и сивушного дурмана услышал тот самый стук – громкий и настойчивый, то и дело сменявшийся настоящим грохотом. Кто-то хотел ломать дверь, да только она оказалась довольно крепкой. А новый замок не поддавался старому ключу.

Потом всё стихло. И лишь ранним утром в субботу стук повторился… Уже не такой громкий, но не менее настойчивый. Впрочем, дверь открывать я всё равно не собирался. Ни при каких обстоятельствах. Так и лежал на постели в брюках и грязных ботинках, от которых по всей комнате ещё накануне остались следы. И в тёплом свитере, который уже изрядно пропах от пота и вонял, перебивая даже сивушный запах.

Тупо смотрел в оклеенный обоями и местами засранный мухами потолок и от нечего делать размышлял о превратностях бытия.

- Никита, открой, пожалуйста, – раздался голос за дверью, – Я знаю, ты дома... Нам надо поговорить…

Тяжело вздохнув, я все-таки поднялся и, шатаясь, подошел к двери. Но открывать не стал.

- Значит так, говорить нам не о чем… Завтра… точнее – послезавтра… Короче, – в понедельник, я иду в ЗАГС подавать заявление. На какой день развод назначат – сообщу.

Как говориться, на похмельную голову решение приходит быстрее, чем на трезвую.

- Да что ты вообще такое надумал… Да как ты можешь? - Таня видимо собиралась что-то начать объяснять, но я тут же прервал её:

- Больше нам разговаривать не о чем! И слушать тебя я не собираюсь… Всё!

Несмотря на тошноту и дикое отвращение даже к запаху спиртного, до краев налил в стопку настойки и залпом выпил. Думал, что вывернет наизнанку, но, удивительное дело, «легла ровно» и больная голова сразу немного прояснилась. Выпил ещё и вновь завалился спать, только теперь разделся до трусов. И проспал до самого вечера… А вечером – ради интереса – открыл-таки входную дверь. Чемоданов не было.

...На развод Татьяна пришла с фингалом под глазом. Как говорится, привет от нового мужа.

То, что они живут вместе, я уже знал. Бывшая тёща рассказала, когда я встретился с нею для разборов случившегося. На третий день после смены дверного замка… Таня ведь в тот памятный вечер вовсе не к родителям с жалобами и своим позором побежала. Чтобы там переночевать и чтобы её там пожалели. К нему, новому любимому. Родители и сами узнали об этом «вот-вот», и, конечно, во всём обвинили меня и только меня… Но мне на их обвинения было уже как-то наплевать.

- Вы ж без любви поженились, - кричала тёща, криком душа выступающие на глазах слёзы. – О чём только думали?!

Понятно о чём. Я чтобы жениться на более-менее подходящей девице, чтобы от меня мои родители, наконец, отстали. Ты же, тёщенька дорогая, дочку свою поскорее мечтала пристроить. А Таня откровенно боялась «в девках засидеться».

И все в итоге получили, что хотели. А если не срослось, так на то другая песня.

Что же касается, как я пережил это расставание, то, начиная с момента смены замка, пил и спал… поочерёдно.

А утром в понедельник грамотно опохмелился и после тщательного бритья обильно выросшей щетины обмазал морду одеколоном. Вовсе не для того, чтобы не было кожного раздражения, а чтобы отбить сивушный запах. И – отправился на работу.

Одеколон, кстати, не помог… Коллеги тут же стали посматривать подозрительно, а перед самым обедом Нина Ивановна, наш начальник отдела писем, вот уж сердобольная женщина, тихонько сказала:

- Ты бы отправлялся домой… Если редактор спросит про тебя, я скажу, что ушёл по делам в райком комсомола. А таким не светись – хуже будет.

- Спасибо… Да… Я, пожалуй пойду…

И пошел. И лёг спать.

А выспавшись, первым делом нацарапал карандашом на листе бумаги:

В дыму дешёвых сигарет,

Уставив взгляд в жерло стакана,

Я слал проклятия в сонет

По поводу умершего романа.

Роняла мерзкий свет луна

В чернильные слова в листе бумаги,

И плакал дождь, бродивший у окна

По лужам полным скорбной влаги.

Вот не писал никогда стихов, а тут – словно прорвало. И что самое интересное, как только высохли чернила, в душе поселилось такое успокоение и душевное равновесие, что всё случившееся показалось «естественным ходом событий» и даже, более того, лучшим, что могло произойти.

А если бы я так и не узнал о том, о чём узнал? А если бы результатом предательства стало рождение ребёнка, ко мне никакого отношения ко мне не имеющего ребёнка? Эх, знать бы мне тогда, что история может повториться…

Самое интересное, что вскоре после этих событий случился у меня весьма хороший карьерный рост, что дало основание подумать – если не везёт в любви, то везёт во всём остальном.

Уже в тот самый понедельник, когда я удачно опохмелился, меня вызвали в райком. Не в комсомольский, где я уже был членом бюро (то есть входил в местную «верхушку»), а в райком «организующей и определяющей» партии.

Второго секретаря Алексея Мироновича Ганзина я знал уже давно. Не раз интервью брал и по колхозам на его райкомовской машине колесили, да и по комсомольской работе пересекались неоднократно. Поэтому долгих предисловий для серьёзного разговора нам не требовалось.

- У тебя, я знаю, кандидатский срок заканчивается… Скоро членом партии будешь. И в редакции, знаю, успехи неплохие. А с учёбой как?

- На третий курс перешёл.

- Хорошо… А как Вы, Никита Александрович, отнесётесь к тому, если я предложу Вам занять должность заместителя редактора. Не я лично, конечно… Это, можно сказать, мнение бюро райкома, - и я заметил, что секретарь, всегда обращавшийся ко мне на «ты», вдруг перешёл на «Вы», как бы подчеркнув мой изменившийся статус. Довольно дешёвый в принципе приём, я это прекрасно понимал, но всё равно приятно. Меня ценят, уважают, у меня есть перспективы. И то, что не все это понимают – пусть будет хуже для них. Они ещё вспомнят обо мне, они ещё пожалеют, что упустили такой шанс…

...Несмотря на унижающую всех катавасию с обменом пятидесяти и сторублёвок от премьер-министра Валентина Павлова, на повсеместно исчезающие продукты питания и резкий рост цен, народ как ни странно всё ещё продолжал верить в прозорливость партии и правительства, надеясь, что временные трудности исчезнут в самое ближайшее время. А значит, быть членом «руководящей и направляющей» партии и получить пост заместителя редактора партийной газеты было всё ещё весьма престижно.

Вот только…

- А как же Александр Михайлович? – спросил я, - Ведь он у нас заместитель?

- Мне понятно Ваше сомнение. Александр Михайлович Борисов в ближайшее время возглавит районное управление почтовой связи. Это также очень ответственный пост, и мы надеемся, что он как опытный работник и коммунист с многолетним стажем оправдает оказанное ему доверие. Меня же интересует Ваш ответ.

После буквально полуминутной паузы я произнёс:

- Ну если Вы считает, что я справлюсь с такой ответственной задачей…

- Конечно, справишься, - Ганзин опять перешел на «ты», - главное – нужно поверить в свои силы, а остальное обязательно приложится. Ну а мы, со стороны райкома, поможем обязательно, и новый ваш главный редактор обязательно поможет, а Вы со своей стороны, надеюсь, поможете Надежде Константиновне войти в курс дела.

- Какой главный редактор? Какая Надежда Константиновна? – не понял я.

- Ах, да! Вы же ещё не в курсе… Валерий Дмитриевич написал заявление об уходе в связи с болезнью. Понимая сложную ситуацию, райком пошёл ему навстречу с условием, что он всё-таки продолжит активную общественную деятельность и возглавит районный Совет ветеранов. Завтра на общем собрании в редакции мы объявим об этом, скорее всего я буду присутствовать, и представим вам нового руководителя, Надежду Константиновну Серову… Вы все её хорошо знаете, пять лет она возглавляла городской исполком, а ранее работала начальником орготдела райкома. Человек опытный, проверенный, и я надеюсь, что газета с её приходом станет только лучше… Ну и Вы поможете…

Я стоял и молчал, переваривая полученную информацию.

- Ведь поможете? – прервал мою задумчивость вопросом второй секретарь.

- Да… Конечно… - ответил я несколько растерянно.

- Вот и замечательно. До встречи на завтрашнем совещании.

А когда я выходил из кабинета, Ганзин догнал меня фразой: «Только настоятельно прошу сегодня ни с кем не делиться предметом нашего разговора. И в редакцию лучше не возвращаться. Тем более, рабочий день уже заканчивается. Надеюсь, Вы меня поняли?».

Монолог неудавшегося мужа

Это снова я. Но год уже другой. Дурацкий, с тремя нулями.

И месяц другой, февраль, високосный, перевернувший всю мою жизнь.

Но, как и прежде, мои воспоминания тягостные. И жизнь течёт, повёрнутая чёрным боком. Но, если честно, я до сих пор так и не понял: плохо это было или же хорошо – всё то, что случилось...

С одной стороны, весьма неприятно получить предательский удар по самолюбию, по так называемой тонко устроенной душевной натуре. С другой – вдруг снизошла свобода, о которой мечтал довольно давно, пусть и втайне не только от других, но и от себя самого.

С одной стороны, начисто разрушилась ещё одна так называемая ячейка общества. Однако вдруг наступившие вокруг тишина и покой, наконец-то, позволили почувствовать разницу. Отдохнуть и душою, и телом. Когда никто «не жужжит» над твоим ухом, требуя внимания и загружая мозги непонятно чем и зачем.

Например, непонятно зачем нужно передвинуть (от северной стены к южной) весьма громоздкий, к тому же неимоверно тяжелый платяной шкаф. Тот самый, который уже лет десять или пятнадцать преспокойно стоит в отведенном ему углу. Или же с одной стены на другую перевесить ковер. Он висел здесь с приснопамятных времен, ещё задолго до того, когда в комнату внесли тот самый шкаф – и вдруг неожиданно помешал с какого-то перепугу. Но главное, после этой передвижки обязательно потребуется как можно скорее переклеивать обои. Потому что и за этим ковром, и за этим шкафом – и ведь это не какая-то неожиданность, а вполне предсказуемое явление – на стене возникнет довольно яркое пятно. Оно и понятно – в отличие от прочих стен комнаты, обои за шкафом не выцвели от солнца. А значит придётся-таки реально делать ремонт. А заодно (да чего уж там, до кучи) покупать новые шторы, а для полного счастья ещё под цвет нового дизайна менять обивку дивана и кресел. Да уж… Многое способен придумать пытливый женский ум.

Пусть даже квартира съёмная, для временного проживания. И когда закончится срок аренды – не может же он продолжаться бесконечно – то не будет заморачиваться хозяин квартиры «делали мы здесь что-либо» в смысле наведения порядка или всё оставили, как и было. Даже спасибо не скажет.

Теперь многое осталось где-то в прошлом. И канули далёкой историей бесконечные упреки, начинавшиеся, как правило, со слов: «Я устала!».

«Я устала!» – потому что увидела на соседке новую шубу или новые сапоги, а самой приходится донашивать позапрошлогодние.

«Я устала!» – потому что какие-то её дальние (очень дальние) родственники купили новенькую и навороченную иностранную, машину: то ли «Мерседес», то ли «Ауди», а вот у нас даже отечественной нет. И при моих скудных доходах и, как жена утверждает, моём полнейшем нежелании хотя бы что-то изменить, наверное, не будет никогда.

«Я устала!» – потому что ей вконец опротивела совместная жизнь с «тупоголовым» и «безруким» муженьком, не умеющим обеспечить всё возрастающие потребности семьи и своими мыслями витающим в каких-то нереальных сферах.

В далеком прошлом остались почти ежедневные и порою совершенно непонятно от чего происходящие, но ставшие обычным для нас «бытовым» явлением, мелкие стычки, периодически перерастающие в грандиозные скандалы. И даже не на повышенных тонах, а с криками, которые, вполне вероятно слышали наши соседи. Уж очень стены тонкие – и не только в хрущёвках, но и в современных бюджетных домах. Да в иных современных они, пожалуй, даже тоньше будут и с гораздо выраженной звукопроницаемостью.

Что она там кричала?

«Ты мне всю жизнь испортил!».

«Говорила мама – не выходи за этого нищеброда, а я, дура, не послушалась! Вышла! Вот и получаю теперь расплату!».

«Ну и что ты сидишь, дома хоть шаром покати, все трескается и разваливается, а он – ну вы на него посмотрите – уселся себе на мягкий диван, газетку раскрыл, телик врубил на полную громкость, уши закладывает – и всё, нет для него ничего… А это он, видите ли, после работы отдыхает… Палец о палец не ударит…»,

«Да что ж это за наказание такое? Что за муж бестолковый попался?».

Ну и так далее…

Пытался ли я проявлять мужскую твердость, чтобы, так сказать, жену поставить «на место» и объяснить ей, что «так себя вести нельзя»? Я даже не говорю про те радикальные варианты, когда «гипнотически действующей» силой мужского кулака можно «заткнуть» любой кричащий рот или громогласным рыком объяснить «кто в доме хозяин».

И да и нет…

Потому что при скандалах, как правило, терпеливо молчал, старался по возможности показательно равнодушно взирать на происходящее, иногда нашептывая про себя крепкие выражения типа «ну и дура!». Иногда рявкал в ответ, но больше всё-таки старался хранить молчание. Потому что скандалить – не мой стиль.

Как-то раз всё-таки не выдержал и высказался: «Ты тут покричи пока, а я на толчок с газеткой схожу, новости почитаю… Как прокричишься – позови!».

Она почему-то обиделась и два дня не разговаривала со мной... То есть – совсем не разговаривала. И всё это время в квартире была идеальная тишина. И, честно говоря, этой тишиной я насладился в полной мере.

Потом мы всё-таки помирились. И в честь этого примирения я, как бы извиняясь за неудачно брошенные слова, с очень кстати полученной премии, купил и принес любимой жене букет гвоздик (на розы, увы, не хватило) и бутылку молдавского «Кагора», который Алёна просто обожала. И холод во взгляде сменился на милость.

Правда, она всё-таки немножко покривлялась: «Ты меня больше не любишь», но уже через несколько минут последовал долгий и страстный поцелуй, а за ним упоительный час любви...

Вот так оно было. И в этот день, и после. Чем громче мы ссорились, тем с большим упоением пытались загладить друг перед другом обоюдную вину плотскими ласками: она – «за свою несдержанность в словах», я – «за свою неумелость в бытовых вопросах». И в такие моменты забывалось всё дурное, уступая место любви, и жизнь казалась не такой уж плохой.

Сам не знаю почему, но в моей голове плотно «засела» идея, что при таком раскладе ничто и никогда не сможет разрушить «закаленную» в семейных баталиях семью.

Ну, ругаемся мы. Ну, высказываем друг другу неприятные слова. Так это – мелочи! А когда, действительно, случится серьёзная проблема, то не разрушит, а напротив укрепит нашу любовь и нашу семью… Какой же я был наивный дурак!

Наверное, я был слишком снисходителен к Лене, или Алёне, как называли ее друзья и родственники. И почти всегда старался выполнять все её прихоти и причуды. Конечно – исходя из своих возможностей, которые, увы, были далеко не безграничны. Тем более, что сама она, можно сказать, никогда и нигде не работала. Это если не брать в расчёт краткие, очень краткие, периоды временного трудоустройства…

Лишь однажды рассказала, в порыве редко случавшегося душевного откровения, что вскоре после окончания педучилища вместо работы учителем младших классов решила попробовать себя в роли секретаря-референта радиозавода... На звонки отвечать, график встреч составлять, кофе-чай заваривать по начальственным вкусам и подшивать в папки важные документы. И, вроде, втянулась и даже понравилось. Но пары недель не прошло, стала понимать, что это ненадолго. И не потому, что с документами «лопухнулась» или важную встречу не записала, а отказалась в послерабочее время «должным образом» и без лишних вопросов ответить на доброе отношение начальника. Соответственно, не прошла испытательный срок… По крайней мере, такую версию далёкого «события» озвучила мне Алёна. И я поверил. А что бы не поверить, если поверить хочется.

Вообще-то я привык людям доверять, если не удостоверюсь в обратном. К тому же меня как-то мало волновало – что и как там происходило в жизни моей возлюбленной до того памятного дня, когда мы с ней познакомились.

Короче говоря, после неудавшейся попытки стать секретарём Лена больше никогда и нигде не работала. И даже работу не искала. Она либо «сидела на шее» родителей, либо, поругавшись с ними, и это случалось не редко в силу её заводного характера, решительно и нервно собирала чемодан, и на первом же рейсовом автобусе отправляясь к «любимой» тётке в деревню. А там удивительным образом всегда находила понимание.

Тётка всегда была к ней ласкова и приветлива, никогда не кричала, это в отличие от родной матери, и никогда ничем не попрекала. Тем, наверное, и взяла.

Добавляло пикантности и то, что тётя Поля с матерью Алёны были на ножах. Более того, с некоторых пор Людмила Григорьевна золовку свою на дух не переносила… И хотя фактически была ей многим обязана, никогда доброго слова в её адрес не говорила. Даже то, чем была обязана, ставила ей в вину.

По молодости, когда родился ребенок – совсем не до него было, ведь одновременно и работать приходилось, и в техникуме учиться, а ещё взносы за кооперативную квартиру каждый месяц выплачивать. Тут и без ребёнка с ума сойдешь. А с орущим и вечно что-то требующим младенцем – и подавно.

Что делать? Няню нанимать? Так ведь это какие деньжищи платить нужно.

Вот и предложила Люда мужу Геннадию выход, вот только хорошенько не подумала о последствиях:

- А что бы твоей сестрёнке твоей не понянчится? Пусть приедет, поживет у нас… Ей же всё равно где жить. Пенсия одинаково идёт, что в деревне, что здесь. Платить не надо, а накормить – накормим…

Так и порешили. И Полину уговорили…

Была Полина в то время ещё довольно молода. Сорок пять ей только-только минуло. Могла бы работать ещё долго, и работу свою на ферме любила, считаясь в колхозе лучшей скотницей. Если бы не болезнь…

В одночасье свалил ревматизм. И ноги стали отниматься, и в руках сила пропала, и сердце, чуть изменится погода, так защемит, что без укола не обойтись. А более всего – в печень «ударило». Больше полугода провалялась по больницам. И в райцентре лежала, и в область ездила исследования проходить… В конце концов, в качестве диагноза поставили цирроз печени, и на этом основании отправили на инвалидность.

Пенсию по второй группе небольшую дали. Как прожить на неё – про то не сказали. Спасибо колхозному председателю, который распорядился выделять бывшему передовику бесплатные дрова, а также проводить по мере необходимости компенсацию всех расходов на лекарства и лечение. Без помощи этой, наверное, недолго бы протянула.

При этом, несмотря на свои болезни и повторяющиеся приступы, всегда старалась и в деревенском домике своём хозяйство в порядке держать, а после и в городской квартире, куда приехала нянчиться с дитём. Без дела никогда не сидела. Пыль вытирала, полы мыла, обед варила. Было для неё всё это как само собой разумеющееся, и Людмила Григорьевна на первых порах нарадоваться не могла «мудрому выбору своему».

Но есть у китайцев такая поговорка: «Двум тигрицам не ужиться на одной горе». Так это как раз в тему. Вся суть в том, что и сама Людмила Григорьевна, и свояченица её были дамы властные и своевольные. Всегда любили на своём настоять, и каждая считала себя и только себя правой в то и дело возникающих спорах.

Пока Алёнка младенцем гугукала да глазенки таращила, миром обходилось. Но как только ребёночек начал мир окружающий понимать, да в себя истины мирские впитывать словно губка, тут и стали рождаться сомнения и подозрения.

Вдруг ревность обуяла маму Людмилу, увидевшую, что родное дитё вовсе не к ней, а к Полине, словно к матери, тянется. А вот от матери родной отстраняется, словно и не родная она вовсе, а какая-то тётя чужая…

Короче, на том и закончилась для Полины «работа» воспитателя. Уехала в деревню после возникших разборок…

Нехорошо уехала, с обидой. Оно и понятно почему.

А чтобы Алёнка не плакала из-за потери ставшего ей близким человека, начала мама Люда её сладостями пичкать – леденцами всякими (петушками на палочке), конфетками, да пироженками. И уже скоро от такого кормления стала Алёна быстро толстеть, в шарик постепенно превращаясь. Но вот любви к мамочке так и не появилось.

Потому, наверное, что часто была Людмила Григорьевна весьма нетерпелива и вдруг «срывалась», если со стороны дочери чувствовала хотя бы малейшее отторжение. Хлопала её по попе ладошкой, а то и по щекам, нервно кричала и обещала «отдать непослушную в детский дом», а на замечания Алёнки, что «баба Поля никогда не била и даже не кричала на неё», распалялась ещё больше.

Было бы идеально совсем прекратить общение Алёнки с Полиной. Но как, если по пять-шесть раз в год в деревню на выходные или на отпуск всем семейством приезжали. Родители там, им помогать надо – грядки вскопать, дом подлатать, дорожки защебенить… да мало ли каких дел в деревне найдётся. А дом Полины на одной улице с родительскими домами стоит. Как раз между ними примерно. Когда от одного к другому идёшь – никак не пропустишь.

К тому же – сестра… Ну как папа Гена к ней не зайдет? Да еще и дочурку захватит с собой. Разве ж можно не показать подросшую девочку бывшей воспитательнице?

Да и сама Алёнка туда бегала то и дело. У Полины виктории обширные плантации. Аж восемь грядок. Ешь – не хочу. Потому приходила из гостей вся перемазанная и очень довольная. Людмиле на злобу.

…Но хуже всего, когда Алёна подросла – креститься решила. И не по православному традиционному обряду, а по старообрядческому. Потому что Полина старообрядкой была и к вере своей племянницу сподобила. И покрестилась Алёна втайне от матери.

Само собой после того скандал был грандиозный, даже «скорую» вызывали, чтобы Людмиле успокоительное вколоть. И более всего переживала она, что не окрестила дочку неразумную во младенчестве «по правильной вере».

Но тогда нельзя было… В то время комсомольские активисты с красными повязками на рукавах вставали у входа в церковь пикетами, то и дело, вылавливая «несознательную» молодежь, решившую своих чад к Богу «приобщить». Да и сама Людмила по молодости к религии относилась как к чему-то далекому от неё. И вот она – расплата.

После крещения дочери Людмила к Полине, кроме лютой ненависти, уже ничего и не испытывала. Считала, что именно Полина виновница всех её бед. И даже убедила себя в мысли – бездетная золовка хочет у неё дочь отобрать!

И чем более распалялась, чем сильнее пыталась отвратить свою Алёну от соперницы – тем больше портились отношения с дочерью.

…И знала Алёна, что, поругавшись с матерью, а случалось это довольно-таки часто, она всегда найдет приют и понимание у более родного человека. А когда закончила школу и фактически почувствовала себя самостоятельной, то после даже малейшей стычки могла заявить:

- Меня здесь не понимают и не любят! Я, пожалуй, к тёте Поле поеду… Поживу там с недельку…

И уезжала… На день… На неделю…

А как с работой секретаря «не прокатило», и по два-три месяца могла там прожить… Особенно если летом.

Впрочем, назвать ее иждивенкой у тетки никто из деревенских соседей, наверное, не решился бы. Потому что был там огород – большой и чернозёмный, на котором обильно росли виктория и лук, картофель и капуста. Аккуратно сделанные, обделанные дощечками и кирпичами ровные грядки без малейшего намёка на сорняки считались заслугой именно Алёны.

В июне-июле она собирала обильный урожай виктории, который каждую субботу и воскресенье на соседской «Ниве» по предварительной договоренности увозили на рынок. Соседи – дядя Женя с женой – и сами торговали тем же, стоя неподалёку, но конкуренции не боялись. Спрос был. Особенно от приезжих из соседней Мордовии. Всегда скупали всё, ну или почти всё, и просили привозить ещё. Поэтому с рынка продавцы всегда довольные возвращались и с хорошими деньгами. Бывало также, что покупатели и сами приезжали в деревню, чтобы приобрести ведро-другое свежих сладких ягод.

Также во второй половине июля, главным образом, с южных регионов на бортовых автомашинах приезжали перекупщики за репчатым луком, а в августе наступало время картошки, которая в здешних местах родилась крупной и крепкой, всю зиму могла лежать в подвалах безо всяких проблем – потому и ценилась.

Так что местные, кто занимался огородами, не бедствовали. Почти во всех дворах стояли приличные легковые машины, даже иномарки, а на кухнях селян утробно урчали западноевропейские холодильники, а в часы отдыха навороченные антенны навороченных ТВ японского и немецкого производства исправно ловили сигналы с летающего по орбите спутника. И когда я туда впервые попал вскоре после знакомства с Алёной – очень всему удивлялся. И тогда ещё понял, что сам я в силу своих коммерческих «способностей» вряд ли сумею что-либо подобное обеспечить. Мне бы уже в тот момент – как только об этом подумал – здраво прикинуть все «за» и «против», поразмышлять о грядущем. Но тут, как говорится, вспыхнувшее чувство закрыло дымком возможные перспективы.

Романтика обуяла. Стихоплётством занимался:

«Снова песни поёт о любви соловушка,

Мне заснуть не даёт милая Алёнушка…».

Короче, как был восторженным идиотом в предыдущей попытке создать «семейное счастье», таким и остался.

Я, конечно же, старался как только мог, но при этом понимал, что любое количество денег, сколько бы я ни приносил два раза в месяц (аванс и зарплата) выглядит несколько «недостаточным» для удовлетворения потребностей семьи. Особенно если судить с точки зрения Алёны, у которой перед глазами всё время маячили примеры родственников.

Движимый осознанной виной «за свою неполноценность», я старался заработывать больше. Брался за любые халтурки, которые случаются и в журналистской среде. Однако даже с приработками получались такие «копейки», о которых серьезно даже говорить не хочется. Почти что все мои старания приводили далеко не с тем результатом, на которые хотелось рассчитывать. Именно поэтому вёл себя смиренно и покорно. Старался никогда не возражать, хоть это и не красит мужчину... И когда каждый год в первых числах мая Алёна с Настей уезжали на всё лето в деревню к «горячо любимой» тётке Апполинарии, не выказывал какого-то недовольства, стараясь понять стремление Алёны к деревенской жизни. К тому же она сама не раз повторяла, что должна позаботиться о родном человеке. Тетя Поля тяжело болеет… Цирроз печени… Ну и Насте, нашей дочке, необходим свежий воздух. У неё астма, на море возить каждый год полагается, но я не способен обеспечить такие поездки? А если нет, то никаких «претензий» с моей стороны быть не должно.

Да их и не было, претензий этих. Одно лишь смущало... Как я узнал, был у Алёны в деревне ещё один интерес. И звали его Николай… Я его видел, и даже перекинулся парой слов, не зная тогда, что это за человек и почему у него возникло любопытство в мой адрес.

«Добрые люди» позднее объяснили, поведав «душещипательную» историю горячей любви, где второй половинкой страстного дуэта как раз была Алёна.

Жил Николай в Москве-столице. В достатке и благополучии. Работал на газопроводе каким-то инженером, обслуживая большеформатные трубопроводы, что перегоняют наше народное достояние в треклятую Германию через украинские, ныне недружественные нам земли. Неплохо зарабатывал, даже по столичным меркам, квартиру имел двухкомнатную внутри кольцевой дороги и, помимо красавицы-жены, двух вполне здоровых дочерей, с которыми и приехал в деревню маму свою проведать… аж на целых три недели.

Маму проведать – дело, конечно, благородное. Тем более, что одна живёт старушка – муж её, бывший офицер-танкист, рано ушел от вдруг случившегося инфаркта – и сорока пяти ещё не исполнилось. А дом ухода требует, и для коровы сена, опять же, заготовить нужно. Сын-помощник как раз кстати.

Вот только вместо заготовки сена повстречал он Алену на улице, да и вздурил. И она вздурила на глазах у всех… На сером «Мерседесе» в поля ездили, потом в ресторан райцентровский. Либо наоборот: сначала в ресторан, затем в поле. И если до этого лета у соседей были сомнения – Алёна еще девочка, или уже нет – то теперь вопрос отпал сам собой.

До того дошло, что к концу второй недели сказала родная мама Николаю:

- А не пора ли тебе сынок уже домой возвращаться?

- Да нет, мама. Еще не все дела переделал.

- Да нет уж. Давай-ка ты езжай. А то невестка поди скучает и беспокоится…

…Но это так – разговор примерный. Никто не слышал его, а только догадывались. А закончился он тем, что Николай всё-таки собрался и уехал. Но вовсе не в Москву-столицу, как все думали, а, оставив дочерей на попечение бабушки, снял номер в райцентровской гостинице, после чего и Алёна в райцентр зачастила. Не на рынок, не с ягодами – другие дела её теперь интересовали.

Деревня, какой бы величины она ни была, всегда деревней остается… И про любовь грешную весть быстро по всем домам разнеслась. Кто злорадствовал, кто охал и ахал, кто несчастную Любашу, жену Николая, жалел… А посему неудивительно, что уже вскоре, бросив все городские дела, срочным образом приехали в деревню Людмила Григорьевна и Геннадий Максимович.

Был папа Гена скор на расправу. Не посмотрел, что дочери уже двадцать полгода как минуло – снял ремень с брюк, да по голым ногам прошёлся. И по тому месту, откуда они растут. На ногах потом долго красные полосы не проходили – до конца лета о мини-юбке забыть пришлось. А больше злобы на родителей в голову ударила та горечь, что любимый уехал сразу после крутого с папой Геной разговора.

Словно кошка обиженная с поднятой на дыбы шерстью под великим принуждением вернулась Алёна в город и, проведя в бойкотном молчании три дня, на четвертый купила в ближайшей аптеке сто таблеток димедрола, которые в то время еще свободно продавались без рецепта, и за несколько минут проглотила их, запивая водой и томатным соком…

Однако откачали… Как объяснили врачи – организм не вынес столь большой дозы снотворного и желудок обратно вытолкнул больше половины таблеток. Ну а для удаления оставшейся половины потребовалось промывание.

Как раз после этого случая и состоялся семейный совет, где все сошлись в едином мнении – нужно Алёну срочно замуж выдавать. А уж по любви или как – то дело второе…

Самой Алёне, кроме Николая, похоже, никто нужен не был, а когда тот вдобавок ко всему ещё и письмо прислал, что мол, «мы должны расстаться… я – женат… и прочее» – вновь девушка в депрессию впала, опять умолкла, но уже не по причине нового бойкота, а от расстройства великого.

До новых таблеток, впрочем дело не дошло… От старых «горечь» в желудке ещё не прошла…А тут как раз я подвернулся. Удачно так.

Жених, конечно, неказистый, корявый по местным меркам, а вдобавок – «несмелый» по натуре своей, хотя и журналистом работающий. Но выбирать, видимо, уже не осталось возможности. На поиски иных кандидатур времени не было.

Людмила Григорьевна, посмотрев на меня впервые, особого восторга не испытала – по крайней мере, так мне показалось. Ну а что подумал Геннадий Максимович я так и не понял. Но выпили мы с ним неплохо, а так как я почти не запьянел, то определенный плюс этим заслужил. Есть люди, которые уже после второй идут в разнос… Я же сижу, старших слушаю, киваю, вопросы зададут – отвечаю, словно и не пил вовсе, а лишь чуть пригубил и чувствую себя прекрасно.

Что до Лены, то здесь – особая история. О любви с её стороны, само собой, речи не шло. Ни в смысле «с первого взгляда», ни «стерпится – слюбится». Видимо, здесь третий вариант «за первого встречного». И, как ни странно, этот вариант меня вполне устраивал.

Я ведь, как и раньше, особой потребности в романтике не испытывал. И с Алёной не на улице познакомился, не в трамвае, а на сайте знакомств… И, похоже, главным образом, её заинтересовало мое сообщение: «секс не главное, главное – душевные отношения». Вот и решила, возможно, от скуки или смеха ради, проверить сможет ли устоять малоопытный в плотских делах субъект под её «женскими чарами». И было даже такое подозрение, что с подругами пари заключила на этот счёт. Но даже если так, мне было как-то фиолетово. Требовалось лишь одно – создать семью, и то лишь потому, что уже надоели постоянные упрёки родителей по поводу «отсутствия внука».

Впрочем, после состоявшей свадьбы я кое-что всё же получил. Например, безумный секс, которого у меня до сих пор не было – от обычного до орального, и он «перекрывал» те непростые отношения, которые складывались в нашей семейной жизни. Ведь жена не то что меня ненавидела, но порой относилась ко мне с неприкрытым презрением.

Оно, конечно, на протяжении тех шести лет, что мы прожили вместе, предложения развестись то и дело проскальзывали в наших диалогах, но, возможно, наш брак спасало и то, что мы периодически, жили то вместе, то врозь. Если учитывать, что почти полгода – с мая по сентябрь – Алена с Настей проводили в деревне. По обоюдному согласию каждой из сторон… Для меня это был отдых от непонятного и ничем не оправданного стремления жены из любой незначительной мелочи сотворить скандал.

Тем более, «холостяцкие» летние месяцы позволяли расплатиться с накопившимися за расточительную зиму долгами и даже создать некий запас финансовой прочности, хотя бы до декабря.

…Впрочем, уже через месяц-другой после отъезда жены и дочери я начинал скучать и всячески искал малейшие возможности, чтобы навестить «своих девчонок». Иногда брал неделю положенного мне по закону очередного отпуска, иногда выпрашивал пару-тройку дней административного. А однажды – о чудо! – удалось уговорить главного редактора на четырёхдневную командировку для создания газетных статей про достопримечательности старинной деревни. Съездил и попутно создал…

И каждый раз после таких моих поездок у Лены-Алёны появлялись проблемы. В том смысле, что ей приходилось либо интенсивно пить настои ромашки и прочих трав, либо – делать аборт. Ведь заводить второго ребенка мы пока не решались…

Говорили ли мне, что при таком образе жизни обязательно должно случиться что-то нехорошее? Говорили. Родственники, знакомые, друзья... Я их внимательно слушал, кивал и даже кое-где с чем-то соглашался, но на главные замечания всегда отвечал, что «семья у нас замечательная, что живем мы лучше всех, и что ничего плохого в наших отношениях не может произойти».

А когда, наконец, понял, что наш замок любви, построенный «из песка и на песке», неудержимо рушится, было уже поздно.

Нахлынувшая волна, которая смыла остатки семейного благополучия, явилась в виде дальнего родственника Ивана.

Он завалился к нам в гости неожиданно, по крайней мере для меня, и надо же такому случиться – получил самый радушный прием. Не с моей стороны, конечно.

Я вообще не люблю незваных гостей, особенно тех, которые всего лишь несколько месяцев назад освободились из мест «не столь отдаленных. Да он и по виду своему очень соответствовал типу классического зэка блатного пошиба – тощий и жилистый, во взгляде что-то волчье, в повадках – наглость и самоуверенность. Прямо король таёжного разлива. Терпеть таких не могу.

Алёна же щебетала безостановочно. Широко улыбалась, всем естеством изображая чуть ли не безграничное счастье, словно после длительного отсутствия к нам соизволил приехать очень близкий человек.

- Он поживет у нас немного, – даже не спрашивая, а констатируя факт, сказала она. – Ему сейчас сложно. Надо на работу устраиваться, а не берет никто с «волчьим» билетом. Поддержать надо человека...

И я опять не стал возражать. И потом не раз проклинал себя за это. Но тут уж ничего не поделаешь, как говориться, «поздняк метаться» – раньше надо было думать.

Ведь не потому не возражал, что пожалел двадцатитрехлетнего оболтуса, вник, так сказать, в его незавидное положение. Да мне плевать с высокой колокольни на то, что он там хочет и что он вообще может… И тем более, жалеть типов, ему подобных, никак не в моих правилах. Просто не хотелось расстраивать Лену, ведь у неё уже наметился животик.

Сразу после очередного сентябрьского возвращения из деревни она неожиданно мне заявила: «Надо что-то решать! Годы уходят. За плечами уже тридцать, и второго ребенка – либо сейчас, либо никогда». Определенный смысл в этих словах был, и я не почувствовал подвоха…

«Он поживет у нас немного», однако, растянулось надолго. Дни проходили за днями, недели за неделями, а гость, кажется, и не думал оставлять нас в покое.

Причём, поиски работы, было похоже, интересовали его менее всего. А зачем?! Он и так неплохо у нас устроился. Накормлен, напоен и почти что новой одеждой, которая мне стала мала, а ему в самый раз – обеспечен. Живи себе беспечно… Телевизор на кухне, где ему оборудовали лежанку, смотри хоть с раннего утра до позднего вечер. Дармовое пиво из нашего холодильника потягивай, а надоест – по улицам шляйся.

А если у нас чего-то не хватало, всё необходимое он всегда мог получить благодаря удивительному таланту легко сходиться с людьми. Подростки, собиравшиеся по вечерам в подъезде, угощали его табаком, соседи поили водкой и самогоном. Взамен Иван «травил» лагерные байки, рассказывал поучительные истории, как нужно вести себя и что ни в коем случае не нужно делать на зоне. Ещё любил показать покрывавшие почти весь его тощий торс наколки, подробно объясняя их значение.

Если представлялась такая возможность, брал сам. Всё, что могло представлять хоть какую-то ценность... Главным образом подкарауливал мало что соображающих пьяных, лишая их часов и сотовых телефонов, которые потом сдавал в скупку или продавал тем же подросткам или их родителям по бросовой цене. А любимое занятие – из расположенного в соседней многоэтажке супер-маркета таскать водку. Пару раз его ловили охранники. А что бы не поймать – камеры повсюду «натыканы». И мне приходилось (хотя я с большим удовольствием оставил бы его в полиции) выкупать горе-гостя за пятикратный штраф по цене похищенного товара.

Лена тоже с каждым днем удивляла всё больше. Ей вдруг стала нравиться блатная музыка, которую Иван мог слушать часами. Она вдруг полюбила телевизионные боевики, которые прежде ненавидела… А еще она перестала со мной ругаться. Совсем… И всегда старалась быть любезной. Натянуто-любезной.

В конце концов, я почувствовал – что-то назревает...

Нехорошее... Разрушающее...

…Между нами вдруг образовалась яма отчуждения, которая ширилась и углублялась пропорционально росту симпатии между «родственниками».

И когда я всё окончательно понял, было уже слишком поздно...

Случилось это 29 февраля. В дурацкий день дурацкого года с тремя нулями.

Вернувшись с работы, я застал Ивана спящим на диване… Он был мертвецки пьян, Причём лежал в грязной одежде, оставив за собой уже успевшие засохнуть чёрные следы на полу. Но что самое удивительное – всегда до маразма чистоплотная Лена не проявляла по этому поводу никаких эмоций. Она преспокойно, словно так и должно быть, взирала на «грязного» гостя, и продолжала заниматься обычными домашними делами.

Что же касается меня, то увиденное переполнило чашу терпения.

- Когда все это закончится? Когда он уберётся из нашего дома? – я проклинал себя, что не сказал этого раньше и не выставил непрошенного гостя за дверь.

Мне показалось, Лена хотела что-то сказать, но осеклась, поймав мой на удивление (для неё) решительный взгляд. Это же надо – столько лет молчал, ни в чём не перечил, а тут вдруг голос повысил и даже что-то требовать стал.

Поэтому вместо объяснений обронила:

- Когда проснется, поговори с ним сам.

- Хорошо, поговорю. Но ты не мешай. Мы сами разберёмся, что к чему. Потому что - либо уходит он, либо ухожу я. Ты поняла меня?

- О чем ты?

- Вот и чудненько! Значит поняла!

Поговорить, однако, не удалось. Когда Иван проснулся, события начали развиваться стремительно и почти что сразу вышли из-под контроля.

Открыв глаза, он тяжело поднялся на ноги и обвел комнату полувидящим взглядом. Затем сделал шаг... Второй... Третий... Третий уже на удивление твёрдый. И все движения, несмотря на жуткое похмелье, были вполне осмысленными.

Он взял джемпер, переброшенный через спинку стула, и со словами: «Ну… я пойду пожалуй…» двинулся в прихожую... По пути за что-то запнулся, однако устоял и сделал новый твердый шаг.

Причины столь неожиданного решения, наконец-то, уйти из квартиры, а возможно – вообще из нашей жизни, меня как-то мало интересовали. Даже если сквозь свой пьяный сон дорогой гость услышал что-то нелицеприятное в свой адрес, и даже если обиделся, - это исключительно его проблемы. Я никоим образом не стал бы переживать по поводу это факта и корить себя «тухлыми» интеллигентоподобными сомнениями: «Неудобно как-то получилось…».

Плевать на интеллигентность. Когда решается вопрос о личном благополучии, нет поводов для рассуждений на темы морали. Тем более, самого гостя трудно было обвинить в моральном приличии.

Я даже был готов проводить «засидевшегося» родственника до рейсового автобуса, дать денег на такси, только бы этот отъезд благополучно состоялся. Но вмешалась Лена.

- Ты куда это собрался? - прозвучал её голос, разрушающий все надежды.

- Ухожу, - ответил Иван. - Я больше не хочу вам мешать.

- Никуда ты не пойдешь. Тебя в таком состоянии первый же милиционер остановит. Я тебя никуда не пущу!

«Ах ты, заботливая! А о своей семье – не хочешь позаботиться? Или как раз это тебя меньше всего интересует? Или ты это специально, чтобы воочию показать – кто чего здесь стоит?», - тут же пронеслось в моей голове. И осталось со мной...

- Уйди, сука, а то сейчас звездану между глаз и не посмотрю, что беременная, – а это уже сказал Иван. Нехорошо так сказал. Впрочем, почему нехорошо?

Вот он назвал мою жену сукой. Всё правильно – она сука и есть, заслужив, чтобы её так назвали. И в иной ситуации я бы и не стал возражать против такого определения… Но ведь это я был должен так сказать, а сказал он. А это неправильно. Получается – оскорбил. И поэтому придётся вмешаться.

Если честно, то вмешиваться в происходящее никакого желания не было. Хотя бы по причине, что Лена должна, наконец, получить свою порцию горькой науки. Пусть в виде оскорбления в ответ на сделанное добро. Как говорится – «не делай добра, да не будешь жалеть об этом!». Тем более, не нужно делать добро тому, кто способен его извратить до черноты негатива. А с Иваном это было понятно с самого начала. По крайней мере – мне.

Но вмешаться, видимо, все-таки придется.

- Успокойся! Иди спать!... - я встал между Леной и Иваном, чем тут же обратил на себя пьяный гнев. Было заметно, как его глаза налились кровью:

- А твое какое дело? Ты кто?

Я видел, как сжимаются его кулаки, и мысленно стал готовиться к возможной драке. Но при этом всячески старался сохранять спокойствие, старательно демонстрируя это.

Драки я не хотел, тем более в присутствии маленькой Насти, которую и без того уже сильно напугали разборки взрослых. И было удивительно, что она всё ещё держалась и до сих пор и не плакала навзрыд… И поэтому старался сделать всё возможное, чтобы «гость» отказался от своих агрессивных намерений…

- Ударить хочешь? Ну – ударь! Поблагодари за хлеб-соль и мясо с водкой.

Я его вроде как провоцировал, но в то же время очень надеясь на обратный эффект. Хотя, случись драка, она, наверное, была бы очень кстати. Я даже хотел, чтобы он меня ударил. Пусть будет разбитое лицо. Пусть будет кровь. Вот тогда Иван «во всей красе» показал бы себя «тварью неблагодарной» и подонком, что не достоин какого-либо к нему участия. И после этого можно раз и навсегда разрешить возникшую проблему.

До драки, впрочем, не дошло… Скрипнули зубы. Разжались кулаки. Иван отступил, ушёл на кухню, а я вернулся к плачущей дочери. Утешал Настю, гладил её по головке и нашептывал на ушко, что «всё будет хорошо», что «ничего бояться не надо», но в то же время каждой клеточкой своего организма чувствовал, как растёт раздражение.

Но, пожалуй, главное, что я, наконец, понял ту кажущуюся «дикой» мысль, которую ранее отбрасывал, но сейчас постепенным «переплетением» возможной «вероятности» и «существующей реальности», принял её… И в сознании проявилось и тут же переросло в твёрдое убеждение понимание некой наигранности, даже более того – отрепетированного театрального действа. Словно всё это, сейчас происходящее, не что иное, как спектакль любительского театра, устроенный специально для меня.

При этом господа комедианты играли весьма вдохновенно. Сцены менялись плавно и стильно.

Минут через десять после неудавшегося мордобития (интересно что творилось в его мозгах эти десять минут) наступила очередь мужского стриптиза… Якобы обидевшись на брошенные в его адрес упреки, Иван вновь появился в прихожей и начал демонстративно скидывать с себя одежду: сначала джемпер вместе с футболкой, затем ботинки, купленные в белорусском магазине, которые я сам носил ещё в прошлом году, и ещё бы поносил, но с «дорогим гостем» надо было поделиться. После всего расстегнул молнию брюк.

При этом неустанно повторял:

- Я вам задолжал. Мне больше нечем расплатиться. Забирайте все, что есть у меня...

Наконец, оставшись в одних плавках и наколках, умудрился оттолкнуть Алёну (что в одетом виде у него ну никак не получалось) и босиком прытко «яко козлик» выскочил на лестничную площадку. Лена тут же ринулась за ним...

Занавес! Всем приготовиться к следующему действию!

И началось оно почти без паузы. Сразу по возвращению главных действующих лиц.

Виновник торжества, которого якобы уговорили «не позориться», внял увещеваниям – а если рассматривать в другой интерпретации, то «проявил снисходительность» к иным персонажам разыгрываемой комедии – и направился в ванную комнату, откуда уже скоро послышался звук льющейся из обоих кранов воды.

«Никак помыться захотел? Ну-ну, в чистом теле здоровый дух!», - пронеслось в моей голове.

Мелькнула, правда, лишь на одно мгновение, мысль, что на полке у раковины лежат бритвенные лезвия. Но тут же извилины заработали в ином направлении.

Я прекрасно видел, как нервничает Алена. Это ощущалось в каждом её движении, в каждом взгляде. Она отвела Настю спать, протараторила над детской кроваткой какую-то сказку и выключила свет. Затем вернулась на кухню и столбом застыла у плиты.

- Что?! – резко повернула ко мне голову.

- Ничего, - ответил я, стараясь сохранить гримасу равнодушия на лице.

Алёна вновь застыла. Потом вдруг словно вспомнила:

- Ему вытираться нечем. Отнеси, пожалуйста, полотенце…

…Дверь в ванную оказалась незапертой, так что стучаться не пришлось. То ли Иван забыл задвинуть щеколду, то ли намеренно поджидал публику. Второе – вероятнее.

Ведь зрелище, которое он приготовил, вряд ли можно было оставить без внимания.

Вода, окрашенная красным. Бесчувственное тело. Левая рука в нескольких местах на запястье глубоко распахана бритвенным лезвием...

…На счастье соседи по лестничной площадке из квартиры напротив были дома. Не пришлось бежать на улицу в поисках исправного телефона-автомата и на вызов «скорой» потребовалось лишь несколько минут, которых, впрочем, хватило для смены декораций.

Когда я вернулся, квартира уже наполнилась криками Алёны, плачем Насти и злым матом, который изрыгал Иван, сверкая полубезумными глазами. Он стоял на свезённом в кучу паласе, между прихожей и кухней, продолжая резать и без того изуродованную руку. Уже не бритвенным лезвием из ванной, а большим ножом для мяса, позаимствованным на кухне. Увидев меня, выставил нож вперед: «Не подходи!».

Кровь уже не капала… Она брызгала от малейшего движения руки, летела на палас, паркет, пачкала обои и полотна дверей. Всё это скорее походило на съемки голливудского ужастика, чем на реальность… Но это, увы, была реальность.

По всей видимости, по вероятно заранее написанному «гениальному» сценарию, я в тот момент непременно должен был предпринять попытку каким-то героическим образом обезоружить не на шутку разбушевавшегося дурака, или хотя бы пробовать уговорить его сдаться добровольно. Ещё лучше, если уговаривать будем все вместе - я, Лена, Настя... И тогда он, быть может, проявит некую снисходительность и добровольно передаст себя в руки подъехавших медиков.

Вот только я как-то не испытывал ни малейшего желания вмешиваться в начавшийся процесс. Я чувствовал фальшь и желание покрасоваться. Ничего более… Урка он урка и есть!

По всем правилам суицидника, конечно, следовало спасать. Разоружить для начала, после чего приступить к оказанию первой помощи. Но я не спешил. Намеренно медлил с принятием решения. И вовсе не потому, что боялся стоящего передо мной человека с ножом. Не такой уж он был и страшный, пусть и с железом, и весь в собственной крови...

…По большому счёту, избавить его от ножа и скрутить руки не составляло особых проблем. Даже без риска быть порезанным. Достаточно взять табурет и «оприходовать» дурака по бестолковому темени. Не сильно, чтобы не зашибить ненароком, лишь оглушив на пару-тройку секунд, которых вполне хватит для прекращения творящегося безобразия.

Это было реально, и как вариант я постоянно прокручивал его в голове, готовый к действию в любой момент. Но мне, честно говоря, хотелось другого.

Чтобы стоявший напротив субъект с порезанными руками поскорее истек кровью и упал, забившись в конвульсиях...

Чтобы эта тварь навсегда исчезла из нашего пространства…

Чтобы «скорая» приехала как можно позднее…

Вот только падать Иван даже не думал. Похоже, в его разгоряченном адреналином мозгу формировались другие планы. Переложив нож в порезанную руку, направляя лезвие то на меня, то на Лену он собрал им же разбросанную одежду. И когда это удалось, вновь скрылся за квартирной дверью.

На этот раз Алена за ним не последовала. Да и вряд ли успела бы… Снаружи, лишь только Иван вышел, послышался звон связки ключей, затем ключ от квартиры «зашел» в замочную скважину и провернулся...

Вскоре пришел врач. Молоденький парнишка лет двадцати пяти, видимо только что закончивший мединститут, а может быть это и не врач был вовсе, а фельдшер. Я по этому поводу как-то даже не думал вдаваться в подробности. Не до того...

Несмотря на торчащий из замочной скважины ключ, он позвонил в дверь. И после нам пришлось объяснять, на ходу придумывая более-менее правдоподобную историю о случившемся и объясняли, в какую сторону необходимо повернуть оставленный снаружи ключ, чтобы освободить нас из неожиданного заточения.

По счастью, он это быстро сообразил.

Не могу сказать – удивился парнишка или нет (а может и не такое в своей практике успел повидать), но история о «слегка съехавшей крыше» обкуренного субъекта вполне его удовлетворила. А уже через несколько минут вдвоем (я и врач) отправились на поиски юмориста-самореза.

Кто бы знал, как мне не хотелось идти. Наклевывалась изумительная возможность избавиться от надоедливого субъекта раз и навсегда! Если он где-то там истечет кровью, так сам этого хотел. Никто ему нож в руку не вкладывал…

Так нет же, настырный приверженец клятвы Гиппократа стоял у двери и терпеливо ожидал, когда я оденусь и спущусь вместе с ним.

«Да иду уже… Иду…».

Поиски не заняли много времени… Красные шлепки на снегу безошибочно вели нас вперед. Иван лежал на площадке лестничного пролета соседнего подъезда между третьим и четвертым этажами. Забраться выше, видимо, уже не смог. То ли сил ему не хватило, то ли сам не захотел. Врач похлопал его по щекам: «Живой!?». И в ответ на заботу получил короткий ответ: «Пошел прочь!».

Тут же спасённый вновь потерял сознание – или притворился – и после первичной перевязки, чтобы остановить кровь, нам пришлось-таки перетаскивать его безвольное тело на руках вниз, к машине «скорой помощи».

- Вам тоже придётся ехать, - сказал врач, заметив, что, закончив «погрузку клиента», я собрался уйти домой.

- Зачем?

- Так полагается... Иначе я должен буду сообщить о происшествии в милицию, а не хотелось бы.

Пришлось подчиниться и перешагнуть в салон машины.

Сел на стульчик рядом с «больным».

А буквально через пару минут, лишь только мы вывернули из двора на дорогу, Иван благополучно очнулся, что невольно навеяло сомнения: «А терял ли он сознание вообще? Может, просто притворялся, продолжая свою игру?».

Теперь я уже ничему не удивлялся. Ни «полудикой» артистичности гостя – ему бы в театре играть, ни его таланту мгновенно располагать к себе людей.

Вот и сейчас он уже мирно беседовал с врачом:

- Чего резался-то?

- Да так, захотелось…

- Ну-ну, только если еще раз захочется, больше не приеду…

- Да я и сейчас никого не звал…

Прибыв в травпункт и выгрузив пострадавшего вместе со мной, «скорая» умчалась по новому вызову. Ивана увели в процедурную зашивать порезы, я же остался в коридоре и в полном недоумении сел на кушетку. Вопрос был один: «Какого дьявола меня вообще сюда дернули, если никто ничего даже не спросил?».

Поинтересовался у проходившей мимо медсестры:

- А я здесь вообще нужен?

Она смерила меня непонимающим взглядом, мол, чего пристаю.

- Нет…, - ответила после секундной паузы.

- То есть могу уйти?

- Идите…

И я ушёл. Пешком. Потому что автобусы уже не ходили. И, шагая, наивно надеялся больше никогда не увидеть давно надоевшего и слетевшего «с катушек» идиота.

Вернувшись домой, застал Лену на кухне, тупо сидящую за столом.

- Как там? – спросила она.

- Зашивают, - ответил кратко и пошел укладываться спать.

Дурные мысли, однако, так и не позволили «отключиться». Поэтому просто лежал и слушал мерное сопение дочери…

Лена осталась на кухне. Сначала чем-то гремела, потом чем-то шуршала, но недолго. После всё стихло, и более из кухни не донеслось ни звука.

А где-то около четырех утра раздался лёгкий стук в дверь. Как я и предполагал – это вернулся Иван. Мои надежды не оправдались, а в разыгрываемом передо мной спектакле началось новое действие…

***

…Собственно, ещё до её признания я понял всё, о чем должен был догадаться уже давно. А получив признание, почувствовал себя полным ничтожеством – и самому захотелось погрузиться в горячую ванну с бритвой в руке. Сил для ревности уже не осталось. И уже ничего не хотелось предпринимать для сохранения семьи. Семьи не было...

Из прошлой жизни осталась только дочь. И Пустота…

…И я решил уйти.

Не сразу… Дождался рождения ребенка. Напоследок спросил жену:

- Ты его хотя бы любишь? - это я про Ивана.

- Не знаю, - ответила Лена.

Плач по врагу

Я убил своего врага. По крайней мере, был почти уверен – процентов на девяносто – что это именно тот человек, если его вообще можно назвать «человеком» (мразь, подонок, скотина – вот его имя), который испортил мою жизнь и сгубил жизнь моей возлюбленной, а после «спрятался» на тюремных нарах. А когда «заслуженная кара» в виде отбывания наказания на исправительной зоне показалась ему тягостной, сбежал, и долго скитался непонятно где, скрываясь от полиции. А от меня вот убежать не смог…

Мне б порадоваться такому исходу дела. Ведь как сказал великий Лао-цзы, счастье способно прийти к тебе само, и «если кто-то причинил тебе зло – не мсти, сядь на берегу реки и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывёт труп твоего врага». Он и «проплыл». Вот только по этому поводу я почему-то не испытал ни малейшей радости.

В чувствах лишь близкая к вакууму пустота и почти что полное равнодушие. Словно это и не враг вовсе, а так, некий «отдалённо знакомый» и по стечению ряда обстоятельств – очень неприятный мне субъект, судьба которого в этом, а теперь уже в загробном, мире мне совершенно неинтересна. Потому как при всех наших «давнепрошлых» и, возможно, будущих взаимоотношениях (его – в качестве трупа, моего – в качестве подозреваемого в его отправке в мир иной) субъект этот ещё некоторое время будет способен отравлять мне жизнь и портить настроение.

Удивительно, но вовсе нет в моём взгляде той глубокой неприязни, которая вероятно быть должна. И смотрю я на него, распластавшегося на сером асфальте, точно так же, как смотрел бы на любого другого, попавшего в такую ситуацию. Хотя нет… Сквозь пелену равнодушия кое-какие эмоции всё-таки проскакивают.

Он лежит с открытым ртом в последнем своём изумлении, с широко распахнутыми глазами и с неестественно вывернутой правой рукой. Запомнилось, что в этой руке он нёс, словно величайшую драгоценность, бутылку ноль семь дешёвого красного вина, видимо для последующего употребления. И теперь это вино, как и кровь с мозгами, растеклось лужей, добавляя красноты. А я смотрю на то, что от него осталось, и не чувствую даже толики былой ненависти.

Ну да, он, конечно же, враг. Как был, так и остался. И этого изменить нельзя. И даже смерть не в силах перевести его в иную категорию. Ведь он тот, кому я когда-то, кажется теперь, что очень давно, всем своим естеством желал скорейшей кончины. И ведь даже, в какой-то момент, был готов сделать что-то непосредственное для реализации неотвязного замысла.

Помню! Такое не забудешь! День за днём я прокручивал в глубоко запрятанных под черепной коробкой особо агрессивных извилинах секретно-тайные проекты этой самой реализации и самозабвенно рисовал детективные сюжеты, одновременно придумывая себе все возможные алиби и прочую сопутствующую «хрень». Но в конечном итоге так и не решился на претворение в жизнь, а точнее сказать – «в смерть», хотя бы одного замысла.

Почему? Сразу же напрашивается довольно простое объяснение моей элементарной трусости и малодушия. Но только здесь оно, пожалуй, не подойдет. Здесь другое…

Скорее непреодолимая – даже в деле осуществления благородной мести – лень. Или неожиданно возникшее «осознание истины», что «несмотря на все невзгоды, мне при всех моих моральных издержках вдруг стало несравненно удобнее жить»…

Короче, кроме великой и непроходящей обиды на весь мир, неожиданно появились факторы, не то, что нивелирующие эту обиду, но как бы убеждающие пережить её внутри себя, не выпячивая наружу и, конечно, не делая ненужных глупостей. Мол, всё само собой образуется – не мсти, сядь на берегу реки и вскоре увидишь труп врага – а вместо глупых переживаний настало время насладиться счастливым моментом свободы и независимости. И вот это последнее, может быть, дороже остального.

И вот ведь – всё образовалось, именно само собой. Вот только опять случилось что-то не то. Вроде бы и «факт» зафиксирован, как положено, с предъявлением доказательств, и, как было обещано моим внутренним голосом, произошло всё с моим непосредственным участием. Но нет радости…

Возможно, потому, что слишком поздно всё случилось. Перегорело и угасло…

Слишком много воды утекло в реке Волге, и разных больших и малых происшествий случилось немало, чтобы восторженно воспринимать отзвуки-осколки былого и выражать по поводу только что случившейся, наконец, мести какие-то ярко-радостные чувства, или, хотя бы, чисто нейтральное «удовлетворение»…

Ну убил и убил. Собаке – собачья смерть. В конце концов, он сам виноват, никто не тянул его выбегать на оживлённую трассу, причём на красный свет.

К тому же, если уж говорить совсем откровенно, то я, несмотря на былое острейшее желание физической смерти оппонента в любом виде, чисто импульсивно пришедшее в тот далёкий год и без оглядки «на благоразумие», всё-таки склонялся к более жёсткому варианту. И выбирая приоритеты между – «придушить окаянную тварь» или «заставить помучаться» делал ставку, что «просто так придушить» - слишком лёгкое наказание для разрушителя и подонка. Иной вариант виделся более правильным.

Пусть поживёт себе еще какое-то время. Но так поживет, чтоб его жизнь беспутная не казалась «сахаром и медом»… И в самом идеальном варианте проходила где-нибудь в глухих и бездорожно-таёжных дебрях, где обычно размещаются обнесённые плотными рядами колючей проволоки закрытые территории для содержания лиц, ограниченных в свободе. Пусть живёт и постоянно слышит собачий лай, и зрит часовых с автоматами на вышках, носит зэковские робы и откликается вышитым на робе номером на перекличках, хлебает свою баланду и ноет от безысходности бытия в бесконечно растянутом времени, мерзнет в бараках и чешется после укусов вшей и блох … Пусть испытает лиха в полной мере и не хвалится потом, что свой почти что негроидной черноты и въевшийся в кожу загар получил на черноморском побережье. Таких загаров там не бывает.

А то, что он попадёт туда, в эти места, я знал наперёд, и никак усилий прилагать к тому с моей стороны не было нужды. И пусть в таких местах он считается «своим», и ему там значительно проще, чем прочим – «не своим», всё равно, пусть лучше обитает в том «болоте» и не портит жизнь нормальным людям в нормальном обществе.

И он туда попал. В том числе, и за то, что стал причиной смерти моей пусть бывшей, но когда-то всё-таки любимой. И после того я знал о нём только по слухам, передаваемым от одного что-то слышавшего к другому... Последняя весть – сбежал октябрьской ночью и словно в воду канул, чтобы вот так неожиданно появиться на городской улице прямо перед моим автомобилем…

…И вот здесь – это если, конечно, «копать» ну очень глубоко, – дотошным следакам, безусловно, может померещиться некая потенциальная возможность «по горячим следам» раскрыть преднамеренное и жуткое преступление, что, наверное, весьма благоприятно для внесения в отчётность и может отразиться на размере квартальной премии.

Правда, для этого нужно очень постараться. Потому как додуматься до подозрений в преднамеренности – это надо большой шерлокхолмовский мозг иметь. Это же при каждом подобном дорожном трупе надо искать давние связи потерпевшего с водилой, что наехал на него. К тому же вокруг скопилось немало свидетелей, которые могут подтвердить мою абсолютную невиновность. Вот даже мужик подошел – протягивает бумажку:

- Я тут свой телефон написал, потребуется – звони! Я всё видел… Как произошло… Ты не виноват… Он сам под колеса забежал… Налил зенки по поросячьего хрюка – и не видит ничего… Точнее – не видел… Мне сейчас некогда гаишников дожидаться, а то бы я всё сам им рассказал. Короче – звони! Если что…

И женщина с ребёнком лет пяти за ручку кивает:

- Я вон в том доме через дорогу в двадцать девятой квартире живу. Вы обращайтесь если что – спасенья от этих алкоголиков нет. То приставать начнут, то под колёса лезут, а честным людям потом за них отвечай.

Но в диссонанс им бабулька какая-то подбежала:

- Убили! Задавили человека! Это ж надо – от машин никакого житья не стало! Шагу ступить страшно!

Но да бог с ней, с бабкой этой… Да и показания прохожих вряд ли потребуются. Как говорится – ныне пора прогресса и высоких технологий. На всех столбах камеры висят и ведут видеонаблюдение. Чуть скорость превысишь, на красный свет тронешься пораньше – просекут тут же, и не отвертишься. Так что, думаю, и в моём случае всё заснято как надо и с полной чёткостью.

Нет никакой моей вины. Откуда же я, скажите на милость, мог предвидеть, что средь бела дня какой-то явно пьяный, либо обкуренный идиот вдруг ринется перебегать дорогу. Пусть и по пешеходному переходу, но на красный свет. Так что он оказался под колесами именно моей «семёрки», а не двигавшихся по соседним полосам серебристого немецкого «Гелендвагена» или отечественного коричневого «Патриота» – чистая случайность…

Случись иное – с «Гелендвагеном» или «Патриотом» – и я преспокойно поехал бы вперёд, не зная никаких проблем. Но в то же время так и не узнал бы, что мой враг умер... И теперь даже не знаешь – что лучше.

Конечно, при всём отношении, что можно выразить словами – «Да мне всё равно и хрен с ним!» – звучат-таки в сознании нотки удовлетворения случившимся моментом.

Звучат – никуда от них не денешься.

Да ещё на какое-то время забот добавит помятое левое крыло и поцарапанный капот вкупе с треснутым стеклом фары. Помимо долгомуторных гибэдэдэшных разбирательств ещё и автосервис посетить придётся. И время потратить, и деньги…

Ну, времени, положим, у меня по причине недавнего внезапного банкротства нашей редакционно-издательской фирмы теперь хватает с избытком. А вот денег безналичных и наличных – острый дефицит. И хотя «семёрка», она, конечно, не «Гелендваген», затраты на порядок меньшие предстоят, даже десятка штук деревянных (а их тут явно не хватит) – уже напряг серьёзный. Тем более, что эти траты ни под каким соусом не планировались и не откладывались. «И что за скотина такая, что даже на последнем издыхании проблемы людям создаешь?!»…

Внимательно осмотрев вмятину и «царапки» – любой специалист посоветует «под замену», я прикинул грядущие траты и немного погрустнел от перспективы, что, видимо, отныне придётся ходить пешком, изредка запрыгивая в троллейбус или трамвай. И даже если не «под замену», а чтобы просто «вытянули», бабок не хватит. Либо нужно забирать последнее, отложенное на «чёрный день», а вот этого совсем не хочется.

Да и не рискну. Кто ж его знает, сколько мне ещё придётся без работы торчать?

Короче, есть вероятность сразу после восстановления «семёрку» продавать. А какой тогда смысл восстанавливать? Уж лучше прямо сейчас на торг… Битую…

Да, блин! Неудачный нынче день! Вроде и не пятница. И не тринадцатое. И даже не «тяжелый» понедельник. А вот такая приключилась катавасия.

…А вот и ДПС фонариками мигает. Сейчас вылезет из чрева сине-серой «пятнашки» какой-нибудь ещё солидно-одутловатый старлей или капитан, и начнёт присматриваться и принюхиваться, тестовым прибором в меня тыкать на предмет «а не выпил ли я накануне определённое количество спиртного»… Потом будет протокол писать – и всё такое.

Про то, что с дорожным оппонентом мы уже не первый раз встречаемся, я, конечно, промолчу. Авось сойдёт. Но все прочие процедуры стерплю стоически. Надо так надо…

Но лишь всё закончится – напьюсь обязательно. Не за помин его души, конечно. Вот ещё – поминать эту тварь… Чтобы стресс снять, не только за сегодняшний день – за все те годы, что шли наперекосяк. И, наконец-то, отметить «окончательное завершение» некого этапа моей растрёпанной жизни.

Нет, плакать не буду по ушедшим годам. И радоваться не буду. Что случилось – то случилось. Прошлого не вернёшь, а будущее туманно…

«Скорая» приехала и санитары после отмашки врача загрузили в салон, где обычно перевозят живых, холодеющее тело. Сейчас в морг увезут, а затем прямой путь ему на кладбище. Ещё раз взглянул на окровавленную после удара морду – «хорошенько он в асфальт влетел!» – я, вновь отыскав знакомые черты, тут же отвернулся, не желая более смотреть на происходящие «погрузочные» действия.

И если бы кто посмотрел на меня в тот момент со стороны, возможно, подумал бы: «Вот, Переживает мужик… Оно ведь не шутка – человека задавить». Но я не переживал. Просто смотреть не хотел. На эту «дурную морду» я достаточно насмотрелся в прошлой жизни.

И вдруг, надо же такому случиться, в голову стали лезть стихотворные строки:

Прощай, безусый поросенок,

Сейчас придут к тебе с ножом.

Комфорт соломенных пеленок

Заменят на холодный дом.

Минуты трепетных свиданий

Не испытать тебе, мой друг,

Стихи лирических изданий

Не выльются в любовный хрюк.

Не побегут твои детишки

По лужам в жаркие деньки,

Не выпьют сладкого винишка

С тобой соседские хряки.

А ждет тебя другая участь -

Из легких выйдет громкий стон.

Ты превратишься, чуть помучась,

В котлеты, сало и бекон.

Быстро сложилось, Складно. Я даже не поленился, достал блокнот, ручку и записал. Видимо, какое-то злорадство внутри взыграло, что, конечно, меня не красит. Но, как оно говорится, что есть – то есть. Не умею и не хочу прощать причинённое зло. Может быть, и не по-христиански это, и считается грехом, но ничего поделать с собою не могу.

А что ещё любопытно – случилась вся эта «катавасия» рядышком с моей теперь уже бывшей работой и до недавнего времени любимой кафешкой с неприхотливым названием «Ромашка»… Бывают же совпадения… А, может, это просто повод ещё раз вернуться «к истокам» и вспомнить что-то важное, что уже давно позабыл, но оно не отпускает...

…Чем мне всегда нравилась «Ромашка» – там не только вкусно и сытно кормят, но и обслуживают достаточно быстро. А для такого человека как я, который весьма болезненно реагирует, если приходится терять уйму времени безо всякого толка, это довод, пожалуй, определяющий.

Не переношу, знаете ли, всяких там выпендрёжных ресторанов и прочих подобного рода культурных или околокультурных заведений, где считается правилом хорошего тона и даже некоторым а-ля аристократическим шиком, что «между переменами блюд человек должен немножечко проголодаться». Это для тех, кому совершенно заняться нечем, но не для меня.

В таких местах, хочешь ты того или нет, приходится минут по сорок или даже более того, позёвывать и до последней «трещинки» изучать изъяны полировки на ресторанном столике. Одновременно даже не в пятый, а в двадцать пятый раз прочитывать стоящую на столике запаянную в рамку из оргстекла рекламку «фирменных» кулинарных новинок или зарекомендовавших себя особых блюд от шеф-повара.

И с тупым взглядом скучать в ожидании, когда местные повара, наконец, соизволят «настругать» для тебя миску салата из свежей капусты, польют наструганное оливковым маслом, а официанточка в мини-юбочке что «на грани пошлости», виляя соблазнительной попой, принесет её тебе в качестве легкой закуски, предваряющей основной обед.

Миску, а не попу, если вдруг кто не понял.

В домашних условиях даже неискушенный в кулинарных делах человек, всё это – с капустой, морковкой и прочими простыми добавками – мог было бы сотворить минут за пять. В «Ромашке» же, и этим она положительно отличается от прочих мест посещаемого мною общепита, тот самый свежекапустный салат доставляли максимум минут через семь после заказа, а любимый суп-харчо через пятнадцать.

Это радовало, потому что уже не нужно никуда торопиться, отпадала необходимость после получения заказа поспешно проглатывать не до конца пережёванные куски разной поданной снеди, и, нервно поглядывать на стрелки часов, опасаясь не успеть к окончанию обеденного перерыва.

Оно хоть и считается среди обывателей, что в редакциях работают исключительно творческие люди, ну а творческому человеку любые ограничения, например, временные, противопоказаны, для нашего главреда такое не приемлемо. Особенно к опозданиям после обеда он относится щепетильно. Обязательно выпишет какое-нибудь наказание. Вовсе не обязательно – выговор или предупреждение с занесением в личное дело (это совсем круто было бы). Может, к примеру, дежурным редактором вне очереди поставить, отправить в командировку в субботу-воскресенье, имея на это полное право. Ведь у нас по контракту нелимитированный рабочий график.

И ведь ладно бы с утра следил за дисциплиной. Так нет же, утром он сам непонятно когда появляется. Бывает даже к обеду придёт – и никто (ни секретарша, ни зам, ни кто-то ещё) не знает, где вообще обитает его светлость. Поэтому приходится на веру принимать постулат, что где-то на переговорах или прочих важных встречах. Да и вообще начальству виднее, где и как работать.

А ты, лишь только обед заканчивается, в одну минуту третьего пополудни будь добр сидеть на планёрке. Нет тебя – значит нарушитель! И Антон Михайлович, скажет тебе об этом лично.

…Короче говоря, уже вскоре после обустройства и открытия «Ромашки» в бывшем помещении вдруг обанкротившегося продовольственного магазина, у меня сразу отпали многие проблемы. Появилось достаточно времени не только для насыщения прихотливого желудка, но и чтобы спокойно постоять с коллегами в курилке и, отравившись сигаретой, рассказать пару-тройку свежих и относительно смешных анекдотов… Ведь они, коллеги, тоже повадились обедать в «Ромашке» и на здешнее меню «подсели», от которого меня, кстати, не мучает изнуряющая изжога, возникающая после поедания любых блюд в нашей «фирменной» столовке, расположенной в здании издательского центра.

И пусть нет в «Ромашке» большого разнообразия блюд… Так это не беда. Салат из свежей капусты и суп-харчо, либо, на выбор, цезарь и фаршированный перчик, оливье и бифштекс с жареной картошкой в качестве смены блюд могли вполне устроить не только меня, но и почти всех моих коллег. К тому же цены вполне подъемные. Это в том смысле, что позволяют заходить сюда с понедельника по пятницу на так называемый бизнес-ланч и не думать, как «растягивать» нехитрые финансы от аванса до зарплаты. Я бы, наверное, и в субботу-воскресенье, то есть в положенные по КЗоТу законные выходные, с большим удовольствием сюда приходил. Но для этого пришлось бы через весь город «тащиться» в пропахшей гарью, стойкими мочой и потом маршрутке. Далековато оказался я от работы после вынужденно-скоропалительной смены квартиры. В смысле – после развода.

К тому же, честно говоря, с утра в субботу и жрать-то особенно не хочется. Другого просит душа. Опохмелиться! Голову подлечить!

Утром, после пятничного празднования конца рабочей недели, «чугунная» голова от подушки отрываться совершенно не желает. И только переполненный до предела мочевой пузырь нестерпимыми позывами заставляет «продрать» глаза.

С превеликим трудом отжавшись от кушетки, я встаю на ноги, чтобы неимоверным усилием, иногда держась за стенку и спотыкаясь о безобразно разбросанные накануне по полу предметы, вроде домашних тапок, уличных ботинок, непонятно откуда появившихся здесь кожаных перчаток или пустых бутылок, двинуться к туалету.

«Вставай, проклятьем заклеймённый…», - в такт сердцу пульсирует в голове очень точно подходящая к домашне-театральному действию первоначальная песенная строчка из французского люмпенпролетарскогоского марша. Напеваешь её, не в слух, конечно, в своей голове. Но все равно, хоть чуть-чуть, но помогает забыть о нестерпимой боли. И мозги несколько прочищает. По крайней мере, «промурлыкав» ее раз ...дцать, приходит понимание, что по дальнейшему продолжению она, строчка эта, вроде как совсем про другое… Но какая собственно разница – кто там должен куда идти? Кому куда надо – тот туда и идет. Мой путь – в туалет.

Из туалета, пошатываясь, направляюсь на кухню. Потому что там в доисторическом и изрядно поцарапанной холодильнике «Свияга», стоит пластиковая полторашка. Налита в ней холодненькая кипячёная вода. Несколько жадных глотков – и сушняк отступает!

Лучше бы, конечно, сейчас грамм пятьдесят сорокоградусной или хотя бы девяточку – бутылочку самого крепкого пивка. Но где ж его взять? Так что «мудро» поставленная в холодильник кипяченая водичка, охладившаяся за ночь до нужной кондиции – это тот максимум, на который можно рассчитывать в утренний час… От жуткой головной боли, пульсирующей в висках, она, конечно, не спасёт, но хотя бы внутренности освежит, да и ото сна слегка отряхнет.

Сейчас бы голову под холодную воду поднести, но нет её уже вторую неделю как – отключили для ремонтных работ. И даже чтобы в унитаз всякое дерьмо смыть – горячую из ведра выливаем. И сколько можно ремонтировать? Все лето что-то копают и никак не могут докопаться. Нефть, что ли, ищут? Суки!

Так и приходится неумытому на улицу выходить, придерживаясь за облупившуюся и «мило разрисованную» похабными картинками стенку, потому как перила лестничного марша опасно шатаются, готовые в любой момент обломиться и увлечь за собой грузное тело. А спустившись к тамбуру первого этажа, зажимаю нос. А как иначе пройти на улицу через зону отчуждения, которая то и дело возникает после посещения подъезда местными бомжами.

В кармане звенит некая куча мелочи, накопленная на «чёрный день». Но сколько там – даже посчитать нет сил. На пивко, надеюсь, хватит. И только после пивка покрепче или того же красненького появится желание хоть что-нибудь пожрать.

Начинаю готовить из того, что под руку попадется по моим придуманным спонтанно рецептам холостяка.

О том, что не так

Единственной ниточкой, единственной болью моей, что продолжала связывать меня с бывшей семьёй, была Настя. Не будь её, я, наверное, уехал бы в даль далёкую, куда не ходят поезда и только самолётом можно долететь. Например, на Чукотку, куда рванули в своё время многие из нашего нижегородского журналистского корпуса. К Абрамовичу… Он, лишь там губернатором стал, сразу же возымел острую потребность в представителях «второй древнейшей». И платил за работу весьма неплохо. Особенно по нижегородским меркам. К тому же дополнительно северная надбавка «капала». И поэтому-то многие туда поехали даже более охотно, чем в Москву-столицу.

И я бы уехал, но не мог оставить Настеньку в том гадюшнике? Приходил каждую субботу. Сначала гуляли во дворе, на детской площадке, часа полтора, максимум – два, потом стал забирать дочку на весь день. Уезжали в парк, где катались на аттракционах, в кино или в театр ходили. Я покупал дочери всё, что она хотела – мороженое, фигурные шоколадки, игрушки. Ничего не жалко.

Но однажды, придя в очередную субботу, я «нашёл» лишь закрытую дверь. Звонил, стучал. Никто не открыл. Никого не было.

- Съехали они, – выглянула соседка напротив.

- Куда?

- А кто же их знает? Пришёл хозяин квартиры и велел убираться. Они ж ведь, как ты ушёл, за квартиру ни разу не заплатили. За полгода денег ни копейки не отдали… Вот и не выдержал Михаил Алексеевич – выгнал.

Да уж, когда я здесь жил – платил исправно. Бывало, даже отдавал за два-три месяца вперёд. Тем более, Мишу знал давно через общих знакомых. А тут вот что получилось. И даже неудобно как-то стало перед человеком. Нужно будет обязательно съездить к нему – долг накопившийся отдать.

А где теперь Настенька и бывшая жена со своим новым мужем – оставалось только гадать…

…Кстати, к тому времени я уже развёлся. Можно сказать, заочно. Сам заявление в мировой суд написал, судье привёз бумагу – согласие жены на развод – и получил другую бумагу с названием «Свидетельство о расторжении брака». Всё просто, даже несмотря на наличие двух несовершеннолетних детей.

Правда, при этом обязался ежемесячно и добровольно платить алименты в строгом соотношении третьей части от своей зарплаты. И, чтобы ни у кого не вызывало каких-то сомнений в моей «честности и порядочности» настоял на открытии специального счёта в банке, на который и переводил деньги… Так что по поводу финансов жена могла «быть спокойна». На жизнь им худо-бедно должно было хватать. Где бы они ни находились.

Нужно ли их искать? На это возникли сомнения.

Конечно, Настеньку видеть хотелось, однако каждый раз, приходя в их квартиру, я получал заряд негатива. И порою.... Да что там порою – почти всегда – радость общения с единственным оставленным мне Судьбой дорогим человеком гадилась – «неотвратимым моральным испытанием». И каждый раз приподнятое настроение «до» превращалось в горькое «после». И каждый раз, возвращаясь после этих встреч, я испытывал нестерпимое желание напиться.

Решение «не искать» в тот момент показалось мне единственно верным, тем более я предполагал – куда они уехали. К родителям, больше некуда. А что меня не известили – то видимо посчитали это не нужным. Ну так и я не буду набиваться. Тем более, встречаться с бывшими тестем и тёщей не хотелось. Если у них возникнет такое желание – найдут меня сами, знают где искать. Я же не буду биться «головой о стену».

И всё время думая об этом, решил разобраться в себе, понять, что есть во мне такого плохого, что все меня отвергают, уходя к дурным алкоголикам. И как человек культурный – решил искать ответ в большом книжном магазине.

…Почти два часа бродил по этажам, осматривая многоэтажные полки с томами по психологии и оккультизму, медицине и религии. Несмотря на появившуюся стеснённость в средствах, набрал с десяток изданий, но так и не понял – нужны мне эти книги, или же, даже не дочитав, придётся их отправить в макулатуру. Что впоследствии и произошло.

Честно сказать – я и сам не знал, что хотел найти в этих книгах. Ответ на вопрос «Как дальше жить?» в них вряд ли присутствовал. Но хотелось узнать нечто такое, что может хотя бы успокоить, вселить уверенность, позволит добиваться успеха.

Взяв на вооружение постулат известного экономического убийцы Джона Перкинса, решил для начала обратиться к медитации, которая, якобы, помогает с очисткой сознания и энергетических каналов от негативных программ.

Пришел домой, если крохотную съемную комнату с изрядно посеревшим потолком и засаленными обоями можно было назвать «домом», зажёг благовонную свечку размером с мизинец, и, поставив её в блюдце, сел в позу лотоса, сразу почувствовав, что это ужасно неудобно, и поглядывая на раскрытую в книге страницу с соответствующей главой, начал процесс…

«…Примите удобную позу, лучше всего, если это будет поза лотоса (да принял уже). Закройте глаза (а как читать?). Расслабьте тело, отпустите тревоги и заботы, остановите круговорот мыслей (да как тут расслабишь и остановишь – ноги уже затекли), сделайте несколько глубоких вдохов с медленными плавными выдохами… Положите ладонь левой руки на живот чуть ниже пупка, чтобы центр ладони совпадал с энергетическим центром. Представьте, что в этой точке у вас загорается тёплый яркий огонёк. Он пульсирует, от него исходит тепло. Вы полностью расслаблены и погружены в созерцание этого огонька. Постепенно огонёк расширяется и превращается в прекрасный белый бутон. Его лепестки начинают медленно раскрываться, и бутон оказывается восхитительно сияющим…».

- Что там у тебя горит, - прервал мои «размышления» хозяин квартиры, алкоголик со стажем и ветеран двух зон – одна общего, другая строгого режима. Он стукнул с внешней стороны двери, но входить не стал. Из вежливости что ли?

- Ничего! – тут же ответил я, и, едва не запутавшись в коленях, скинул уже порядком заболевшие ноги с кушетки на пол. И, как только это сделал, почувствовал облегчение и настоящее блаженство. Так, может быть, в этом и есть вся суть медитации?

- Это я просто немного покурил, - предварительно затушив свечку, выглянул я из-за двери комнаты.

- Какую-то ты гадость куришь… Хочешь – махоркой угощу? Ядрёная… Из деревни привез.

- Нет, спасибо. Я к своим привык.

- Ну, смотри. Если что – обращайся. Мне для хорошего человека не жалко.

«Хороший» – по отношению ко мне. И это потому, что я не жлоб какой-нибудь «как некоторые». Вселившись в предложенную комнату и заплатив по устной договоренности за месяц вперед, не ушёл с головой в одиночество, а предложил отметить моё новоселье. Достал из портфеля бутыль водки формата 0,7 литра и нехитрую закуску в виде батона молочной колбасы и буханки ржаного хлеба. А у хозяев квартиры – это были отец и сын – в свою очередь, обнаружились солёные огурцы, плавающие в помутневшем.

За ужином и познакомились. Я рассказал о себе – мол, журналист, работаю в газете, и про своё сокровенное немного. О разводе с женой и некоторых людях-сволочах.

Младший из хозяев, Серёгой назвался, оказался таким же семейным неудачником, как и я. Правда, от меня в отличие, его разрыв произошёл не по реальной причине, а по надуманной. Жену с пьяных глаз приревновал к соседу и ткнул того шилом в бок. Не убил – и то слава богу.

За это шило дали срок. Правда, немного. На три года отправили рукавицы шить в зону общего режима. Могли и меньше, но, учитывая прошлую судимость – пять лет за убийство в драке по малолетке – сыграл так называемый фактор рецидива.

Отсидел... Вернулся… И узнал, что, пока сидел, жена оформила развод.

«Не хочу, - сказала, - жить с убийцей»… Словно до этого не знала – с кем жила.

Короче – сдружились. Возвращаясь с работы в скверном настроении, я «выдавал» Серёге небольшие инвестиции, которых на поллитровку магазинной водки не хватало, а на пойло от соседки тёти Вали – в самый раз. При этом качество «шибания в мозги» явно превосходило магазинное.

У старшего хозяина – его я называл Виктором Егорычем – была другая история. Он, как и сынок, дважды «зону топтал». Но, в отличие от «неразумного» отпрыска, хотя бы «за дело». В первый раз с приятелем киоск подломили, и не хулиганства ради, а чтобы добыть пропитание. А второй раз – магазин. Ещё перед войной это было.

Короче, у каждого из нас свои тараканы в голове засели. Было что обсудить… И видимо поэтому стали мы друг другу «хорошими».

Меж тем я опять вернулся к чтению книги. Только уже без сжигания ароматических свечей: «…ты видишь огромный бутон розы и представляешь его как собственное тело. Один за другим раскрываются лепестки. Неторопливо. Медленно. Каждый лепесток, раскрываясь, тут же освещается лучами и согревается теплом висящего над цветком солнца. Лепестки трепещут, впитывая живительную энергию…».

Вот только, медитируя, я вдруг, вместо розы, представил румянящуюся на сковороде котлету... Подогреваемая жаром кипящего растительного масла она в местах, проткнутых вилкой, выделяла сок, распространяя по кухне аппетитные запахи.

Хотя – нет! Это уже не медитация. Это реальные запахи котлет и жареной картошки, несущиеся из кухни. Это младший хозяин начал кашеварить. Лепил котлеты и картошку жарил он умело. Пробовал его стряпню и оценил по достоинству. И сейчас нестерпимо привлекательно запахи заполнили квартиру, что даже в животе заурчало.

О чтении пришлось забыть. Наскоро одевшись, я направляюсь в ближайший магазин для закупки снеди. Впрочем, дойдя до магазина, решил поднадоевшие пельмени и сосиски сегодня не употреблять и в местном кафетерии «слегка перекусил» парой бифштексов с обильной порцией макарон. А вернувшись в квартиру сытым и повеселевшим, взялся за чтение вновь.

Проглядев и… отложив несколько книжек по психологии, магии и медицине, лишь одной заинтересовался. Называлась «Тайна дня рождения». Но только углубился в чтение как хозяева позвали «попить чайку». И до полуночи слушал их рассказы о жизни былой.

Младший был старше меня на двенадцать лет и на этом основании ко мне относился слегка покровительственно. «На зоне первым делом надо себя так поставить, чтобы тебя и блатные не трогали, и кум (начальник зоны) не вербовал», - обучал правилам, которые мне, даст бог, никогда не пригодятся.

Старший же больше рассказывал о Великой Отечественной. Успел он повоевать. И не абы где, а в штрафной роте. На самом, так сказать, переднем крае.

- Как штрафником оказался? Перед самой войной с приятелем ларёк тот подломили – ну и попались с поличным, когда с обёрнутыми в газеты куриными тушами выходили. И впаяли каждому за это по три года... Не успели приговор зачитать – немец напал. А когда по приказу наркома обороны в помощь фронту в зонах стали искать желающих «искупить вину» – сделал шаг вперед. Эх, знал бы заранее «во что это выльется», лучше бы на месте стоял! Свезли нас, значит, со всей страны, с разных зон, в Гороховецкие лагеря. Не только нас, но и призывников-желторотиков доставили, и кадровых на переобучение отправили. Только вот для чего отправили – непонятно… Не учили же ничему, только строем ходить да песни петь, словно к парадам готовили. Ещё на марш-броски гоняли... С утра, бывало, только глаза продерёшь, крик дневального: «Форма одежды голый торс – стро-о-о-ойся!». Ну всё!, думаешь, опять подыхать придётся. Марш-бросок по заснеженному полю вёрст на десять! А в желудке урчит – жрать-то не дали, и снежинки острыми иголками в голое тело впиваются, Бежишь, проклиная всё на свете. А как после марш-броска измотанный и потный вернёшься в казарму, поджидает тебя лишь ложка непонятной каши, да стакан тёмной жидкости, отдалённо напоминающей чай, с куском затвердевшего чёрного хлеба.

Но ты уже настолько измотан, что даже при урчащем желудке кусок в горло не лезет. Да и хлеб выданный в карман положишь. Тем более, что он сразу почти сухарь – не раскрошится. И будешь ты это сухарь весь день посасывать и вспоминать довоенные годы как время сладостное и благословенное.

Опять выпили. Трудно такое насухую рассказывать и слушать.

- Умирали в лагерях часто. Что бывшие зэки, что желторотики, что уже лиха хватить успевшие кадровики. От дизентерии умирали, от вшей, которые миллиардами кишели на наших простынях... Иные вешались, не в силах более терпеть. Ведь вместо доброго слова, вместо утешения, тебе, в лучшем случае – политинформация «о текущем моменте», либо карцер и угроза трибунала…

И про учебные лагеря рассказывал так, что, казалось, это было самое страшное, что свалилось в военное время.

- На фронте – что? Дали нам задание – взять высоту. Мы и прём! Страшно? Конечно, страшно! Но и к страху привыкаешь. И начинаешь понимать, что, если тебя убьют, то тебе уже всё равно – был ты штрафником или обычным солдатом, которых рядом тоже немало гибло. Зато если живой остаёшься, да ещё если ранят тебя – это счастье великое. Потому как ты не только бой прошёл, но и за твоё ранение все прошлые грехи с тебя списали. И ты уже «плевать хотел» на всякую шушеру из особого отдела. Потому что уже ничего они тебе хуже, чем уже сделали, сделать не смогут. К стенке не поставят – нужен пока ты им. А если и поставят, так ты столько раз смерти смотрел в лицо, что не привыкать. И потому ни её, ни их ты уже не боишься… И знаешь наверняка, что, в крайнем случае, обратно в штрафную роту сошлют. Так ты уже там был, все порядки знаешь.

- И что? Бывало, что повторно ссылали?

- Да сплошь и рядом. Ведь ты, как говорится, пусть и «смыл кровью», а всё одно «на заметке». Следят за тобою. Внимательно следят. И в случае чего грозить начинают снова отправить на «самый передний край». Да только плевать ты хотел на их угрозы. И пусть умирать, ты, конечно, не хочешь, но умирают не только штрафники… Хорошо помню, как в наш полк целых три только что укомплектованных роты доставили. Новобранцы, что ещё пороху не нюхали. На эшелоне их привезли. И только стали выгружаться, немецкий налёт случился. Бомбы летели со свистом, взрывы кругом, грязь, огонь. Пацаны метались, словно дикие зверьки, не зная где укрыться. Казалось от страха обезумили и, когда после этой свистопляски построили оставшихся, то почитай, половины не досчитались… Ни разу в бою так и не поучаствовали… Так что это Бог решает – кому смерть принять, а кто выжить должен. И не важно на пулемёт ты идёшь с голой грудью, или на тыловой станции в новенькой форме стоишь. Штрафникам, конечно, сложнее, но и там жить можно. Да я и сам дважды в штрафниках побывал… А можно сказать, что и трижды. Ну, почти…

- За что?

- Ну первый раз, я уже рассказывал, из тюремного лагеря меня взяли. Это понятно. А потом – по пьянке проклятой. Одно зло от неё... Как-то поставили нас с другом хозсклад охранять. Барахло там всякое – канистры пустые, мешки, брезент в рулонах, запчасти на машины, а ещё новые бушлаты. Федя, это который мой напарник, с северной стороны тот склад охранял, а я – с южной. Бродили мы так полукружьями «туда-сюда» и через каждые пятнадцать минут приблизительно встречались у главного входа. Вот раз встретились – покурить решили. И в этот миг подошёл к нам какой-то мужик – «Не стреляйте, – говорит, и руки вверх поднимает, мол, без оружия, а за плечами рюкзачок висит. – Я это… к вам по делу». Местным назвался, и снял свой рюкзак, тесёмки потянул, а там горлышко литровой бутыли. «Первач – говорит, чистый, как слеза. Можешь проверить – гореть будет… Без обмана... И обменять готов первач этот на бушлат армейский. И если второй бушлат будет – её бутылочку притащет. Короче, согласились на сделку… Только не две бутыли за два бушлата потребовали – а четыре. «Это, мужик, мол, имущество государственное и оно дорогого стоит, - объяснил Федя, - так что решай!». Местный согласился, и через пару минут принёс ещё три «пузыря».

Они у него, видимо, поблизости были запрятаны. Вот только когда обмениваться стали, начальник караула словно чёрт из табакерки объявился. И не один, с караулом. Словно наготове стояли… А может так оно и было. Короче, повязали нас яко кутят. А дальше – суд, и опять – до первого ранения…

- А в третий раз? Что значит – почти?

- А то и значит, что когда Победу по громкоговорителю объявили, мы с ребятами на радостях спиртовой склад немецкий подломили. Стояли тогда у города Нойбранденбург… Не слышал про такой? Там концлагерь фашисты устроили для военнопленных. А после войны уже наш НКВД лагерь для немцев там же оборудовали. Ещё склад со спиртом и прочей «трехомудией» размещался. И многие об этом знали. Но как-то опасались трогать. А тут такое дело. Победа всё-таки – как не отметить! Ну и пошли с ребятами – впятером. А утром нас, всех пятерых, в особый отдел. А там старлей такой сидит – морда круглая, на меня лыбится…

«И что это вы, так-перетак, натворили? Восемь тонн спирта со склада спустили», – говорит, а сам словно взглядом пробуравить хочет.

«Да Вы что? Какие восемь тонн? – говорю. – Мы ж выпили от силы поллитра, ну, может, ноль семь. За победу! Святое дело! И потом – это же спирт, много не выпьешь?».

Отпираться, что это не мы – смысла не было. Многие нас видели. Но лишнее на нас навешивать – это уж извините.

«Ничего не знаю, – говорит старлей. – У меня вот тут документы имеются, на складе содержалось двадцать четыре тонны спирта в трёх ёмкостях по восемь тонн, а ныне одной ёмкости не хватает. В смысле – пустая она. Вот такой простой арифметический расчёт».

«Так что, по Вашему мы эту восьмитонную бочку руками выкатили? Впятером? Да как такое возможно?».

«Это я не знаю и знать не хочу. На факты опираюсь. Склад вы подломали? Вы! С вас и спрос!».

«Ну, товарищ старший лейтенант...».

«Факт установлен... Поэтому задаю вопрос – готов ли кто-то из вас немедленно дать признательные показания и разъяснить – каким образом, а, главное – кому, была продана цистерна спирта ёмкостью восемь тонн?».

- И тут такая злость меня взяла. Думаю, вот стоим мы впятером перед хлыщом этим – а что бы нам не придушить его. Руки, конечно, у нас связаны, но связаны спереди. Для нас, здоровых мужиков, всю войну прошедших и сотни раз в рукопашную ходивших, это вовсе не проблема.

- Ну и чем закончилось?

- Спас нас комендант города. Капитан Сагнаев. Барлыбай его имя. Это как раз в тот самый момент, когда я решил первым на особиста броситься, чтобы придушить его, а там – будь что будет.

Зашел он в кабинет и с лёгкой улыбкой спросил:

- Ну что, не колятся?

- Никак нет, товарищ капитан.

- Ну, тогда заканчивай комедию. Хватит с них и трёх суток ареста. Отпускай ребят!

- И что? Отпустили?

- Отпустили… Спирт тот пропавший, как оказалось, аккурат перед нашим визитом на склад увезли. И особист о том знал прекрасно. А перед нами так просто поиздеваться решил, шутку юмора разыгрывал. Нам вот только от этого его юмора совсем не смешно было. Ведь он, паразит, мог нас и по полной «оприходовать». Быстрый суд и всех даже уже не в штрафную роду, война-то закончилась, а в тюрьму и далее – по этапу в Сибирь.. И ждал всех немалый срок…

Юморист, блин! Надо было всё-таки его придушить…

Как и ожидалось, свою историю он завершил большом глотком крепкого пойла и тут же уткнулся носом в стол, едва не попав лицом в миску салата.

Двадцать шесть

Ещё когда рвануло Фукусиму, я вдруг почувствовал нечто мистическое. И даже где-то - определяющее. Причём не только самое ближайшее, но и отдалённое будущее нашего грешного мира. Пока ещё нашего, человеческого... Но кто же его знает, что нам предстоит впереди…

И с той поры мысль дурная и неотвязная постоянно свербит у меня в мозгах. О «том самом», что не просто так всё это случилось, явно с определённым смыслом и даже неким образом – с божественной издёвкой. Ведь «фукусима» в переводе на русский не что иное как «остров счастья». И вот оно привалило «счастье это» – высоченной волной, обильно напитанной радиацией, и щедро накрыло берег.

И вероятно, вовсе не случайно, что главная беда – разрушенные взрывом ядерные энергоблоки – пришла 12 марта 11 года. Если записать цифрами и сложить, то получится: 12+3+11=26.

Как-то сразу вспомнился Чернобыль, разбросавший щупальца радиоактивные – 26 апреля 86 года (2+6+4+8+6=26). И многое из того, что, так или иначе, связано с числом 26.

С тем самым числом, которое не только удвоенная цифровая производная от самого известного мистического числа 13, но и вобравшее в себя в два раза больше негатива, чем собственно 13.

И потому число 26 на протяжении всей истории рода человеческого связывают со знаковыми и трагическими событиями:

В 26 году прокуратором Иудеи стал Понтий Пилат.

25 октября 1917 года (2+5+1+0+1+9+1+7=26) произошла Октябрьская революция, которую обычно именуют Великой и которая коренным образом изменила многовековые устои Российской империи и всего мира.

В 1889 году (1+8+8+9=26) родился Гитлер.

5 марта 1953 года (5+3+1+9+5+3=26) умер Иосиф Сталин.

Каждый раз 26 числа люди ждут несчастий и катаклизмов:

- 26 января 2001 года на территории Индии и Пакистана случилось разрушительное землетрясение, унесшее жизни более 100 тысяч человек.

- 26 февраля 1513 года мощнейшее землетрясение разрушило Лиссабон. И в этот же день, но в 1848 году, был опубликован «Манифест Коммунистической партии», который возымел на всё мировое общество ещё более разрушительное действие, чем самое мощное землетрясение.

- 26 марта 1953 года министр внутренних дел СССР Лаврентий Берия представил в Политбюро ЦК КПСС проект амнистии, по которому освобождению подлежала половина заключенных Советского Союза. И когда на свободу вышли десятки тысяч уголовников, страну потряс мощный всплеск преступности.

- 26 апреля 1937 года германо-итальянская авиация до основания разбомбила город Герника в Испании. После того как Пикассо создал картину с одноименным названием, слово «герника» стало созвучно понятию «ужас».

- 26 мая 1232 года день рождения самой жестокой в Европе испанской инквизиции. В этот день Папа Григорий IX послал первых инквизиторов в Арагон.

- 26 июня 1940 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О переходе на восьмичасовой рабочий день, семидневную рабочую неделю, запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». И вот обычные нарушения трудовой дисциплины – опоздания, прогулы и т.д. переквалифицированы в разряд уголовных преступлений. Всего было осуждено 18 миллионов человек.

- 26 июля 1830 года король Франции Карл Х подписал четыре ордонанса (указа): «Об ограничении свободы печати и введении цензуры», «О роспуске палаты депутатов», «О введении нового избирательного закона» и «О проведении новых выборов». Эти указы и стали поводом для Июльской революции.

- 26 августа 1883 года в Индонезии произошло извержение вулкана Кракатау. Более 800 тысяч квадратных километров покрылось пеплом. Вдобавок ко всему волна-цунами обрушилась на острова Яма и Суматра. Погибло 36 тысяч человек.

- 26 сентября 1983 года в СССР случился сбой в системе предупреждения о ракетном нападении со стороны США, и лишь по счастливой случайности удалось предотвратить ядерную войну.

- 26 октября 2002 года – трагедия на Дубровке. В результате штурма Театрального центра погибло 128 зрителей мюзикла «Норд-Ост».

- 26 ноября 1941 года эскадра японского военно-морского флота под командованием адмирала Тюити Нагумо направилась к Перл-Харбору. Именно самолеты авианосцев этой эскадры нанесли губительный удар по военным базам США.

- 26 декабря 1825 года началось восстание декабристов на Сенатской площади. В тот же день в 1991 году официально прекратил своё существование СССР.

А сколько есть примеров трагических событий, случившихся в даты, цифры которых при сложении составляют число 26?!

27 марта 1968 года (2+7+3+6+8=26) погиб Юрий Гагарин.

27 марта 1977 года (2+7+3+7+7=26) в международном аэропорту острова Тенерифе из-за до сих непонятного столкновения двух пассажирских «Боингов» сгорели заживо 583 человека.

31 августа 1986 года (3+1+8+8+6=26) по какому-то совершенно дурацкому стечению обстоятельств пассажирский теплоход «Адмирал Нахимов» на выходе из Цемесской бухты столкнулся с сухогрузом «Петр Васев». Теплоход затонул в считанные минуты. Погибло более четырёхсот пассажиров и членов экипажа.

7 декабря 1988 года (7+1+2+8+8=26) случилось страшное землетрясение в Армении, за 30 секунд разрушившее город Спитак.

Не случайно нумерологи считают, что число 26, состоит из духовно мертвых цифр – 2 и 6. Не случайно сочетание 26 переводится как «духовная смерть». Это число секса при полном отсутствии духовной связи между людьми.

По мнению многих мистиков 26 – это символ жесткой программы чистки плотного плана, когда торжество зла кажется окончательным и наступает Хаос. И поэтому в числе 26 нет любви и мудрости, сострадания и милосердия. Это – проклятое число…

26 тысяч лет назад случился Всемирный потоп.

За 26 тысяч лет до этого исчезла цивилизация Гипербореев и Атлантов.

26 тысячами годами ранее прекратила существование цивилизация Лимурийцев.

Возможно, это заложено самой Природой, или Богом, как говорят верующие, что каждые 26 тысяч лет случается Армагеддон… Наша планета проводит «чистку», как бы освобождаясь от мешающих ей нормально жить и гармонично развиваться «паразитов» (людей и прочей нечисти), чтобы на какое-то время вздохнуть спокойно...

До той поры, пока не дойдет до высшей точки развития новая цивилизация.

До той поры, пока в почву не вгрызутся нефтяные буры, а богатые рудой горы не обрушат взрывы динамита, гексогена, нитроглицерина и прочей «адской» смеси.

До той поры, пока реактивные самолеты вновь не начнут оставлять свои полоски-царапины в атмосфере.

До той поры, пока вновь не вырастут ядерные грибы, сотрясающие окрестности и обволакивая их туманами радиоактивной пыли.

До той поры, пока рукотворные яды не выжгут язвы на девственном теле Природы.

…И тогда вновь высохнут моря, и груды неразлагающегося пластика, вперемешку с гниющими псевдобиологическими отходами, заполнят их глубокие чаши и пропитают берега. И невыносимая вонь заполнит всё сущее…

И вновь «встрепенется» Мать-Земля, не в силах терпеть причиняемую ей боль…

И всем покажется, что число 26 – худшее, что есть на свете…

Если бы не одно НО.

И это НО как раз в том, что существуют мосты, расположенные через 10 – 5 – 6 – 5 аминокислот... И эти мосты скрепляют спиралевидные нити, составляющие вместе цепь ДНК. И эта цепь – основа всей нашей жизни. И при том, что 10 + 5 + 6 + 5 = 26.

Вот и получается, что если не будет 26 и всего, пусть даже самого негативного, что связано с этим числом, то не будет НИЧЕГО.

Исчезнет всё: Грустное и Весёлое, Сложное и Простое, Доброе и Злое, Божественное и Дьявольское. И мир, пусть несовершенный и на девяносто пять процентов заполненный дураками, несправедливый и где-то даже жестокий превратиться в НИЧТО.

Не будет Несправедливости и Дураков.

Не будет Жестокости и Коварства.

Не будет Воровства и Унижений.

Не будет Ненависти... Но не будет и Любви…

А ещё, как оказалось, число 26 связано со мною крепко и неотвратимо.

Есть в науке нумерологии такая схема – психоматрица человека, которая выводится из даты рождения. Как это происходит, объяснять не буду – скучно и неинтересно – лишь продемонстрирую, как выглядит эта моя психоматрица:

20.6.1966

30.3–26.8

И сразу можно увидеть, что число 26 изначально «затесалось» в нумерологический блок цифр, отвечающих за период «формирования человека». То есть оно заложено в меня на генетическом уровне.

Если сложить цифры даты рождения моего отца 12.11.1938 и цифры даты рождения моей мамы 21.7.1942, то в обоих случаях получается 26. А в их психоматрицах число 26 отвечает «за будущее», за их целеустремленность, которая направлена, чтобы обеспечить мое воспитание. И они делали все возможное, холили и лелеяли меня, старались в меру сил, а может – и сверх сил, и поэтому были твердо уверены, что всё делают правильно и исключительно для моего блага.

И в своей безграничной любви, а где-то даже жертвенности, никак не могли понять – почему так получается, что разлюбезный и единственный сыночек многое воспринимает в штыки, почему, вроде бы со всех сторон правильные советы, на деле вдруг оборачиваются некой «темной» стороной, идут не на пользу, а – в противоположную сторону. И несут не благо, а сплошные неприятности. И неприятности эти затем приходится разгребать долго и всем вместе. И вновь что-то долго решать, и что-то вкладывать.

Такое оно таинство числа 26. Это рок. Это судьба.

Противиться этому – не в человеческих силах.

А вообще к цифрам у меня особая любовь. Считать я научился рано, ещё года за два до школы. А уже будучи в первом классе научился легко рассчитывать в уме. И не просто складывал и вычитал, но и умножение двузначных чисел быстро освоил.

Задачки по математике, точнее – арифметике, я решал с лёту, но при этом, зачастую получал за это тройки, иногда даже с минусом.

Почему? Да потому, что всё быстро считал в уме и записывал итоговый результат. Это при том, что математичка требовала все действия по сложению, вычитанию, делению и умножению подробно расписать и объяснить. А как подробно это сделать, если я порою и сам-то не мог понять, каким образом в моей голове возникает итоговый и правильный ответ?

- Это тебе родители помогали, – безапеляционно говорила учительница, – а нужно, чтобы ты научился самостоятельно всё решать и понимать, что делаешь.

И никогда не ставила «пятёрок». Но и «двоек» не ставила, потому что задачи были решены правильно, для двоек нет оснований. Впрочем, учительница вскоре сменилась. Как и школа. Мы переехали в новую квартиру, в новый городской микрорайон. А я пошёл в новую школу, которая была пусть и далеко (полторы автобусных остановки), но в ней мне было вполне комфортно.

Учитывая, что близких друзей на старом месте жительства я не приобрёл, у меня на этот счёт расстройств не возникло. К тому же в новой квартире у меня была своя комната. А это тот подарок, о котором я мечтал все одиннадцать лет своей жизни.

А ещё появилась свобода. После переезда я был предоставлен сам себе. Вернувшись из школы, мог делать всё, что только захочу. И дело не только в комнате.

У родителей после нашего переезда появилось дополнительное неудобство – дальше добираться на работу. Поэтому уезжали они много раньше и возвращались позднее… И моё свободное от их родительской заботы послешкольное время растянулось аж на целых четыре часа.

Утром мама, перед тем как уехать, оставляла на плите готовый завтрак. Я ещё спал и без проблем вставал по будильнику, умывался и даже мог разогреть себе пищу на плите. А то и яичницу пожарить – что тут сложного?

После завтрака, самостоятельно, без провожатых (тогда об этом никто даже не думал и никто не представлял, что когда-нибудь в том возникнет необходимость) отправлялся в школу, зажимая в кулачке медный пятак для проезда на автобусе. Но опускать этот пятак в билетную кассу не спешил. Зачем? Ведь денежку можно сэкономить для более важных целей! Приберегал пятак для копилки, которая стояла у меня под кроватью.

Это была большая деревянная матрёшка с прорезью на голове. Точнее, от матрёшки там осталась лишь одиночная «верхняя» фигурка, в которую помещалось немало медяков и серебра. Куда подевались её детишки, я не знал, да и не проявлял особого любопытства к их судьбе. Может быть, кому-нибудь родители подарили по случаю, или потерялись при переезде...

Сэкономленные пятачки падали в матрёшку каждый день, исключая лишь выходной – воскресенье, когда я не ходил в школу и, соответственно не мог «сэкономить», да ещё во время каникул, когда я, если и ездил на автобусе, то это в центр города. То есть довольно далеко. Это вам не две остановки до школы.

К тому же на маршрутах, которые шли в центр, обычно кондукторы обилечивали. Они же следили, чтобы не проникли «зайцы» в салон. А на тех маршрутах, которые к школе, стояли компостеры. То есть с уже готовым талоном нужно входить и пробивать его компостером. И если тебя в течение этих двух остановок не «прищучат» контролёры, то всё в порядке.

Бывало – заходили. Но и здесь главное – не теряться.

- Билет? Конечно, есть! Сейчас достану! И куда он только вот затерялся? Карманов в куртке много. В какой-то из них засунул. Вы подождите – сейчас обязательно найду.

И пока контролёры отвлекаются на проверку проездных у других, стоящих рядом, пассажиров – самое время юркнуть в открывающуюся или закрывающуюся дверь.

А если даже и поймают, можно назваться любым именем, да хоть соседа по парте, и адрес любой назвать – ищите потом хоть до самой своей пенсии.

А ещё можно на жалость надавить – мол, потерял деньги. И не только на проезд, но и на школьные обеды. Теперь вот целую неделю голодным придётся ходить. А если о том родителям рассказать – ремня не миновать. Ох как больно, от ремня-то… Вы отпустите меня, пожалуйста, а то, если ещё и в школу опоздаю, совсем плохо будет…

И отпускают. А что бы не отпустить? Не будешь ведь с каждым пацаном возиться, пытаясь восстановить его реальное ФИО и местожительство. И есть реальная опасность, что после препровождения юного безбилетника в опорный контролерский пункт (ОКП), он оттуда «смоется», сверкая быстрыми пятками. Лишь голову отверни, а его уже и нет.

Короче, лишний пятачок так и так в кармане, а на сердце радость и приволье. Да и то заявление по поводу несданных денег на школьные обеды – не такое уж и враньё. Ведь я, когда по пятницам полагалось сдавать классному руководителю три советских рубля на обеды, клал зеленоватую купюру с гербом СССР, видом на Дом Советов, надписями «Три карбованцi, тры рубли, ум сум…» и «Подделка государственных казначейских билетов преследуется по закону» в только мне известное потаённое место.

А чтобы отвлечь от потаённого места родительское внимание (если вдруг появится), перепадающие мне по разным поводам монетки от копейки до полтинника я опускал в копилку-матрешку, которую держал на самом видном месте. Типа вот она, моя кубышка. Но и она, как только наполнялась до отказа, подлежала вскрытию (хорошо, что для этого не требовалось безжалостно разбивать её молотком, как это случается с копилками, если они из фарфора). Можно просто открыть, пересыпав приятно звенящую мелочь в мешочек и отнести полученное «богатство» в ближайший магазин. Но вовсе не для того, чтобы что-то купить, а чтобы обменять в кассе на «разноцветные» бумажки, именуемые не иначе как «государственные казначейские билеты». И затем эти самые «бумажки» спрятать в своём потаённом месте.

Иногда всё-таки что-то покупал. Например, эскимо на палочке или стакан томатного сока. То и другое любил безумно, но родители далеко не всегда были готовы поддержать мои «хотелки», считая томатный сок вредным для желудка, а от мороженого «горло будет болеть». А тут как раз такое дело – имея собственную наличность, я могу купить всё, что захочу и когда захочу…

Мне был вовсе не нужен школьный безвкусный шницель и противнейший компот из сухофруктов… Да я, если захочу, лучше перетерплю и сразу после уроков полакомлюсь пирожным или мороженым, или вместе и тем и другим, и запью слегка посоленным соком из спелых томатов. И ведь никто на это мне слова «против» не скажет. Потому как на свои гуляю...

Но все же деньги старался особенно не транжирить, взяв за правило каждую неделю вкладывать в копилку больше, чем брать из неё. Да мало ли, что случиться может, когда сделанные накопления будут способны решить многие мои проблемы.

Кстати, вовсе неспроста посетила меня столь верная житейская мудрость. Серьезно копить медяки и трёшки я начал не от жажды наживы… Однажды мама дала три рубля на буханку ржаного хлеба и бутыль молока. А вот сдачу из магазина я не принёс. Точнее, не донёс… Потерял! То ли выронил где по дороге, то ли в магазине зазевался ненароком и проворные карманники вытащили эти несчастные копейки.

Но, как бы то ни было, признаваться в своей «промашке» мне совсем не хотелось. Не то, что бы очень боялся наказания, главное – не хотелось выглядеть перед мамой и папой растяпой. И поэтому, поднявшись в квартиру и поставив в холодильник и шкаф купленное молоко и хлеб, тут же ринулся в свою комнату, высыпал из копилки медяки.

- Ты сдачу принес? – послышался голос мамы из соседней комнаты.

- Да, мама, сейчас отдам, - ответил, лихорадочно пересчитывая мелочь, сбивался и… считал заново.

Пятьдесят… Шестьдесят пять… Рубль двадцать восемь… Два двадцать шесть… Два сорок пять…

- Тебе что – сдачу мелочью дали? – послышался надо мною удивлённый голос мамы.

- Да… У них по другому не было, - тут же нашелся я. – Я сейчас просто пересчитаю и все отдам.

Продолжая подозрительно поглядывать на меня, подошла и из общей кучи быстро выбрала десяти и пятнадцатикопеечные монеты, которые, помнится, сама же мне и давала на позапрошлой неделе… На мороженое или на что-то другое – уже и не помню. Помню только, что сладости не купил, а деньги оставил, надеясь что-то купить позднее… Вот и пригодились…

Выбрав серебро, сказала: «Остальное себе оставь» и ушла в задумчивости. А моё сердце колотилось как у испуганного зайца, казалось, что сейчас мама вернётся и тотчас раскроет мой обман. Но прошло три… пять минут. Она не вернулась.

Была, однако, ещё одна причина, по которой я старался не появляться в школьной столовой… После переезда в новой школе я как-то быстро ощутил неприязнь со стороны некоторых одноклассников. Почему так не понял: в отличники не лез, в сомнительных забавах участия не принимал. Но всё равно оказался неугоден некоторым особям.

Старался по возможности держаться подальше от возможных проблем. Особенно на переменках. Нет, я не конченый трус, но нарываться не хотелось. Не хотелось нарываться и после школы, во дворе, куда родители упорно пытались выпроводить меня погулять, а я упорно не шёл... А если уходил, то старался как можно скорее покинуть двор и бродил по городским улицам, где меня никто не знал.

В пеших прогулках изучал город. Не только основные и примыкающие к ним улицы, парки и скверы, но и многочисленные гаражные массивы, соприкасающиеся с уходящими вглубь перелесками и лесными массивами. И это стало своеобразным увлечением.

Но главным увлечением стали арифметические вычисления. Особенно когда я узнал о магическом квадрате Пифагора.

Велик и славен Пифагор. Одна его теорема «сумма квадратов катетов равна квадрату длины гипотенузы» чего стоит. А знаменитая, ставшая крылатой, фраза – «всё есть число» – и вовсе для фанатов и последователей является «мантрой», которую следует повторять непрерывно. Вслух и мысленно, во сне и наяву…

С другой стороны, это если разбираться трезво и непредвзято, – был Пифагор не кем иным, как предводителем секты, а его ученики-сектанты распространяли о своём учителе легенды и небылицы, а они постепенно обрастали подробностями, легко принимаемыми на веру. И однажды договорились до того, что причисли учителя своего аж к пантеону олимпийских богов, называя его то сыном Гермеса, то Аполлона, веря, что Божественный умеет летать и успокаивать бури, а силой своего голоса способен контролировать любое животное из числа живущих в Греции.

А ещё он не терпел оппонентов, особенно среди своих учеников. Согласно одной из легенд, лучший ученик Пифагора Гиппас, когда они плыли на лодке, весьма неосторожно стал спорить с учителем по поводу иррациональных чисел. Он пытался доказать ошибку в утверждениях «божественного». И чтобы закончить этот спор, и чтобы другие ученики не пробовали более никогда сомневаться в его непогрешимости, Пифагор схватил Гиппаса и засунул его голову в воду. И так держал до тех пор, пока несчастный не перестал подавать признаков жизни. После этого учитель сбросил тело оппонента за борт, а ученикам велел рассказывать всем, что Гиппаса утопили боги, за то, что тот вдруг «решил с ними, богами, поспорить». С этого момента ученики более никогда не перечили учителю, и всякий раз, когда «несли в массы» какую-либо новую идею, на вопросы «А почему так, а не иначе?» отвечали: «Сам сказал!». И все понимали – кто сказал.

А если Пифагор говорил, что одеваясь поутру, сперва нужно надеть правый ботинок, а уже потом левый, то именно так и должно делать. А если настаивал на божественности числа 10, то его ученики, беспрекословно и ежедневно должны были повторять молитву этому числу. А после решения очередной математической задачи обязательно приносили в жертву богам быка.

Неудивительно, что греки-соседи считали Пифагора и его последователей не от мира сего и всячески пытались от них отдалиться. Либо их отдалить от себя, изгоняя из города. А то и «красного петуха» могли запустить. И однажды так «запустили», что сожгли почти всех. А сам Божественный, согласно легенде, едва спасся, прикрытый телами учеников, что обеспечило ему выход из объятого пламенем дома. Есть, правда, и другая легенда, что Пифагор сгинул в огне вместе со всей сектой… к большому облегчению окружающих.

Но как бы то ни было и что бы о нём ни говорили, для меня величие Пифагора вовсе не в его доходящей до абсурда эксцентричности и даже не в том его открытии, которое школяры-юмористы именуют «пифагоровы штаны», а в гениальном создании стройной системы предсказаний по цифровым матрицам. Тех самых, из которых и возникла новая наука – нумерология. И пусть Пифагор не сам всё это придумал, а попросту… «стибрил» тайные знания у египетских жрецов – но ведь он усовершенствовал эти знания, и, главное, сделал достоянием для всех, а не только для избранных.

С какого перепугу я сам окунулся в эти дебри?

Как ни странно звучит – именно с перепугу.

В определенный момент, уже совершенно отчаявшись в своих силах, получая удар за ударом не только в моральном, но и физическом выражении, я, как уже говорил, решил заняться поисками причин этих своих тотальных неудач. И как только в руки попалась книга о нумерологии, в частности, о тайнах магического квадрата – забросил все прочие философские занятия.

Упоённо читал и, «прикидывая на себя» изложенные в книге постулаты, постепенно понимал свои заморочки. По крайней мере, большинство моих бед, моральных страданий объяснялись генетической предрасположенностью, перебороть которую, как было сказано в различных трактатах, просто невозможно.

И это, как ни странно, дало некое успокоение.

Да… Я неудачник! Но вовсе не потому, что лично я виноват в этом, а потому, что именно так решено свыше!

Вот, кстати, мой магический квадрат:

1

22 8

33 6666 9 00

И ведь имеется в нём сочетание 00, которое означает, что высшими силами мне дано какое-то предназначение. Вот только какое?

Невольно вспоминается анекдот про мужика, только что умершего и представшего пред богом:

«Господи! Я прожил целую жизнь, но так и не понял – какое же ты мне определил предназначение!».

«Видишь ли, – ответил бог, – помнишь, пять лет назад в аэропорту ты подал платок плачущей пятилетней девочке?».

«Помню. Тогда еще гроза была, и вылет задержали».

«Ну… Вот!».

Возможно, если у меня два нуля, потребуется два платка…

По крайней мере, понятно, что моё предназначение не может быть связано с какими-то особыми талантами. Потому как в моём магическом квадрате нет цифры 7, отвечающей за талант. Зато есть четыре шестёрки. А это знак высшей магии дьявольского начала.

А ещё сумма всех цифр, заключённых в квадрате, составляет 52. А 52 символизирует революцию, переворот, раздор, крах и так называемое чёрное учительство, которое ничего хорошего, кроме дурного, в себе не несёт.

И с тех пор я стал искать в себе что-то сатанинское…

И – не нашёл…