Ложные воспоминания
Цепи
Жалобно скрипели старые детские качели. Устало, постанывая, крутилась медленно карусель. Зеленые листья шептались о чем-то своем. Чуть слышно подпевали сверчки. Обшарпанные лесенки казались жуткими тенями, которым нет места в свете и уюте, чем были наполнены ближайшие дома. Они ведь так похожи на простые коробки с ярко-оранжевыми, как фонари, и желтыми прорезями! Так просто было бы согреться, казалось бы…
На лавочке под сенью клена сидела девчонка, лет тринадцати на вид. Холодный ветер заставил ее, поежившись, накинуть на голову капюшон. Она потерла ладони, затем вдохнула ночную свежесть и довольно улыбнулась, про себя думая, что не так уж все и плохо. Однако стоило поднять глаза вверх, улыбка быстро увяла. Зачахла, как цветок, сорванный в поле и оставленный без воды.
В мрачных небесах поблескивали фиолетово-белые звезды. Девочке на мгновенье даже почудилось, что одна из них, та, которая с серо-голубым переливом, задорно подмигнула. И, будто пытаясь дотянуться, девочка подняла руку, но, словно почувствовав преграду, тут же опустила. Она услышала, как в тиши громко звенели цепи, холодными железными кольцами тянувшие ее к земле.
Невольно девочка закрыла глаза. В памяти всплыли черты родного лица, вспомнились звуки родного голоса…
По телу разлилось живительное тепло. Хотелось прыгать, летать, танцевать!.. Но при мысли, что ничего больше, кроме опустошающих воспоминаний не будет, сердце болезненно сжималось…
Июнь 2017 года
Шаги
Я вновь слышу стук своих шагов: тук-тук, тук-тук. Насладившись их мерным звучанием, поднимаю глаза вверх. Со свинцово-серого неба падали, словно звезды маленькие блестящие снежинки, ложась белым ковром на брусчатую дорогу и, чуть присыпая, перила Окской набережной. Прозрачным льдом покрылась река. Там за ней где-то на островках заснули леса. А ведь там раньше я мечтала побывать…
Теперь я снова здесь, в родных местах, после неких событий, о которых я предпочла бы забыть. Однако что-то претерпело изменения. Я оглянулась. Да нет, это бред. Все на своих местах: те же плиты, та же дорога, тот же вид на речку. Вокруг были те же старые дома-девятиэтажки, в которых сейчас, наверное, суетятся над обедом люди, проживая самые свои обычные деньки.
«Не, чего-то не хватает», — подметил мой внутренний голос. — «Смотри внимательней!»
Я привыкла прислушиваться к этому голосу, не зря все его зовут интуицией! Он редко ошибался!
Чего не хватает? Чего?
Я не заметила, как ускорила шаг. В моей голове все крутился и крутился сей вопрос, будто заевшая пластинка в старом патефоне:
«Что изменилось? Все на месте! Что мне еще нужно? Чего-то мне не хватает…»
И внезапно по абсолютно пустынной аллее подул сильный ветер.
Я остановилась, поежившись, вспомнила одни слова, которые всегда согревали меня в самые холодные дни.
«А может быть кого-то?»
Однако ответила лишь звенящая тишина.
Февраль 2017 года
На мосту у вокзала
Если бы каждый шаг оставлял какой-нибудь красочный след, то, наверное, сейчас пол этой комнаты непременно поменял цвет. Я, кажется, уже изучила в подробностях все закутки моего скромного обиталища. Однако есть всему предел, и моим силам и терпению тоже, посему я села на кровать, тем не менее, так же ощущая внутренние терзания. Был обычный июньский денек. За окном палило солнце. По небу спешно проносились белые облака. Непрерывному чириканью воробьев аккомпанировали крики играющих на улице детей. Этот городской шум не прекращался ни на миг, преследуя даже здесь, в темной и тихой комнатушке, располагавшейся на пятом этаже, почти под самой крышей. Тепло и свет, окружающие всех и всюду, покинули меня.
Я уставилась в белый натяжной потолок.
Вокруг был беспорядок. Одежда кучей лежала на прикроватной тумбочке. На столе — «только все необходимое», конечно же! Старые тетрадки, черновики, какие-то книги, рукописи, наушники, телефон… Платок, прикрывавший синтезатор, слетев, так и остался на полу вместе с несколькими подушками, упавшими с дивана.
Однако ничто из происходящего вокруг меня не волновало. Снова и снова невыносимая боль заявляла о себе, будто разрывая меня на части, хоть эмоциональный пик и миновал. В центре груди словно пробили огромную дыру, зияющую пустоту, в которой умирали все радости и надежды. Жуткое ничто охватило меня. В голове вертелся один и тот же вопрос. Что есть выбор, который я должна сделать? Перед глазами мелькали чьи-то лица, знакомые места, пережитое заставляло сбиться дыхание, кадры прошлого проносились, как в ускоренной съёмке, смешиваясь в одно размытое пятно. И внезапно мой мирок начал сужаться, уменьшаясь до размера одной точки. Схлопнулся во тьме вселенной.
«Все уже решено, почему никак не успокоюсь?» — звучал мой дрожащий голос. Я свернулась калачиком, обняв свои колени. — «Да, выбор, явно, не в мою пользу, но так будет лучше», — размышляла, закрывая глаза. Давно уже не важно: быть в темноте или видеть вялые лучи рассыпающегося на глазах света. Рядом со мной все гибнет и какие-то жалкие, еле видные солнечные пучки не исключение. Я находилась наедине с собой, но казалось, будто кто-то парящий под потолком, злобно зыркая на меня в ответ, тянет все доброе и хорошее, что я имею.
«Наверное, это и пугает».
Чувствовала себя на редкость отвратительно. Будто не живу, а уже просто существую, как какое-то одноклеточное.
«А почему так? никак иначе? Почему?» - снова и снова мелькала мысль, как нервно моргает лампочка перед тем, как сесть окончательно.
«Ты же знаешь ответ. Так зачем задаешь глупые вопросы?!» — злилась я на себя. — «Как ты вообще смеешь думать про такие ничтожные вещи?! Но раз я только что так подумала, значит, на самом деле это для меня имеет значение. Противоречия. Как же ненавижу их».
Сказать ли или нет?.. Признать то, что изменилось или пойти по пути отрицания? Заслужил ли такой горькой правды? Ведь не все слова можно говорить свободно любым людям. Всегда бывают какие-либо последствия. Те слова, что мне хотелось бы сказать тому человеку, возможно, изменили бы все. ВСЕ! Никогда так еще не боялась перемен. Очень сильно. Страхи непризнания и большей боли за откровенность стали моими ночными кошмарами. Возможно, если я рассказала б, то сломалась.
«Но я уже разрушаюсь. Тем не менее, что приключится, если не станешь скрывать? Ты поделишься лишь своим негативом. И разорвешь, возможно, некие связи» — я положила холодную ладонь на лоб.
«А не зря Таяна до встречи с парочкой главных героев носила маску, но, даже открывшись им, она не сказала всего», — я открыла глаза.
Я неожиданно поднялась и подошла к окну. Прогуляться что ли? Ведь без разницы, где скучать. Достав телефон, позвонила отцу. Затем, еще раз пролистала список контактов. Попался контакт того, в ком я так сильно нуждалась. Я открыла профиль. Долго-долго смотрела на фотографию.
«…пожалуй, нет. Мне нет никакого дела до него, и точка», — спокойно рассудила я, положив мобилу и ключи в белую сумку. Порывшись в тумбочке, я нашла черное платье с белым кружевом. «Надену его», — равнодушно заключила про себя.
Я вышла из дома и куда-то не спеша направилась. И только когда оказалась на мосту, очнулась, застыв от внезапного осознания красоты этого места. Тут не было никого. Белая, холодная как лёд решетка с поручнями находилась по краям. Внизу ехали поезда, уносясь туда, в зелень дальних лесов и холмов. Надо мной простиралось бесконечное ясное небо. «О боже, как оно красиво!» — вздохнула я. — «И напоминает его глаза…»
Я посмотрела под ноги. Столько метров отделяют меня от земли…
Подул легкий ветерок, растрепавший мои волосы. Я, зажмурившись, улыбнулась. «Куда бы ни рвалась, куда бы ни хотела, я не должна терять главное, что помогает проживать каждый день — смысл. Теперь он для меня несколько другой, однако, он у меня есть, черт подери! И не надо уныния!» — С такими мыслями я твердо зашагала к дому.
16 марта 2017 года
За закрытыми дверями
Уже смеркалось. Тяжёлые кучевые облака сгустились на сапфировом небе, как бывает, сходятся в раздумье кустистые брови на хмуром лице старца. Где-то вдали ярко полыхнул напоследок закат и погас навеки. Она долго смотрела с тоской туда, куда закатилось солнце, прежде чем отвернуться и со смирением принять победу ночи над днём.
«А, так уже десять вечера…» — слегка поскрипывая половицами, Она вернулась к кровати и накрылась одеялом.
Есть в обширных владениях ночи некое царство, где мы пребываем до рассвета. Остался у нас, людей, ключ от таинственной страны сновидений, куда мы попадаем подобно Алисе, провалившейся в кроличью нору. Будучи там, мы в силах воплощать невозможное. Каждый вправе выстроить собственный мирок и вернуться к нему при желании. Однако за любое благо всегда есть плата. Часто путник по возвращении в реальность частично не помнит путешествия накануне.
Но не Она. Она помнила всё.
И вот, вновь темный туннель, в конце которого пристанище, личный уголок.
Заложив руки в карманы любимых джинсов, Она чуть выпрямилась и неспешно подошла к кованым воротам, тускло отливавшим серебром. Лёгкие прикосновения весеннего ветра оставляли ночную прохладу на щеках едва заметным румянцем. Осторожно ступая по молодой траве, Гостья прокралась через цветущий яблоневый сад. Раскидистые деревья в мрачном молчании пропустили Её. Лишь только та потянулась к ручке двери старинного особняка, послышалось перешептывание угрюмых стражей — печально-приветственный шелест листвы. И всё же в следующий миг дверь была отперта.
Гостья хорошо знала этот дом, чуть ли не каждый кирпичик: его просторные залы, уединённые покои, бесчисленные тайники, мраморные винтовые лестницы, скользкий пол и персидские ковры… Несмотря на позднее время и отсутствие освещения, Она чувствовала необъяснимую радость, как маленький ребёнок, который, идя по длинному коридору в густой мгле, наконец-таки добегает до спальни матери.
«Как давно меня здесь не было», — оглядывая прихожую, размышляла Гостья.
— Я дома, — проронила Она уже вслух, даже немного вжав голову в плечи.
На Её голос включилась пара фонарей. Обувная полка справа от двери на удивление совсем опустела. Сердце Гостьи ёкнуло при мысли, что Она совершенно одна и что никогда уже больше не доведётся встретить…
«Кого?» — вдруг нахмурилась Она, силясь припомнить.
И тут взгляд Её упал на пыльную тумбу — там лежала небрежно брошенная ветровка, а рядом стояла пара кроссовок. Тепло неожиданно приятно разлилось по венам. Проходя мимо зеркала, висевшего на той же стене, Гостья не удержалась и заглянула в него на одно мгновение. Свет надежды блеснул во встревоженных глазах двойника-отражения, спешно скрывшегося, впрочем, в мире зазеркалья. Медленно, ещё не веря себе, Гостья вошла в гостиную. Во тьме прорисовывался мягкий диван с напольными лампами-цветами по бокам. Белел выключенный камин, подле которого, как всегда, было несколько изящных кресел. Сбоку над ними возвышалась тень фортепиано, придвинутого как можно ближе к стене. Посередине, как и всегда, — круглый стол. А на нём — смутно знакомая ваза с давно высохшими чайными розами. Некогда светлые нежные бутоны превратились в нечто тонкое и ломкое, изжелта-коричневое, как старая бумага.
Висевшие над полкой, заставленной портретами, настенные часы упорно молчали, прежде чем вновь равнодушно не затикать. На долю секунды Гостье казалось, что время замерло здесь и всё, что можно делать — не сопротивляться власти тишины над особняком, не будить никого. Ничего нельзя менять, да и не нужно, пожалуй.
Ей виделись фигуры людей, ходивших по этому дому. Вот, словно бы на диван устало опустился высокий мужчина средних лет… Но он — лишь фикция, в чем убеждаешься, подойдя чуть ближе. Вот ещё чей-то силуэт, молодой девушки, облокотившейся на спинку кресла — появился и почти тут же растворился в тенях.
«Я здесь лишняя?»
Гостья, стряхнув с себя ненужные мысли, точно метлой бурую листву с порога, свернула влево и поднялась по лестнице на четвертый этаж. Он был небольшим в сравнение с остальными — четыре комнатушки и ванная. Внезапно снизу донеслись звуки любимого музыкального произведения (прим. OST — Secret of Mounacre Waltz). Гостья, поначалу подпрыгнув от неожиданности, уже пару минут спустя успокоилась, даже закружилась в вальсе. Она могла поклясться, что слышала, как к соло фортепиано присоединился весь оркестр. Мелодия переливалась разными цветами, являя самые насыщенные тона слуху. В упоении Гостья с лёгкой улыбкой чуть запрокинула голову, расслаблено прикрыв веки.
В таком состоянии эйфории Она наткнулась на белую лакированную дверь с янтарными стеклышками. Гостью будто окатило ледяным душем, и всю внутреннюю лёгкость как рукой сняло.
«А это тебе точно нужно? Может, не поздно повернуть назад?»
Кончики пальцев еле ощутимо похолодели. Однако что-то светилось там, в комнате, источая давно забытый уют, и неумолимо манило. Гостья тянулась к неизвестности, как мотылёк, привлеченный костром путника, летит сквозь лесной мрак к огню, рискуя опалить свои крылья в танцующих языках пламени. Сжатый до костяшек кулак неуверенно и тихо постучал четыре раза по деревянной поверхности.
— Привет, — тихо произнесла Гостья. Мороз пробежал по коже, мерзко расползаясь от спины и по всему телу. Всё пространство словно погрузилось в тягучий кисель, в котором невозможно ничьё существование. Толстой коркой льда покрывалась душа, медленно парализуя волю. Мучительно долгое было ожидание ответа с той стороны, поэтому с губ сорвалось:
— Открой, пожалуйста, — тяжелый ком в горле сдержал так и порывавшееся вырваться наружу окончание: «Я скучала». Ноги становились ватными — с каждой секундой стоять твердо представлялось все более и более трудной задачей. Незаметно дыхание сбилось, и грудную клетку точно зажали в железные тиски. Пойманной птицей трепыхалось сердце. Гостья готова была уже заплакать от боли, сковавшей тело чуть ли не целиком и полностью. Чтобы подавить ощущения, мешавшие ясно мыслить, она открыла и закрыла глаза, потирая их и переносицу. Тем не менее, несмотря ни на какие физические уловки, тело колотило.
«Только не закашлять. Я не буду жалкой, только не сейчас, только не сейчас…» — Она прислонилась лбом к двери. — «Почему ты не открываешь? Пожалуйста…»
Как бы подчинившись этой невербализированной просьбе, петли скрипнули.
Глаза расширились, выражая крайнюю степень удивления. На автомате рука потянулась к округлому выключателю, однако опустилась, едва под подошвой что-то хрустнуло. Бежевые куски пластика. Носок правого ботинка толкнул их на тот конец комнаты.
Где эти обои, обыкновенно синеватые в ночном свете? С неверием Она тронула желтовато-черную стену. Подушечки пальцев окрасились в пепельно-серый цвет. Некогда белый, потолок ныне был до крайности непригляден: поблёскивал угольно черными щепками настороженно, как раненый и больной зверь оскаливает пасть с острыми клыками.
«Прежде чем погибнуть, все внутри долго коптилось… Что? Диванчик цел? Как?» Гостья, недолго думая, «звёздочкой» упала на него. Мягкая вновь защекотала кожу лица, когда с ресниц сорвались две горячие капли: хоть какую-то частичку того самого, родного Она застала. Нос уловил давно забытый запах, от которого сладко защемило сердце. Но к нему примешалась вонь заброшенного истлевшего помещения: гарь, пыль, грязь… Гостья буквально упивалась этим странным чувством счастья с примесью горечи. Хотелось всем рассказать, спеть, написать насколько она сейчас счастливый человек дрожащим голосом, с комом в горле, с осознанием полной беспомощности сохранить самое дорогое.
Среди книг Кинга, привычных ее глазу, в библиотечке внимание привлек какой-то совершенно посторонний предмет. Статуэтка. Гостья приподнялась и вытянула голову, чтобы лучше рассмотреть. Ворон. На миг ей даже показалось, что она услышала, как он противно гаркнул.
Она в изумлении выдохнула, и нежданно из её рта вырвалось облачко пара.
«Почему? май же…»
В следующий миг резко открылось окно, словно бы кто-то изнутри рванул на себя ручку форточки. Гостья съежилась и принялась усиленно растирать плечи. В поисках того, что всё-таки явилось причиной подобного явления, она оглядывалась по сторонам: «слева или справа?» В последний момент дошла запоздалая мысль, что почему-то веяло могильным хладом лишь сзади… Гостья обернулась. Это было последнее, что Она успела, прежде чем замерла в немом ужасе, глядя на нечто, стоявшее в дверном проеме.
Навалившись на деревянный косяк, напротив встала высокая фигура в рваном, покрывавшем её наполовину, как-то спиралью, плаще, из-под которого проглядывали пожелтевшие ребра. Стены комнаты наполнились жутким хрипом вперемешку с тем металлическим скрежетом, как если бы кто-то с силой раскачал старые ржавые качели. От плаща не стелился густой туман, за окном не гремел гром, как в типичных фильмах ужасов, да и коса в костяшках зажата не была, а вот капюшон ничуть не скрывал раздробленного в некоторых местах черепа с перекошенной челюстью.
Нечто безмолвно повернулось к Гостье, демонстрируя пустые глазницы. Существо своим видом настолько резко контрастировало даже с полусгнившими вещами и было таким реалистичным, что Она ощущала, как его присутствие, медленно парализуя чувства, беспощадно уничтожало надежду на светлое будущее. Отмирали оптимизм и юмор. Вырождалась вера в что-то хорошее: в истинную дружбу, в вечную любовь, в милостивого Бога…в собственную жизнь. Что может в непроглядной мгле быть кроме разложения? Ничто. Зачем пришло это существо в плаще, как не погрузить в эту яму, где нет стенок, ни дна?
Сероватая костлявая рука, протянутая вперёд, остановилась прямо перед лицом Гостьи. Тонкие пальцы сжались, как бы схватив нечто цилиндрической формы. Стало тяжело дышать, невидимая сила крепко сдавливала горло. Вдруг Её тело отнесло назад, за пределы комнаты и подвешенной марионеткой осталось болтаться в метре от окна.
Начало происходить нечто невообразимое с бешеной скоростью: с запада на восток проносилось солнце по небу звёзды сменялись облаками, деревья спрятали молодые листья, душистые цветы закрылись, зелёная трава скрывалась обратно в землю, появлялись ручьи талой воды…
«Я схожу с ума?»
В комнату, преобразившуюся в более раннюю версию, тем временем вернулся её хозяин. Гостья не сводила с него глаз без возможности хоть как-то его окликнуть. В процессе наблюдения забывался тот липкий страх, сковавший Её целиком и полностью. Изредка до нее доносились обрывки фраз, произносимых двумя постоянно меняющимися голосами. Иногда долетали даже куски их диалогов…
***
«Во что сыграем? Ещё в шахматы?»
«Определенно. Требую реванша!»
«О-о, а ты настроился серьезно, аж приложение скачал…»
***
«Гроза — это не страшно, а вот шаровая молния…»
«А что в ней такого?»
«Она иногда залетает в окна… Да не бойся ты так, мы-то все запрем…»
***
«Чай? Кофе?»
«Да, можно кофе, пожалуйста».
«Кофеманка, я такой же был чуть раньше, потом надоело что-то …»
***
«Ой, такой ребенок!..»
«Неправда! Я уже не ребенок, а тоже подросток!»
«И все же взгляд и улыбка ребенка…»
***
«Мне девять».
«Ух, ты!»
«А посчитай-ка сколько лет моей сестре. Хи-хик!..»
***
«С вами у меня появляется такое желание что-то делать.»
«Ну да, глядя на таких лентяев, как мы, только так и выходит!»
«Нет-нет-нет, наоборот…»
«Ну да, ну да, я так и понял…»
***
«Знаешь, а поведение главного героя мне кое-кого напоминает…»
«М?»
«Ха, вот даже сейчас! Такой же тормоз!»
«Я не тормоз, я притормаживающий…»
«Конечно-конечно!»
***
С каждым таким простым словом Гостья становилась все крепче. Усилием воли Она преодолела то расстояние, что отделяло Её от заветного окна, как вдруг раздались самые громкие слова, зазвеневшие в ушах сотней церковных колоколов:
«От привязанности нужно избавляться…»
»…если она невзаимная, то да, но что в ней плохого?»
Внезапно Гостья поняла, что пара серо-голубых глаз смотрит именно в ее сторону.
«Любить, прям любить, и точно быть в этом уверенным можно лишь тогда, когда ты знаешь человека. Но это редко бывает…»
Быстро этот пронзительный, внимательный взгляд, способный, кажется, уловить тонкости чужой души, стал будто стеклянным, равнодушным, отстранённым. За спиной у хозяина комнаты снова появилось то самое «нечто», но уже без плаща. Существо мерзко скалилось. Едва оно шевельнулось, Гостья потеряла равновесие и полетела вниз, сорвавшись с карниза. Она не пыталась найти спасения в коротком том падении. Точно тряпичная кукла, Она распласталась по земле, раскинув руки. Голова несколько продавила мягкое снежное одеяло, коим укрылись яблони.
Вверху показалось множество фиолетово-синих звёзд, с надменным любопытством взиравших на жалкое тело где-то внизу. Завывал ледяной ветер. Крутясь в полете, снежинки падали на бледное лицо Гостьи, насмешливо серебрясь. Она просто смотрела вверх, будучи уже не в силах встать. Ее знобило. В груди точно пробили дыру. Гостье хотелось рыдать навзрыд от той боли, однако Она не могла выдавить из себя ни звука. После того, как свет в доме погас, особняк вдруг весь был объят огнём. На глазах неподвижной Гостьи догорали щепки дорогого сердцу места. Это горе было выше того, что может вынести человек. Эмоции отключились, будто потухла перегоревшая лампочка. В голове мешались разные мысли, громкие, навязчивые, перебивая друг друга.
Но все изменилось, едва Гостья заметила приближавшееся издалека существо, которое, Она не сомневалась, выгнало Её из особняка, а затем уничтожило и его. Нельзя было сказать, что оно было живое, но и что мертвое — тоже. Скелет из наполовину уже истлевших костей, связок, сухожилий… Он склонился над лежавшей на снегу Гостьей. И вдруг до нее донеслись следующие слова скрипуче и безапелляционно:
— Не говорили, что чужое забирать — плохо? Слушай сюда, человечишка, нет ничего твоего — есть только моё. Истина в том, что и ты принадлежишь мне.
Оно вновь показало некоторые ещё целые зубы, сгнивавшие как будто с каждой секундой все сильнее, прежде чем Гостья оказалась в абсолютно белом пространстве.
После пробуждения Она долго не могла ещё подняться с кровати. Осознание, что больше нет той страны, Её страны, придавило тяжёлым грузом. Ей больше некуда возвращаться по ночам. Её воздушный замок был развеян, сад вокруг него зачах, а другие обитатели либо погибли, либо уже не были теми, кем были раньше. И Она тоже уже не была званной Гостьей, а нарушительницей вечного покоя в царстве мертвых желаний.
«Что я здесь забыла? Здесь, в этой хищной пустоте, где нет ни души? Куда теперь мне податься? Кто я?» — чувство вины и необъятный страх перед множеством глобальных вопросов без ответов захватили разум. К глазам подступали слезы: тяжело было даже для самой себя перечислить все, что же именно в этот миг она потеряла навеки и что именно вызывает больше всего скорби из того списка, тем не менее тело само подсказывало масштаб потери: «Частичка твоей души умерла и никогда не воскреснет».
В утренней дымке мерещился хищный оскал того существа из сна:
«Твои действия?»
Однако вдруг какая-то мысль, яркая, как блесна, сверкнула в Её голове, и, вот, Она уже берет ручку и записывает в упрямом отчаянии строчки из вспомнившейся песни, эпиграф к новой записи в Её дневнике:
«Я так сильно люблю жизнь.
Я в предсмертии это заметил.
И как я сильно могу любить.
Но еду к тебе не за этим…»
* Schokk — Такси
март 2021
Туманный омут
Знакомо ли чувство, когда ты камнем тонешь, каждую секунду спускаясь все ниже и ниже?
Сначала ты, конечно же, с веселым гиканьем прыгаешь в воду с желанием нарушить эту вечно спокойную гладь, но затем с ужасом не обнаруживаешь под собой дна. Ты не в силах и пальцем пошевелить, а тёмная пропасть затягивает тебя. И чем ниже ты опускаешься, тем отчётливее язвительный шепот:
«Вот, докатилась!»
«Она ничего не сможет!»
«Как мне жаль тебя!»
«Ну не растраивайся!»
В какой-то момент, закрывая ладонями уши, сворачиваешься калачиком, крутишь головой.
«Нет, вы меня совсем не знаете! Я не такая!»
Внезапно все смолкает, а спины касается что-то холодное и скользкое. Преодолевая себя, ты тянешь руку к свету, который слабеет с каждой секундой, однако затем опускаешь. Переворачиваясь на спину, плывешь вниз и потом замираешь в изумлении.
Внизу дремлет нечто удивительной красоты, продолговатое тело которого, покрытое сине-белой переливающейся в темноте чешуей, чуть покачивалось в воде. Точеная мордочка увенчана парой длинных рогов. Белоснежная грива, расползавшаяся по спине, едва шевелится, будто невидимая рука гладит шерстку. Существо дремлет, прикрыв огромные глаза тяжелыми веками, и тоже тихо уходит на дно.
«Выглядишь так безмятежно, тем не менее именно тебя я и увижу последним», — думаешь про себя, мягко дотрагиваясь до мордочки змея. Он, видно, почувствовав, просыпается. В пронзительных янтарно-карих глазах тускло отражается твое лицо с грустной улыбкой. Губы шепчут имя, которое глухим отзвуком пропадает. Ты понимаешь, что это был последний воздух в легких.
Вдруг что-то начинает настойчиво вытягивать тебя из глубины. Ты все ближе и ближе к поверхности… И вот, с брызгами ты прорываешь толщу воды, в которую погрузилась раньше. Снова ты слышишь привычные звуки: крик чаек, шелест листвы, свист ветра в ушах… Все кажется таким родным, что слезы сами наворачиваются на глаза.
Оглянувшись, ты замечаешь дракона, бережно державшего все это время в лапах. Проницательный взгляд, направленный на тебя, отдает какой-то теплотой. За спиной у существа возвышаются два опаленных когда-то в огне крыла.
— Спасибо тебе! — прозвенел девичий голосок.
2019 год
Anahata: Peter
«Ты дал мне жизнь, но счастья не дал…»
Она вошла в удивительное пространство, (более подходящего слова для описания подобрать сложно): мрачная огромная комната, фактически не имевшая границ. Ни стен, ни дверей, ни потолка. Даже без пола. Единственным источником света была сероватая дыма, клубившаяся в великолепной арке из белого мрамора, точно некто развел костер, пройдя множество ступеней. Там, на одной из них, свернулось в полудреме массивное существо с переливчатой иссиня-черной чешуёй. У самой змеиной морды, на длинной шее блестели отметины от сорванного колючего ошейника.
Около них витали, вращаясь, как планеты в Солнечной системе, маленькие обсидиановые и золотистые частички, что-то вроде пыли. Можно было подумать, что разбили песочные часы. Здесь было тяжело дышать; все теснило, сковывало.
Змей, беспокойно шевельнувшись, открыл мутные, несколько подслеповатые глаза, очевидно, он учуял непрошеную гостью, так как, расправив крылья, устремился к ней. Чудовище кровожадно клацнуло острыми, как бритва, клыками и обернулось кольцом вокруг оцепеневшей от ужаса жертвы. Оно заговорило первым. Голос низким рокотом разносился, казалось, повсюду:
– Зачем зашла? В пустоте нет жизни, человечишка. Кто сказал, что тебе тут будут рады? Не научили стучаться прежде? Да-да, слежу за тобой, – послышался странный звук, схожий с лязгом железных цепей: хриплый смех, безумный, чуть ли не мефистофельский.
– Вижу каждую твою оплошность, хочешь, покажу? Питаюсь твоей злобой, хочешь, покажу? – дракон поднес увенчанную изогнутыми рогами морду совсем близко к носу девушки и открыл пасть, из которой распространился тяжелый смрад. Останки его предыдущей пищи уже подгнивали, трупный запах стал особенно силен.
Конец. Никого. Ничто. Вакуум. Небытие.
Было беспросветно темно, когда неожиданно прорезалась внезапная мысль, сдавленным голосочком прозвеневшая в ушах:
«Неужели я умру так бессмысленно?»
Тьма приняла в ядовитые объятья очередное бесформенное тело. Смерть, неторопливо осматривая, захватывала его постепенно все больше и больше, вытесняя отсюда жизнь, а она же настойчиво боролась за каждый вдох. Хотя цветные сны, такие приторные, но отчасти желанные, манили преступить черту и остаться в подлунном мире. Беспрепятственно впустить могильный хлад и оставить надежду.
На желтоватый холм взбежала девочка в белоснежной панамке с двумя тонкими темно-каштановыми косичками. Она довольно обнажила те немногочисленные зубы, что у нее уже были: в неглубокой песочной яме все предметы лежали по-прежнему, нетронутые. Экран древнейшего телевизора, перед которым на игрушечном диванчике расположилась кукла, три пластиковые бутылки, вкопанные в землю для имитации плиты и холодильника, возвышавшаяся над этой нишей микроволновка без проводов, слишком уж габаритная для такого жилища… Словом, восторг переполнял сердце ребенка, вернувшегося в невредимый укромный уголок.
Здесь можно побыть наедине с молчаливой пластиковой подругой под веселую болтовню воробьев. Здесь можно стать невидимой для остальных. Здесь слышен только меланхоличный шелест листвы, скрипучее покачивание сосен, трепет душистых трав. Здесь, несмотря на искусственные рвы, все гармонично, едино. Безопасно. Изредка теплый ветер ласково треплет выбившиеся пряди прикосновением старшего брата. С высокого неба на мелкие радости крохотного человечка наблюдали важно распушившиеся крупными птицами облака.
С телевизора упорхнула белая капустница. Девочка заметила бабочку, но не стала ее ловить.
«Они умирают, когда ты их трогаешь голыми руками», – вспомнилось давнее наставление бабушки. – «Пускай летит и радуется жизни. Вот тебе разве не радостно за нее?»
Капустница поднялась еще выше над холмом, однако, вопреки ожиданиям, направилась в деревню.
«Тебя же поймают! Что ты делаешь?» – со страхом подумалось девочке.
И тут она остолбенела от изумления. К бабушкиной калитке подошел мужчина. Издалека было не разглядеть его лица, но он в целом показался ей смутно знакомым. Спотыкаясь, она быстро побежала вниз по тропинке. Тем не менее, что-то постоянно затрудняло путь. То приставучий репейник зацепится за юбку: «Ты обижаешь Витю». То ветка березы с силой хлыстнет по щеке: «Он непутевый! Как тогда, так и сейчас». То коварно подставит корень столетний дуб: «Живет у матери. Не работает. Пьет. Пустой!» Нередко доносился неприятный монотонный гул: «Бросил тебя и мать».
Преодолела тот деревянный болотного цвета забор, отделявший лес на холме от садов, уже молодая крепкая девушка. Косички расплелись, выгорели, истончились. Черты заострились, вытянулись. Затаилось в ней что-то печальное, иногда читавшееся в пристальном взгляде. Она скривилась, выдавив почти немую фразу: – Где ты?
Однако мужчина ничуть не сдвинулся с того места, где был, даже повернулся к девушке. Даже ухмыльнулся узкими губами, что обратило на миг внимание на аккуратную бородку чуть ниже них. Он ничуть не изменился, разве что стал немного более уставшим. Черные джинсы, футболка с черепом, потрепанная кожанка – он будто бы родился в этом образе. Темные кудри стали короче, из-за чего труднее было скрыть новые залысины. Из-под широких густых бровей с иронией взирали глаза цвета шоколада. Такой же формы, такого же оттенка и разреза, что и у девушки. Неожиданно раздался противный окрик:
– Андрей, ну пошли же дальше!
Сбоку от мужчины появляется полноватая рыжая женщина. Яркая куртка и толстовка, расстегнутые, облегали ее фигуру так небрежно, что дама производила впечатление многослойной капусты. Обилие косметики стирало все возрастные морщины и все равно не в силах уже были замаскировать признаки старения и отсутствия вкуса. На круглой сальной физиономии загорелась фальшивая жабья улыбка из заостренных зубок, столь же дешевая, сколь у торгашей на рынке. Серые рыбьи глаза глядели из-под прямоугольных очков тупо и неподвижно.
У мужчины в левой руке оказалась синяя банка «Балтики». Он пошатнулся едва толстая особа, цепко ухватив того под другую руку, дернула своего спутника и повела за собой, точно неразумное дитя. Без лишних слов. Без малейших объяснений. Без возможности поговорить.
Девушка чувствовала, как горячими волнами накатывала обида, закипала ярость, вздыхало разочарование. Словно дикие звери разрывали кривыми когтями грудную клетку, выгрызали внутренности, терзая замершее от шока сердце.
Из тени едко кто-то заметил:
– Чего же ты ожидала?
Тогда-то и упало тяжелым грузом осознание. Смотря вслед за удаляющимися силуэтами, она с комом в горле начинала понимать то, что отрицала до настоящей встречи.
«Он меня не хотел».
Нет способа решить данный вопрос. Ничто нельзя изменить. Это факт. Он никогда не полюбит дочь, которую предпочел бы видеть мертвой. Все стало в тот момент бесчеловечно логичным, но больным и неправильным. Механизмы этого свихнувшегося мира по-прежнему продолжали крутиться. Ржавые шестеренки вот-вот переработают очередную дефектную деталь. А что с нее взять? Либо будет правильной, стандартной, нормальной, либо сломается – и на выброс. Третьего никак не дано лишним.
И тут девушка помчалась за сладкой парочкой, выбила банку, с размаху бросив ту оземь:
– Как же я тебя ненавижу! – громко крикнула дочь отцу в лицо, едва ли не срываясь на душераздирающий вопль.
Истерика застряла в груди, как мокрота во время болезни. От непрерывного кашля, призванного как бы исторгнуть противоречивые чувства, все плыло перед глазами. Затряслись как будто от озноба руки, челюсть, подкосились ноги. Она вызывающе рассмеялась, гордо вздернув нос. Создавалось ощущение, что с минуты на минуту хлынут потоком слезы, но те точно разом высохли.
– Ты создала меня сама, – с укором зашипел ослепленный дракон.
«Безумцы! Не могли понять, Что легче плакать, чем страдать Без всяких признаков страданья».
М.Ю. Лермонтов «Эпитафия»
______________________
Прим. автора
*Anahata (санскрит) – четвертая чакра по индуизму. Находится в сердце, отвечает за соединение человека с окружающим миром. При нормальной работе анахаты ничто не препятствует человеку любить, испытывать восторг, сострадание, ощущать гармонию.
**Peter (лат.) – отец.
июль 2022 года
Там, где всегда тепло
Бывают в жизни такие ситуации, когда эмоции так переполняют тебя, что просто не знаешь не то, что бы рассказать о причине их появления подробно и по порядку, а какое хотя бы слово произнести, чтоб начать как-то распутывать этот спутанный клубок из мыслей, воспоминаний и ощущений. Данные события как раз можно было бы охарактеризовать предыдущим предложением.
***
Серые глаза. Они будут еще очень долго мне являться во снах. Как говориться, глаза — зеркало души. Однако именно его душу я никогда не могла прочитать. И она вся состояла словно из стекла, стоило мне попытаться постичь ее глубину. Ее обладатель, когда я оставалась с ним один на один, первое время даже казалось, глядел даже не на меня, а куда-то мимо. Но стоило появиться в компании еще кому-нибудь, в светлых глазах что-то мелькало, будто бы в еще недостроенном доме ночью кто-то пытался наладить вдруг выключившийся свет. Пусть это и замечала уже в первые дни знакомства, не особо об этом задумывалась. Меня притягивала эта недосягаемость, но и пугала. Всякий раз, оставаясь с ним наедине, я пыталась смотреть тоже на что-то другое: на экран монитора, на его серые штаны, на слегка вьющуюся прядь волос на его макушке, на едва видные на руках вены… Что угодно, только бы не заглядывать в нечто столь ужасно манящее.
Поэтому по утрам за завтраком я кротко отвечала по делу, заикаясь и заливаясь краской, обычно предпочитая книгу общению. Днем же можно было выдохнуть с облегчением: к нему вечно кто-то захаживал из его друзей, а чаще всего все его близкие товарищи. Вместе с гостями хозяин играл в компьютерные или в настольные игры, вел какие-то долгие праздные беседы, не имело значения – движение вокруг отвлекало ненадолго от того, что незаметно менялось внутри меня. Все тогда были в каком-то бесконечном умиротворении, если не в эйфории. И я в том числе проникалась уютной атмосферой.
Вне тех стен настигала постоянная тоска по тому необъяснимому чувству, что зародилось тогда во мне. Тому, что заставляло меня каждый раз со смущением вспоминать момент, когда мне практически удалось приблизиться к разгадке тайны серебрившихся глаз. Однажды наедине, сидя друг напротив друга, мы случайно встретились взглядами. Он, остававшийся в тени комнаты, расслабленно откинулся в кресле, чуть вытянув ноги вперед, в мою сторону, и сцепив ладони в замок у живота. Я, как обычно прижав к себе колени и слегка заваливаясь на подушку, сидела на диване.
Тут он вдруг вытянулся в струну и вдруг застыл, как изваяние. А я, очнувшись от утреннего сонного состояния, иногда настигавшего меня в самые неожиданные моменты, тоже немного выпрямилась и приподняла голову, несколько ее задрав, чтобы понять, что за эмоция спрятана была в теле этого человека. Зрачки, окруженные даже слегка где-то голубоватого цвета радужкой, были неподвижны. Он смотрел так пристально и внимательно, как крупная птица, изучающая какую-то мелкую зверюшку. И мне не оставалось ничего, кроме как не сопротивляться. Но я не боялась, а наоборот, обомлела – ощутила, словно меня накрывают невидимым теплым пуховым одеялом от опасностей этого мира и ласково гладят по голове со словами: «Не переживай, что я сильнее, я не причиню тебе вреда. Я защищу тебя».
Мне впервые захотелось в тот миг, чтобы время остановилось и чтобы он…сделал что-то еще. Не знала, что, но я была уверена, что он точно что-то хотел тогда сказать или сделать. И как бы банально, пошло бы, ни звучало, я утонула в ясности тех глаз, зачаровавших меня тогда, и, даже не осознавая этих новых фактов, была не против испытать снова и снова новое чувство тепла, которое он мне подарил лишь своим присутствием здесь, да и существованием в общем!.. Лишь бы снова быть рядом, как можно дольше, и лишь бы снова быть под его чутким присмотром.
Я не понимала, что со мной происходит. Мое одиночество было мне привычно, но уже в тягость, мне хотелось вернуть спокойствие, которое тогда стало отождествляться с его образом в моих снах и воспоминаниях.
Одним зимним вечером решилась позвонить. Я была очень рада, прыгала, как умалишенная, прежде всего, так как услышала его голос, а потом от того, что он предложил приехать.
Падал снег. В машине с любопытством смотрела на проносившиеся дома, людей, поля, автомобили. По радио крутят песни группы «Сплин». Километр за километром…
Счастье переполнило меня, когда увидела всех. До слез. До нервного смеха. До полета и выше облаков!.. До тех звезд, что видела с ним шесть месяцев назад. Теперь мы больше общалась, правда, потому что перестала опасаться его. Теперь почти каждый день катались на "ватрушке" с . Забавно, мне было тепло, даже когда он потирал руки от холода. Однако, вечером, когда мы расходились по комнатам, тепло пропадало на минуту, стояло мне услышать звук пришедшего ему сообщения на телефон. Потому что я знала, кто это пишет. Я случайно узнала, что одна из его друзей была на самом деле его девушкой. В конце лета они только познакомились и только начали общаться.
«Как я могла быть настолько слепой?!»
В эти моменты я улыбалась, потому что слышала тихий смешок из соседней комнаты, однако вместе с тем на душе становилось вдруг плохо. Очень хотелось отчего-то плакать.
Домой совсем не хотелось, но и оставаться здесь дольше я не имела права, как я тогда решила для себя. Почему? самой бы вспомнить. Месяцы бесцельно пролетали оторванными листьями в календаре, один за другим, а мои мысли все тяжелели. К середине января почти погрузилась в собственные мысли, спрятав их от любопытных под маской шутницы, в конце февраля стала совершенно равнодушна ко всем происходящим событиям. К марту уже считала дни до следующей поездки. Не смотря на легкие покалывания в груди, считала себя счастливой.
Все следующее лето тоже было проведено с ним. Теперь я меньше думала о себе, а почему-то очень боялась разрушить как-то его отношения с девушкой. Их никак нельзя было назвать прочными. Я это чувствовала с самого начала, но не хотелось «бороться» за его внимание, ее «превзойти», кого-то с кем-то разлучать. Не потому что не хотела быть с ним, а потому что осознавала, насколько ему будет больно. Я всегда держала в голове, что он человек. Что мои действия имеют последствия.
Так что никому так и не сказала ни слова о своих чувствах. И весело обсуждала с ними все темы подряд, даже наивную ее мечту об их свадьбе... Я знала, что этого не случится.
Помню, на следующий день мы всей той компанией ребят, их общих друзей, отправились еще купаться на озеро. Я пыталась себя не сравнивать с его девушкой. Мне от кого только (и часто) за внешний вид "прилетало", я искренне себя считала непривлекательной, потому что она астенического телосложения, а я - нет. Потому что она была без растяжек на коже, а я росла быстро, поэтому по бокам бедра были "потрескавшимися" на белые, гнусные "стрелки".
Помню, что иногда мы вдвоем провожали его девушку…
«Из-за меня ли случится их расставание или нет, я защищу его от бед, как он защищает меня! Даже если нам никогда не быть парой. Даже если я всегда буду просто подругой».
Жадно цеплялась за воспоминания о минутах проведенных наедине с ним. Храню до сих пор в памяти один дождливый день, когда вода будто стала того же изумительного огненно-оранжевого цвета, что и небо. Мне хотелось в ту секунду его обнять, прижавшись крепко-крепко, подарив немного огонька, который зажегся внутри, и сказать те самые важные слова. Но я этого не сделала, боясь потревожить спокойствие дорогого мне человека. Дорогого и незаменимого.
И только в августе все же я предпочла не приезжать. Я нечаянно подслушала один разговор, после которого не могла долго прийти в себя. В разговоре с девушкой он как-то отозвался обо мне как о некой помехе, и тогда я поняла, что мне не стоило, возможно, так часто наведываться к ним, не стоило маячить перед ними, когда у меня есть уже какое-то особенное отношение к нему, которое я так упорно отрицала раньше.
Когда вернулась домой, в свой город, то было жарко, как в аду, тем не менее, я замерзала. Сидя в по-настоящему моей комнате, я либо безучастно смотрела в потолок, либо, подождав, пока я не останусь в квартире одна, рыдала. Ничто меня не радовало, ничто не огорчало, ничто не интересовало. Ничего не было кроме меня и пустоты.
"Зачем мне все это нужно?!"
***
Прошел год. Зимой опять приехала к нему, но пробыла там очень не долго. Его девушка стала меня раздражать, а я ее. Недавно, он позвонил мне. Мы поговорили чуть-чуть. Я спросила о его делах. На что он ответил:
«Ничего такого из гигантских новостей нет кроме того, что дед, я слышал, руку сломал, ну, и… еще я с *** расстался, вот…»
Подробностей мне так и не раскрыли, но что-то было действительно непростое и я это поняла уже по первым словам. Я не стала докапываться.
Предложил приехать. Я не отказалась, хотя думала около двух дней стоит ли. Тон, с каким он произнес ту фразу, мне не понравился.
Больше всего на свете мне было страшно, что моя глупая влюбленность подлила масла в огонь. Что то, чего я пыталась утопить, всплыло на поверхность. Что я все же оказалась виноватой в произошедшем и я все это время поступала подло и бесчестно.
От того мне было противно потом слышать предположения от новых знакомых, годы спустя, что я хотела дождаться окончания их отношений и попытаться навязать себя. Я знала, что он меня не выбрал, даже если бы на свете осталась бы только я. Всегда знала, что нам не быть больше, чем просто друзьями. Мне до последнего хотелось остаться в его кругу. Даже если он не такой близкий, как хотелось в самый голубых мечтах.
…И вот я поднимаюсь наверх. К нему. Колени дрожат, ком в горле мешает произнести слово. Опять.
— П-привет!
Снова я стою перед ним. Вижу эти серые глаза. Вроде бы он весел и беззаботен — смеется и шутит постоянно. Улыбается.
Меня не проведешь.
Как только мы остаемся вдвоем, улыбка немного меркнет. Не пропадает, нет, но теряет часть своей натуральности.
«Видно, она и до ухода его родни была чуть искусственной» — догадываюсь я и боюсь смотреть ему в глаза. Та же печаль и отчаяние.
— Привет.
***
Все следующие дни я пыталась его развеселить, однако рассмешить его искренне, по-настоящему, я смогла лишь раза два не больше. Моя милая пустота выросла. И словно не она стала частью меня, а я всегда была частью ее. Одним сплошным пустым местом.
Я не выдержала. Уехала.
«Не понимаю тебя. Видимо никогда не понимала. И никогда тебя не пойму…»
И вот я сижу в своем кресле с закрытыми глазами, дослушиваю «Burito — Пока город спит», единственно что осталась мне на память после прощания с ним, (он по ночам, думая, что я не слышу, включал очень тихо эту песню, после какого-нибудь грустного рэпа).
Вроде бы ничего не произошло. Ничего глобального - просто на фоне одних развалившихся подростковых отношений, развалились другие, а будто мир перестроен. Будто вытащили из стены вытащили пару кирпичей по самоуверенности, а расшатали и чуть не обрушили несущую стену рассудка уже по глупости.
Я не могу ему ничем помочь. И себе тоже. А всего лишь искала место, где мне всегда будет тепло.
И когда умолк голос в наушниках, когда в квартире стало очень тихо, мне открылась мысль, которую я еще долго отвергала.
"Всегда" бывает только пока город спит. Когда же он проснется, мое согревающее, мое сокровенное, станет памятью, небылью.
Ничего изменить нельзя! Ничего. Изменить. Нель-зя.
Лето 2017г., ред. 2025 г.
Биография
Меня зовут Таисия, и я хотела вам просто рассказать, что у меня все отлично! Сегодня я проснулась, и никуда не спеша, уснула обратно. Представляете, я сплю целых десять часов, а иногда даже и двенадцать. Все бы ничего, главное — здоровье. Поэтому и день начинается где-то в одиннадцать утра. Наверное, в детстве даже не настолько долго был такой период, когда меня еще не отдали в садик, и я могла просто оставаться круглосуточно дома.
Бабушка, помню, рано утром меня одевала и катила на санках в потемках, мало чем отличающихся от вечерних, в трескучий мороз. Мгновенно краснели щеки и немели пальцы. Как грустно было расставаться с ней, когда мы добирались до комнаты моей группы. Хотелось бы с ней так и ехать вдаль, к рассвету. И чтобы не было вокруг никого, кроме нас двоих.
Первые пять лет жизни я больше помню именно мою бабушку. Она очень милая миниатюрная женщина с большими выразительными глазами и тонкими темными бровями, по положению которых я замечала ее перемены настроения. Она выглядела всегда аккуратно и уместно. Белый шерстяной берет ее делал особенной. Правда, руки у нее были жесткими, несколько узловатыми, шершавыми, как и ее любимый головной убор.
Жаль, мы не созванивались давно.
Работа, должно быть, работа. Даже на пенсии она все так же помогает людям. Хорошая медсестра — стиль жизни, не профессия. Она очень крепкий, устойчивый человек, уверена, у нее куча своих забот. Я боюсь ее отвлечь от чего-то важного. Да и мама не советует, говорит, что к старости она стала чаще экономить на мелочах и «тащит» какие-то вещи с улицы в квартиру. Я уверена, что это не так и что у нее так же отлично, как и у нас в семье.
Да, еще до моих двадцати лет появился молодой человек, с которым живу в радости и сейчас. Статный, в прямоугольных очках с элегантной оправой, политолог — одно движение черного гребня, укладывающее прямые пепельные волосы, и точь-в-точь молодой Лимонов. Только мой скорее государственник снаружи, хотя и внутри бунтарь. Всегда в движении, он учил меня ощущать недостающее счастье в моменте. Мы много путешествовали, а недавно даже были в Санкт-Петербурге, в обнимку плывя по каналам мимо нарядных домов.
Мой парень очень заботливый. Серо-голубые глаза смотрят очень часто с кошачьей мягкостью. И движения его всегда аккуратные и плавные. Все так здорово, отлично! Мне так повезло его встретить!
Частенько в голове крутиться одна цитата из «Братьев Карамазовых» из монолога Дмитрия на допросе:
«Господа, ведь она царица, царица души моей! Вы слышали ее крик? <…> А что я ей дам? Я нищий голяк, неуклюжая, позорная тварь!»
Действительно, не очень, наверное, хороший человек проживает в этой уютной квартирке. Не отвечаю еще и вовремя на редкие сообщения друзей. Да кому надо знать, как у меня дела, если у меня все отлично? Сплю много, отдыхаю, почти даже не двигаюсь, ем только по часам — голод не мучает. Сладости, правда, уже становятся для меня на один вкус. Но я, пожалуй, их просто переедаю: муж, так сказать, сладкоежка.
Не замечаю, как течет время. Жизнь на паузе: ни работы, ни учебы… Все спешат куда-то, а меня оставили дома, ждать бабушку с работы. И я послушно ее жду поглядывая одни и те же фильмы, которые я смотрела, задвигая скуку. И теперь снова Фродо дошел до Ородруина, бросил кольцо и уплыл, а для меня уже на кухне стынут воздушные золотистые сырники со сметаной к чаю да макароны по-флотски.
Какой я «взрослый» человек? Живу только без родителей, в области, далекой-далекой от родной. Я ни с чем не справилась. Мечтала быть с мужем могущественной дамой в политике, вести совместную деятельность, прикрывать друг друга в том мире, живущем издревле по волчьим законам. Или быть синхронистом, поставить на колени людей, которые мне твердили идти в педвуз, потому что я женщина. А что я в итоге? Раздобревшая домохозяйка, онлайн-репетитор французского языка, минимальная ставка, пара детишек.
Но все отлично, мне намного даже и легче без дополнительного осуждения другой семьи. Неплохой же расклад?
Родители отказались помогать и финансово, и морально после того, как врач мне поставила диагноз и назначила лечение на полгода. Они мне перестали звонить и писать, когда я устала от мамы и простилась с ней надолго. «Авось быстрее приползет», — так они думают, как мне сами передавали. Мне и вспоминать это все тяжело, память постепенно из меня вытекает, подобно желтку из разбитого яйца. Мама плакала на публику, доказывая, что она оскорблена и несчастна, что скучала по мне, но я тоже ревела ежедневно и чаще сейчас в одиночестве. Я тоже не могу понять, как люди всю жизнь твердившие мне про единство и взаимовыручку, про любовь, в конце-то концов, так просто и так нелепо забыли дочь. Просто решили наказать за то, что я потерпела крах, проигнорировав мои реальные проблемы со здоровьем.
Я ощущаю себя как ночью, перед сном, в зале нашей старой квартиры. Выйти страшнее, чем высунуться из-под длинного одеяла и взглянуть в коридор. Жутким чудищем там всегда возвышается во мраке полутораметровая тумбочка с бордовым дисковым телефоном и двумя горящими огнями счетчика чуть выше. Я не могла развидеть этого монстра, из-за него я старалась не смотреть даже на него, слушать низкий голос бабушки и никогда не поворачиваться даже в ту сторону.
«Не смотреть, главное только не смотреть, он тебя убьет или ее!!! Но он все больше приближается и приближается к нам, когда замечает мое внимание, лучше не спускать глаз с двери бы только!!!»
Он для меня был чем-то вроде плачущего ангела и балрога в одной бестии.
Однако тогда был хоть кто-то еще, кроме меня, а до утра точно было мало времени, а сейчас? Когда смерть меня отпустит? Когда-то давно мне казалась, что она к моей глубокой старости придет, как риэлтор, важно постучав дверь и затем сев в роскошное кресло. И непременно будет у нее пара серо-голубых глаз. Ах, как же все прозаично на деле! У смерти нет серо-голубых глаз, что за глупые фантазии: воссоединиться с чем-то светлым из моей жизни хотя бы там. Там будет только ничто и никто. Никто тебе уже не скажет, что «гроза — это не страшно» в этот мрачный октябрьский день, с «круглосуточным» дождем и жутким ледяным ветром, Тая. Никто не предложит тебе партию в шахматы с той самой доской и фигурами, приговаривая, что на этот раз точно победа не за тобой. Никто не вытащит тебя из бездны, в которую ты летишь.
Да и зачем, рассказывать про ломоту и тяжесть в теле, про боли в грудной клетке и голове, про заторможенность и трудности с речью? про затяжную скорбь, про нелюбовь к изменениям в теле, про отеки, про тревожные сны и иногда их отсутствие? Зачем объяснять другим людям, разницу между одними препаратами и другими, если поймут только некоторые медики, если тебя будут бояться практически все? Да кто поверит, если даже папа доказывал врачу, что Тая не в себе, намекая, что беспомощная и больная на голову? Зачем рассказывать про развал семьи, которая меня восемнадцать лет держала в ежовых рукавицах?
Что мне делать?
Говорить, что мне жаль? Кто же поверит моим воспоминаниям про крики и удары по спине и ногам? Да разве могло произойти что-то подобное в такой образцовой ячейке общества!
Да и были ли эти воспоминания? Была ли вся моя жалкая и ничтожная жизнь не ложью? Осталось ли хоть что-то в ней настоящее? Хоть что-то, в чем я могу не сомневаться и что я точно о себе знаю? Не является ли все это - одним большим и несуразным сном перед пробуждением?
А если это фантомная боль? зачем рассуждать про нее, если она у меня относительно безопасная для социума? Зачем рассказывать о том, что, возможно, неправда? Что всего лишь в моей голове и что я себе сама придумала? Зачем кому-то что-то говорить, если у меня все отлично?
Я оглянулась со слезами на нож, такой спасительный будто бы.
В дверь постучали.
«Кто там?»
октябрь 2023 года
Спасибо за чтение
Вернуться к книге