Ложные копии

Глава 1. Слишком ровно

Хозяйка поставила у дивана белую шайбу с оранжевым огоньком и отступила на шаг, как отступают от только что наряженной ёлки.

— Это помощник для тебя, пока я на работе, — сказала она Флиске.

На коробке было написано: «Мега-чат для кошек. Наконец-то вы услышите друг друга». Рабочий Мега-чат сочинял за хозяйку половину писем и все поздравления к праздникам, так что версии для кошек она заранее доверяла. Флиска с подозрением смотрела на шайбу с подоконника.

— Привет! Меня зовут Мега-чат для кошек. Давайте познакомимся, — сказала шайба первой.

Флиска спрыгнула на ковёр. Подошла, понюхала оранжевый огонёк, села напротив и посмотрела на него одним глазом. Для такого знакомства одного глаза было достаточно.

— Она спрашивает: «Это вместо тебя?» — перевела шайба.

Хозяйка засмеялась и опустилась на ковёр рядом.

— Что ты. Это чтобы мы с тобой наконец разговаривали.

— Она говорит: «Ты гладишь меня, когда грустно тебе, а не мне», — продолжила шайба.

Хозяйка открыла рот и закрыла. Смех получился короче прежнего.

— Она спрашивает: «А почему тебе всегда скучно с кодом, который не компилируется, а мне — нескучно с тобой?»

Вот тут смеяться расхотелось совсем. Про код была правда. Про «нескучно» — тоже, и от этой второй правды у хозяйки защипало где-то за очками.

Хозяйка потянулась вперёд — к шайбе, к кнопкам, к настройкам. Сохранить этот разговор. Повторить вечером. Показать девочкам на работе.

— Объект «Флиска» выражает готовность к интеракции категории comfort, — торжественно добавила шайба.

Пальцы замерли над кнопками. Вот так Флиска не разговаривала даже через переводчика. Так разговаривала инструкция к стиральной машине.

Флиска встала. Аккуратно, как через лужу, перешагнула датчик, вспрыгнула на подоконник и ушла по карнизу в сторону соседнего окна.

— Флиска! — сказала хозяйка.

— Диалог сохранён, — сказала шайба.

Через одно окно от хозяйкиного, за тем же карнизом, Юра сидел над тетрадью по математике. Три примера он уже победил, четвёртый держал оборону. Юра как раз выводил в нём цифру, когда по карнизу простучали лапы, и в окно вплыл знакомый кудрявый силуэт.

Флиска вошла в комнату как к себе домой — потому что примерно так и было. Обошла стул, тронула носом угол тетради, забралась на кровать и свернулась клубком.

— Опять сбежала? — спросил Юра.

Флиска зевнула во всю пасть и уложила хвост поверх носа. Разговор был окончен, толком не начавшись.

Юра давно выучил этот знак. Он означал: у хозяйки опять что-то новое, оно светится, жужжит или разговаривает, и пересидеть его удобнее здесь.

Он отложил карандаш. Математика подождёт — она умела ждать лучше всех в мире. Он присел на край кровати и положил ладонь на кудрявую спину, тёплую, в мягких завитках.

Комната качнулась. Клетки тетради растянулись в светящиеся дорожки, потолок ушёл вверх и рассыпался бегущими точками. Их утянуло.

Кодландия встретила их порядком.

Юра стоял на каменной площадке у спуска к потокам и не верил глазам. Башни поднимались ровными рядами и мерцали окошками. По прозрачным трубам катились шарики данных — ровно, друг за другом, как горошины по жёлобу. Указатели на развилках показывали каждый в свою сторону, и ни одна стрелка не спорила с соседней. Мост через ближайший поток лежал прямой, светлый, с одинаковыми перилами.

— Ну надо же, — сказал Юра. — Само починилось.

В прошлые разы Кодландия встречала их иначе. Что-нибудь обязательно висело, мигало красным, скрипело или падало прямо перед ними, словно нарочно ждало зрителей. Юра привык входить сюда, как входят в комнату младшего брата: заранее зная, что придётся что-то поднимать.

А сейчас поднимать было нечего.

И это было приятно. Юра честно себе признался: он рад. Не надо никуда бежать, ничего держать, никого вытаскивать из трубы. Можно просто идти, как по парку, и показывать Флиске: смотри, тут раньше всё сыпалось, а теперь стоит. Работает. Даже блестит.

Они спустились к потоку. Дорожка была выметена до блеска. Воздух стоял какой-то отглаженный, как рубашка на первое сентября. По пути попалась старая развилка, где поток разбегался на три рукава — Юра помнил её шумной, тут вечно что-то мигало и требовало выбрать направление. Теперь над рукавами висели три одинаковые аккуратные стрелки, ровные, как близнецы. Красиво. Юра поймал себя на том, что оглядывается, и решил, что просто отвык от порядка.

У моста на указателе спокойно светилось: «Главный поток. Маршрут доступен».

— Смотри, — сказал Юра. — Вот бы всегда так.

Флиска не ответила. Она стояла у моста и водила лапой по каменному краю. Провела, подержала подушечки на камне, провела ещё, медленнее. Коготь тихо щёлкнул и поехал, ни за что не зацепившись.

— Что там? — спросил Юра.

— Гладко, — сказала Флиска.

— Ну и хорошо, что гладко. Гладко — значит, работает.

— Слишком гладко, Юр.

Флиска перевела взгляд с моста на Юру. Взгляд сообщал, что в его последней фразе есть ошибка, но искать её Юре придётся самому.

Юра подошёл и потрогал край моста. Камень ехал под пальцами, как стекло. Ни щербинки, ни песчинки, ни того мелкого шершавого, по которому палец узнаёт настоящую вещь. Как будто мост нарисовали в программе и распечатали.

— Может, отшлифовали, — сказал Юра. — Ремонт был.

Флиска села спиной к указателю и принялась вылизывать лапу с таким видом, будто мост её больше не касался.

Юра пожал плечами и пошёл вперёд. На середине моста он остановился.

Чего-то не хватало. Юра постоял, послушал. Потоки шелестели, шарики данных пощёлкивали по трубам, где-то далеко вежливо гудела башня. Всё звучало правильно. И всё-таки в этом правильном звуке была дырка, как в песне, из которой убрали барабан.

В Кодландии всегда, даже в самые спокойные дни, на дне всех звуков жил тонкий гул. Как холодильник на кухне: замечаешь его только тогда, когда он замолкает. Это гудел где-то по своим делам Баг. Гул означал возню, поломки, перекошенные таблички, погони и испорченные планы. Но ещё он означал, что мир живой и работает, пусть и криво.

Сейчас гула не было. Совсем.

— Флиска, — тихо сказал Юра. — Послушай.

Флиска подняла голову от лапы. Уши развернулись вперёд, повернулись в стороны, замерли.

— Не слышу, — сказала она.

— Вот именно.

У деда, когда холодильник замолкал, дед тишине не радовался. Он вздыхал и лез за инструментами, потому что «если он не гудит — значит, сломался совсем». Юра стоял на гладком мосту посреди ровной, правильной, починенной Кодландии и чувствовал, как это правило медленно поворачивается к нему самой неприятной стороной.

Баг не гудел. Баг не возился. Бага просто нигде не было — а вместе с ним из Кодландии пропал звук, с которым мир бывает живым.

— Надо найти, куда он делся, — сказал Юра. — И почему.

Флиска поднялась, потянулась и пошла по мосту первой, ставя лапы так осторожно, будто гладкий камень ещё не заслужил доверия.

Юра шагнул следом. Мост под ногами даже не скрипнул.

И почему-то Юре это не понравилось.

Глава 2. Восемьдесят процентов довольны

Пропавший гул Юра пошёл искать там, где Кодландия раньше скрипела, мигала и всё время требовала оглянуться.

За Главным Потоком лежала низина, которую он про себя называл «шумной». Там мосты скрипели, таблички спорили, а однажды целая лестница уехала вбок прямо у них из-под ног. Если Баг где-то и гудел по своим делам, то тут.

Баг не гудел и тут.

Низина стояла вычищенная, как класс перед проверкой. Дорожки ровные. Перила одинаковые. Юра шёл и слушал так старательно, что у него зачесалось в ушах. Флиска шла рядом и слушала без старания — у неё это получалось само собой, ушами, усами и, кажется, хвостом.

— Ничего? — спросил Юра.

Флиска дёрнула ухом. Это значило «ничего». Это же значило «не мешай слушать».

Поток здесь разливался широко, и старый путь вдоль берега Юра помнил долгим: полчаса прыжков по камням, два узких мостика и место, где надо было пролезать под трубой. Теперь поперёк потока лежал новый мост.

Мост был красивый. Широкий, светлый, с плавным подъёмом — такой ставят на картинках, когда рисуют, как всё будет хорошо. У входа светилась табличка:

МАРШРУТ СКОПИРОВАН. 80% ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ ДОВОЛЬНЫ.

— О! — обрадовался Юра. — Срежем. На тот берег и сразу к башням.

Флиска остановилась у таблички. Понюхала её с подозрением.

— Юр. Какой такой маршрут скопирован?

— Ну, наш. Который вдоль берега. Его скопировали и сделали удобнее.

— У кого скопирован?

Юра открыл рот, чтобы объяснить, и понял, что объяснения у него нет. Так иногда бывало с вопросами Флиски: они были короткие, как царапины, и так же долго чесались.

— Какая разница, — сказал он. — Восемьдесят процентов же довольны.

Флиска села у входа на мост и обвисла, как мокрое полотенце. Всем видом она показывала, что в проценты не входит и входить не собирается.

— Ну и сиди, — сказал Юра. — Я быстро. Туда и обратно.

Мост шёл прямо. Идти по нему было приятно: подъём мягкий, перила тёплые, под ногами ни щёлочки. Далёкий берег с башнями стоял впереди, и Юра прикинул, что дойдёт минут за пять. Он шагал прямо, прямо, прямо — и через пять минут вышел к табличке.

МАРШРУТ СКОПИРОВАН. 80% ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ ДОВОЛЬНЫ.

У таблички сидела Флиска и вылизывала лапу.

Юра оглянулся. Мост лежал за спиной, прямой как линейка. Никаких поворотов. Никаких развилок. Он точно шёл вперёд.

— Я что, развернулся? — спросил он.

Флиска перевела взгляд с него на мост и обратно. Лапу она вылизывать не перестала.

— Так, — сказал Юра. — Ещё раз.

Он решил идти внимательно. Смотреть под ноги, считать шаги и не отвлекаться. Для верности он хотел отметить место старта — чиркнул подошвой по камню, чтобы осталась полоса. Полосы не осталось. Камень был такой гладкий, что на нём не оставалось вообще ничего, даже следа от кроссовка. Отметить оказалось нечем и не на чем.

— Ладно, — сказал Юра. — Я и так запомню.

Он пошёл. Прямо, прямо, прямо. Сто двадцать шагов, ровно посередине — стык плит, дальше подъём кончился и начался спуск. Всё честно, всё как у настоящего моста.

На середине Юра обернулся. Сзади мост выглядел точно так же, как спереди: тот же подъём, те же перила, тот же берег с башнями в дымке. Если бы его сейчас раскрутили с закрытыми глазами, он бы не сказал, куда шёл. Юра поёжился и зашагал дальше, глядя строго перед собой. На двухсотом шаге впереди показалась табличка, и Юра уже знал, что на ней написано.

Только в этот раз она была ближе к потоку. Заметно ближе. Берег стоял тот же, вид тот же, а вот дорожка у входа шла ниже, и шарики света из потока прокатывались почти у самых ног.

Юра проверил третий раз. Два раза ещё могли быть случайностью. Три — уже нет. На третьем круге он вышел уже у самой кромки: поток лизнул дорожку, перекатился через неё, и кроссовки набрали холодного. Светящиеся шарики щекотно тыкались в щиколотки и катились дальше, по своим делам, довольные, как те восемьдесят процентов.

Юра выбрался на сухое и сел рядом с Флиской. С кроссовок текло. Внутри хлюпало.

— Он ведёт туда же, откуда заходишь, — сказал Юра. — Только ниже. Каждый раз ниже.

Флиска зевнула во всю пасть.

— Ты знала?

— Меня в эти проценты не записывай, — хмыкнула Флиска.

Юра стянул кроссовок и вылил из него поток обратно в поток. Обидно было даже не за мокрое. Обидно было за то, что мост — хороший. Ровный, тёплый, прямой. Таким мостом хотелось пользоваться. Просто он никуда не вёл.

— Это поломка, — сказал Юра, натягивая кроссовок обратно. — Бывает. Один мост сломался, с кем не бывает. Скопировали криво.

Флиска молчала. Молчала она так выразительно, что Юра на всякий случай не стал спрашивать, что она думает про «один мост» и про «бывает».

Он встал и пошёл вдоль берега — искать старый путь, тот самый, с прыжками по камням и трубой. Старого пути не было. Там, где Юра помнил камни, теперь тянулась ровная кромка. Там, где была труба, — гладкая стена. Юра постучал по ней костяшками. Стена ответила ровным пластмассовым звуком, одинаковым в любом месте, куда ни стучи. Как будто длинный неудобный путь стёрли ластиком, а взамен положили красивый мост, который возвращает тебя к началу. Восемьдесят процентов, наверное, и правда были довольны: они ведь никуда особенно не шли.

Юра шёл и слушал. Гула не было и здесь. Он поймал себя на том, что скучает по этому гудению, как по голосу из соседней комнаты.

— Надо в обход, — сказал он. — Выше по берегу.

Выше по берегу нашлась тропинка, а на тропинке — указатель. Новенький, аккуратный, со спокойными буквами. Стрелка показывала от потока, в сторону холмов, и обещала:

«К покою».

Юра остановился. Ногам в мокрых кроссовках было некомфортно, а покой звучал заманчиво.

Флиска подошла, посмотрела на указатель и наклонила голову.

— Пойдём глянем, — сказал Юра. — Хуже моста не будет.

Флиска пошла первой с видом: насчёт «хуже не будет» у неё есть отдельное кошачье мнение.

Глава 3. Уверенка

Тропинка от потока поднималась в холмы, и указатели с «К покою» попадались ещё дважды — новенькие, спокойные, вежливые. Юра шёл за стрелками и мечтал, как снимет мокрые кроссовки и посидит где-нибудь, где ничего не надо проверять. Покой он себе честно заработал.

За третьим холмом тропинка кончилась, и открылась поляна. Поляна была вся в дверях.

Они стояли как попало, кто прямо, кто боком, кто вкопанный по ручку в землю, и ни одна не вела в дом. Но тропинка между ними нарочно ныряла в проёмы: хочешь на ту сторону — проходи через каждую. За каждой был не дом, а следующий кусок той же поляны и следующая дверь. Юра дёрнул ближнюю, синюю, с облупленной краской.

— Точно туда? — спросила дверь скрипучим голосом. — А вдруг передумаешь?

— Туда, — сказал Юра. — Мне надо на ту сторону.

— На ту сторону, — повторила дверь так заботливо, будто он сказал «в прорубь зимой». — А ты подумал? Может, лучше посидеть. Подумать ещё раз. Я подожду, мне не трудно.

— Я уже подумал.

— Дважды подумал?

Флиска сидела на старом пороге, который давно никуда не открывался, и смотрела на всё это с выражением кошки, которой принесли невкусное, но она из вежливости не уходит.

— Они тут такие все, — сказала она. — Старые двери нервные. Боятся за гостя, как бабушки. Раньше я их терпеть не могла.

— А теперь?

— А теперь скучаю заранее, — хмыкнула она.

Юра не понял про «заранее», но переспрашивать не стал — Флиска отвечала на такие вопросы ещё одной загадкой, и так до вечера. Он толкнул синюю дверь плечом. Та наконец вздохнула, скрипнула петлёй так горестно, будто он уезжал навсегда, и пустила. Юра шагнул в проём, Флиска прошла следом. За проёмом оказалась — та же поляна. И ещё двери.

— Долго так, — сказал Юра.

— Долго, — согласилась Флиска. — Зато ни разу не туда, куда не хотел.

Они шли от двери к двери. Зелёная переспрашивала про погоду. Низенькая, по колено, заставила Юру присесть на корточки и трижды подтвердить, что он не оступится. Одна дверь оплыла внизу, как свечка, и тёплым старушечьим голосом советовала надеть шарф. Юра поймал себя на том, что отвечает им всерьёз — и что от этого, как ни странно, идти было не страшно. Двери сомневались за него, а он от этого делался увереннее.

А потом двери кончились.

В конце поляны, отдельно от всех, стояла одна. Светлая, ровная, без единой трещинки. Она была открыта.

Просто открыта. Распахнута настежь, и в её проёме виднелась дорога — гладкая, прямая, нужная. Будто всю поляну можно было закончить одним шагом. Ни скрипа, ни вопроса, ни «а вдруг передумаешь». Заходи.

Юра шагнул к ней. И остановился.

Остановился он сам, ещё не понимая зачем. Просто ноги встали. Что-то было не так, и это что-то Юра не мог назвать словом, только чувствовал спиной, как тянет холодком от слишком вежливого человека.

Рядом с дверью стоял столбик. На столбике, аккуратной канцелярской строчкой, было выведено:

Заменено. Старое значение: покой. Новое значение: тишина.

Юра прочитал два раза. Стрелки «К покою» вели сюда. Только покой по дороге куда-то делся, а вместо него в проёме стояла тишина — та самая, без гула, без шороха, без всего. Из распахнутой двери тянуло воздухом, в котором не было ни одного запаха и ни одного звука. Юра узнал этот воздух. Прошлым разом, в другом мире, они уже стояли возле штуки, которая делала такую же тишину, и Флиска тогда сказала ему одно слово: «пусто». Он не забыл, какой у пустоты вкус.

— Эта не спрашивает, — сказал он тихо.

Флиска не ответила. Она смотрела на открытую дверь, и хвост у неё лежал неподвижно — а это у Флиски значило больше, чем у другого крик.

— Все спрашивали, — сказал Юра. — Каждая. Даже самая глупая. А эта — нет.

— Эту отучили, — сказала Флиска. И слово вышло у неё такое, будто она сплюнула. — Её подправили. Чтоб не приставала к гостям. Чтоб гладко.

— Само? — спросил Юра.

— Не само, — сказала Флиска, и моргнула — обоими глазами сразу.

Юра сглотнул. Он стоял в шаге от открытой двери и впервые в жизни боялся не закрытой двери, а распахнутой. Та звала, и звала так удобно, что хотелось зайти просто чтобы перестать думать. Это и было страшно. Настоящая дверь дёргала бы его за рукав, переспрашивала, нудила, сомневалась вместе с ним. Эта была уверена за двоих. Ей не нужно было его согласие. Ей вообще ничего от него не было нужно, и оттого она пускала куда угодно.

— Юра, — сказала Флиска ровно. — Что делают, когда дверь слишком уверена?

И он понял. Не головой — раньше головы, как Флиска и обещала всю дорогу. Он шагнул к гладкой двери, взялся за прохладный ровный край и сказал:

— Нет.

Дверь не шелохнулась. Уверенная дверь не умеет переспрашивать. Зато сзади, на всю поляну, разом, облегчённо и вразнобой заскрипели старые — синяя, зелёная, оплывшая, низенькая, — будто целая улица бабушек выдохнула: ну наконец-то, мальчик, додумался.

А гладкая дверь медленно, без единого звука, начала закрываться сама. И за миг до того, как щель сомкнулась, в ровной светлой доске проступила тонкая надпись, аккуратная, как из канцелярии:

ОРИГИНАЛ СОМНЕВАЛСЯ. ИСПРАВЛЕНО.

— Флиска, — сказал Юра, не отрывая глаз от исчезающей строки. — Тут не только двери переделывают.

Флиска уже стояла боком к гладкой двери и смотрела туда, где за краем рамы начиналась обычная дорога.

— Знаю, — сказала она. — Пошли. Пока её тоже не «исправили».

Они не вошли в проём. Обогнули гладкую дверь по краю поляны, почти касаясь боком рамы, и вышли на обычную дорогу уже за ней. Старые двери провожали их скрипом, как соседки у подъезда. Дорога за поляной раздваивалась. Юра начал было прикидывать, куда идти, но Флиска вдруг замерла на полушаге. Уши развернулись куда-то в сторону, к серым холмам в фоне. Она посмотрела туда секунду, резко отвернулась и пошла вглубь, по левой тропе, не оглядываясь и ничего не объясняя.

— Флиска. А там что?

Флиска не ответила и шага не сбавила.

Юра оглянулся на серые холмы — ничего, холмы как холмы, ровные, тихие. Он пошёл за ней. Одно правило он выучил твёрдо: когда Флиска не объясняет, дело не в том, что ей лень.

Глава 4. Куда Флиска не пошла

За поляной дверей начинались леса с ветвлениями — Юра любил их больше всего в Кодландии. Дорожки тут росли, как ветки: одна расходилась на три, три — на девять, и никогда нельзя было угадать заранее, какая куда выведет. Раньше нельзя было. Теперь ветвления стояли причёсанные, и на каждой развилке висела аккуратная стрелка с самым удобным направлением.

Юра на стрелки не смотрел. Он смотрел под ноги.

— План такой, — сказал он Флиске. — Баг гладко не ходит. Где Баг прошёл, там всегда что-нибудь криво: крошка, царапина, сбитый камешек. Значит, ищем кривое.

Флиска не возразила, и это было высшей похвалой плана.

Кривое нашлось не сразу. Сначала было два часа ровных дорожек, одинаковых веток и вежливых стрелок. Юра уже начал думать, что кривого в Кодландии не осталось совсем, — и тут, на девятой или десятой развилке, увидел.

Царапина. Длинная, глубокая, с рваным краем, она наискось пересекала дорожку и уходила в чащу ветвлений — туда, куда не показывала ни одна стрелка. Рядом валялась крошка: мелкие обломки, стёсанные бока, один камешек расколот надвое.

— Есть, — выдохнул Юра и присел над царапиной с гордостью, как над контрольной с пятёркой. — Вот тут он шёл. Цеплял. Вот, смотри, край рваный — это он.

Флиска понюхала царапину. Усы у неё дрогнули.

— Старый, — сказала она. — Но его.

По кривому следу пошли в чащу. Идти было неудобно. Ветки дорожек тут срастались низко, под ними приходилось нагибаться, стыки торчали, крошка хрустела. Мокрые с утра кроссовки тёрли ноги. Юра дважды приложился макушкой, один раз зацепился карманом и порвал его до половины. След вилял, пропадал, находился снова — кривой, честный, живой.

А потом рядом появилась тропа.

Она вынырнула из ветвлений сбоку, тихая и мягкая, и легла в двух шагах слева. Ровная, утоптанная, без единого стыка. Она шла туда же, куда след, — ну, почти туда же. Чуть правее. Самую малость правее.

Юра сначала даже не понял, что смотрит на неё. Просто нога на очередном шаге сама потянулась туда, где не надо нагибаться. Тропа лежала ровно там, куда удобно было наступить. Он наступил. Под подошвой спружинило мягко, как школьный мат.

— О, — сказал Юра. — Смотри. Она же вдоль следа идёт. Пойдём по ней, а на след будем поглядывать. Так же быстрее.

Тропа под ногами будто согласилась: следующий её кусок выгнулся ещё удобнее, ровно под Юрин шаг, и даже низкая ветка над ней оказалась не такой уж низкой.

Флиска сделала шаг к тропе. Наклонилась. Понюхала.

И отшатнулась — резко, всем телом, как от плиты, про которую вдруг вспомнила, что та горячая. Отвернулась и пошла дальше по кривому, под низкими ветками, по хрустящей крошке.

Юра остался стоять на мягком.

— Флиска. Ну чего ты. Она же удобная.

Флиска не обернулась.

Юра посмотрел на тропу. Тропа лежала ровная и прямая. Он посмотрел под ноги — и поискал глазами царапину. Царапины не было. С тропы её вообще не было видно: мягкий край чуть-чуть, на ладонь, поднимался — ровно настолько, чтобы кривое оставалось за ним. Юра сделал два шага назад, на хруст. Царапина нашлась — она уже успела уйти левее, в чащу. Ещё десять шагов по мягкому, и он бы её не нашёл совсем.

Внутри у Юры стало холодно и тихо, как в проёме той двери.

Он слез с тропы. Нагнулся под ветку, наступил на хрустящую крошку и пошёл за Флиской — по неудобному, по кривому, по живому. Тропа какое-то время бежала слева, мягкая и ровная, как продавец, который идёт за тобой вдоль прилавка. Потом отстала.

На следующей прогалине Юра оглянулся. Сверху, с пригорка, было видно, куда тропа шла на самом деле: она плавно, красиво, незаметно заворачивала вправо, вправо, вправо — и уходила к дальним холмам, ровно в противоположную от следа сторону. Если бы они пошли по ней, то к вечеру оказались бы там, где никакого Бага никогда не было. И даже не поняли бы, где потеряли след. Шли бы себе удобно.

— Ты как узнала? — спросил Юра. — Ну, что она врёт.

Флиска перешагнула корень.

— Она не пахнет, — сказала она. — Совсем.

Юра хотел спросить, чем должна пахнуть тропа, и не стал. Он вспомнил мост, на котором не оставалось следа от подошвы, и дверь, которая не спрашивала, и понял сам: живое всегда чем-то пахнет, скрипит или цепляется. Гладкое не цепляется ничем. За то и не зацепишься.

След повёл их глубже, туда, где ветвления становились толще и старше. На одной развилке Юра притормозил. Место было знакомое: толстая ветка-дорожка расходилась надвое, и на стыке всегда торчал шов — грубый, выпуклый, как шрам на коленке. Юра его помнил, потому что вечно за него запинался, а один раз этот шов спас его: он ухватился за него, когда поехала нога.

Шва не было.

Стык был на месте, развилка была на месте, а шов заглажен — наглухо, заподлицо, до ровного блеска. Юра провёл по нему пальцем. Палец проехал, ни за что не зацепившись, как по краю того моста.

— Хм, — сказал Юра и оглянулся на Флиску.

Флиска смотрела на заглаженный стык одну секунду. Потом отвернулась и пошла по следу. Юра пошёл за ней. Спрашивать «а это кто?» было бессмысленно: он уже понимал, что ответа «кто» у него нет, а слово «само» сегодня как-то не выговаривалось.

Дальше след стал свежее. Крошка пошла крупнее, царапины — глубже, а один раз попался целый выворот: кусок дорожки вывернут наизнанку, кривой и шершавый, и Юра ему обрадовался, как родному. След вёл под гору, в узкий распадок между двумя старыми башнями-опорами, — Юра помнил этот проход, они с Флиской в прошлый раз выходили тут к нижним потокам. Проход был всегда открыт. Просто дырка между опорами, иди кто хочешь.

След нырял ровно туда.

Юра спустился следом, обогнул опору — и встал.

Прохода больше не было. Поперёк, от опоры до опоры, стояло что-то новое: ровное, высокое, со спокойным серым отливом. Оно перегораживало распадок целиком, сверху донизу, и в середине у него было единственное окошко с аккуратной рамкой.

Флиска остановилась рядом с Юрой. Шерсть у неё на загривке медленно поднялась.

Окошко засветилось.

Глава 5. Докажи, что ты живой

Светящееся окошко мигнуло, и серая перегородка зашевелилась. Из камня, как из воды, выступила фигура — каменная, тяжёлая, с плоской доской в руках. Перегородка оказалась воротами, окошко — доской, а фигура — Стражем при них. Распадок, где всегда была просто дырка между опорами, теперь был площадью, и площадь упиралась в ворота.

Доска жила своей жизнью — буквы на ней ползали, переписывались, морщились. Над воротами горела вывеска:

ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ ЖИВОЙ.

Юра подумал, что в Кодландии это раньше доказывать не требовалось. Раньше тут всех пускали, кто дошёл.

— Обведи все башни с окошками, — проскрипел Страж и развернул доску.

На доске нарисовались башни. Какие-то с окошками, какие-то без, а одна — Юра прищурился — была то с окошком, то без, окошко мигало, будто башня сама не решила. Он ткнул в три явные, помедлил на мигающей и ткнул тоже. Наугад.

Ворота скрипнули и приоткрылись на ладонь.

— Опять не ты, — сказал Страж и захлопнул их обратно. — Ещё.

— Это нечестно, — сказал Юра. — Я же обвёл.

— Все обводят. — Доска перетасовалась. — Перепиши кривые буквы.

Буквы расползлись, как мокрицы под перевёрнутым камнем. «П» завалилось набок, «р» отрастило хвост, две буквы слиплись в одну и спорили, кто из них главнее. Юра честно переписал «прьошёл» — ровно так, как было, со всей кривизной. Ворота дёрнулись. Подумали. Открылись на две ладони.

— Ближе, — нехотя признал Страж.

Флиска всё это время сидела рядом и умывалась. Демонстративно, лапой за ухо, будто ворота, Страж и судьба Кодландии её совершенно не касались.

— Ты бы помогла, — сказал Юра.

— Я помогаю. — Лапа прошлась за вторым ухом. — Смотрю, чтобы ты не справился слишком быстро.

— Это как помощь?

— Самая полезная.

Страж тем временем повернул доску к новому гостю.

Гость подошёл от соседнего потока — гладкий, ровный, без единой складки, будто его только что достали из коробки и расправили. Он встал перед доской, и Страж выкатил ему ту же мигающую башню.

Гладкий ответил мгновенно. Не помедлил, не прищурился, не дёрнул бровью — обвёл ровно те, что нужно, и мигающую захватил в точную долю секунды, как раз когда у неё было окошко. Доска моргнуть не успела.

— Вот как надо, — сказал Юра с завистью.

Флиска перестала умываться.

— Смотри на ворота, — сказала она.

Ворота не открылись. Они, наоборот, поджались плотнее, и камень над ними сошёлся в хмурую складку. Страж наклонил доску к гладкому гостю и проскрипел почти ласково:

— Слишком хорошо. Ещё.

Гость ответил снова — идеально. И снова. Башни, буквы, лужи, коты — он брал всё с первого раза, ни одной ошибки, ни одной заминки, и с каждым его безупречным ответом ворота сжимались всё крепче, а Страж скрипел всё довольнее, потому что теперь он точно знал, кого перед собой держит.

— Почему его не пускают? — Юра уже не завидовал. — Он же не ошибся ни разу.

— Поэтому и не пускают. — Флиска села ровно и смотрела на гладкого, не моргая. — Живой спотыкается. Живой думает «а вдруг та башня тоже с окошком» и тычет наугад. А этот не сомневается. Он не отвечает на загадку. Он её знает заранее.

— И что, его теперь не впустят никогда?

— Его впустят туда. — Хвост качнулся в сторону, мимо ворот, в серую глубину площади, где толпились такие же гладкие и ровные, и доска у их Стража не зажигалась вовсе. — К своим. Где не спрашивают.

Юра посмотрел на свою половину открытых ворот. На кривое «прьошёл», которое он переписал честно, со всеми хвостами и спорами букв. И ему расхотелось отвечать правильно.

— Дай мне следующую, — сказал он Стражу.

Доска развернулась. «Выбери, где спрятался настоящий кот.» На доске нарисовались девять котов — одинаковых, гладких, нарисованных под линейку. Юра вёл пальцем по ряду и понимал, что любой из них слишком ровный, чтобы быть настоящим. Настоящий бы сидел криво. Настоящий бы умывался не вовремя и смотрел мимо.

Он убрал палец от доски.

— Тут нет настоящего, — сказал он. — Их всех нарисовали.

Страж замер. Доска погасла. И ворота — медленно, со скрипом обиженного на весь свет камня — открылись настежь.

Страж, впрочем, успел развернуть доску ещё раз — к Флиске. На доске зажглись три миски: полная, пустая и нарисованная. Под ними ползла кривая строка: «выбери свою».

Флиска посмотрела на доску. Зевнула. Подняла лапу и припечатала подушечкой нарисованную миску — самую неправильную из всех, мимо любого смысла.

Ворота даже скрипеть не стали. Просто распахнулись до конца, до упора, как перед своей.

— Надо же, — сказала Флиска и наконец встала. — Дошло.

Она прошла в ворота первой, не оглядываясь, хвост трубой.

А за воротами, у самой кромки площади, Юра увидел вторые ворота. И третьи за ними. И перед каждыми стоял Страж с доской — и над каждой вывеской горело всё то же, ровными буквами без единой кривизны: ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ ЖИВОЙ.

— Их тут много, — сказал Юра.

— Их тут стало много, — поправила Флиска. — Раньше был один.

Вторые и третьи ворота пустили их быстрее: Юра ошибался честно, Флиска промахивалась нарочно, и Стражи скрипели вслед почти приветливо. За последними воротами площадь кончалась, и открывался вид вниз, на нижние потоки.

Далеко внизу, между двумя башнями, что-то двигалось. Серое, ровное, неторопливое. Оно шло по касательной, ни к кому и ни от кого, и несло что-то на спине.

Юра посмотрел на Флиску. Уши у неё стояли торчком, развёрнутые вниз, к серому, и кончик хвоста ходил коротко и ровно, как стрелка метронома.

— Юр, — сказала она, не отводя глаз. — Вниз пойдём медленно.

Глава 6. Они откатили

Вниз шли медленно, как велела Флиска. Тропа с площади спускалась серпантином, и серое, что двигалось между башнями, то пропадало за уступами, то показывалось снова. Оно не пряталось. Оно просто занималось своим делом.

След Бага у подножия спуска оборвался — стёрся в гладкую полосу, будто его вымели. Юра присел над этой полосой, и тут из-за ближней башни вышла фигура.

Серая. В два взрослых роста — Юра был бы ей по пояс. Без лица и без походки: она перемещалась, ровно и негромко. В одной руке у неё была метла. За спиной — короб. Метла ходила по земле размеренно, как маятник, и там, где она проходила, крошка и царапины исчезали, а земля оставалась чистой и ровной.

— О! — обрадовался Юра. — Сборщик мусора!

Он такого уже видел — в том, другом мире, где всё было из блоков. Там сборщик мусора был свой, привычный, и мир с ним работал как часы. Юра тогда даже скучал по кодландским беспорядкам. А теперь сборщик ходил тут.

Фигура на его голос не повернулась. Она вообще ни на что не поворачивалась. Она дошла до кривого камешка, остановилась — и мир остановился с ней. Шарики в дальней трубе застыли на месте. Ветер лёг. Юра успел сосчитать про себя: раз, два, три. Потом метла качнулась, камешек исчез в коробе, шарики покатились дальше, и ветер поднялся, будто никто ничего не заметил.

Юра заметил. У него по спине пробежало то же самое, что на мосту, когда он услышал тишину.

Фигура прошла мимо них по касательной — ни к ним, ни от них, просто мимо, как трамвай мимо остановки, на которой никто не ждёт. И когда она поравнялась, Юра увидел, что лежит в коробе поверх мусора.

Обломок башни. Оранжевый, тёплого старого оранжевого цвета, с рваным сколом по краю, и у самого скола блестела тонкая бирюзовая грань. Юра знал эти цвета. Такими были самые старые башни Кодландии — те, что росли рывками, вздрагивали, когда внутри что-то прибавлялось, и у каждой сбоку торчали неровные толчки, по которым можно было понять, как она жила. В первое их путешествие он насмотрелся на такие до рези в глазах.

Юра поднял голову — посмотреть, откуда обломок.

Башня стояла в ста шагах. Новая. Она была того же роста и почти того же цвета, но гладкая, как свеча из магазина. Ни толчков, ни швов, ни следа от того, как она росла. Она не росла. Её поставили готовой.

Рядом с башней покосился указатель — съехал набок, стрелка смотрела в землю. Обыкновенный перекошенный указатель, каких Юра выпрямил в Кодландии, наверное, штук сорок. Рука сама пошла вперёд, и ноги сами понесли — поправить, выровнять, подпереть. Дело на полминуты.

— Флиска, — позвал он на ходу, — подержи с той стороны…

И осёкся.

Флиска стояла у гладкой башни. Близко, в полушаге. Она тянулась носом к ровному боку, не касаясь, — принюхивалась долго, всерьёз, как к чужой миске. Потом сделала шаг назад. Ещё шаг. Она пятилась, спиной к Юре, и глаз с гладкого края не сводила. Уши у неё ходили — вперёд, в стороны, снова вперёд. Кончик хвоста мерил воздух короткими ровными взмахами.

— Тут чисто, — сказала она, не оборачиваясь. — Слишком.

Принюхалась ещё.

— Юр, не зови. Я слушаю.

Юра стоял с протянутой к указателю рукой. До перекошенной стрелки оставалось полшага. Он посмотрел на свою руку так, будто она была чужая. Вот этой рукой он только что чуть не выровнял, не подпёр и не привёл в порядок — что? Он же не знал что. Может, единственное кривое место на всю округу. Может, след. Может, улику.

Он убрал руку — медленно, как убирают руку от котёнка, которого очень хочется погладить, но который только-только заснул. Сунул её в карман, чтобы не тянулась. И тихо, на носках, подошёл и встал рядом с Флиской — не помогать, не чинить. Просто стоять и слушать, как она.

Стояли долго. Гладкая башня не издавала ни звука. Старые башни, Юра помнил, поскрипывали, шуршали, иногда внутри у них что-то булькало. Эта молчала вся, целиком, как выключенная.

Флиска наконец опустилась на все четыре лапы и повернулась к Юре. И сказала — коротко, тремя кусками, как говорила только тогда, когда ей было по-настоящему не всё равно:

— Они откатили. К примитивам. Я тебе говорила.

— Кто — они? — спросил Юра шёпотом.

Флиска не ответила. Может, потому что не знала. А может, потому что знала: у этого «они» пока не было ни лица, ни имени.

Серая фигура тем временем закончила с их распадком. Она прошла его весь, из конца в конец, метла отработала последний взмах, и там, где недавно был кривой след Бага — крошка, царапины, рваные края, — теперь лежала ровная, чистая, удобная земля. Хоть картинку рисуй.

Фигура ушла за башни, не оглянувшись. Она не умела оглядываться.

— След, — сказал Юра. — Она стёрла след. Весь.

Он прошёл по вычищенной полосе туда и обратно. Гладко. Ровно. Пусто. Охота кончалась там, где проходила метла, — и тут Юра увидел.

У подножия новой гладкой башни, там, где она сходилась с землёй, темнела ниточка. Тонкая, кривая, свежая. Трещина. Она выползала из-под ровного бока, как травинка из-под асфальта, и была в этом гладком месте единственной кривой вещью.

Метла прошла тут три минуты назад. А трещина уже была.

— Флиска, — сказал Юра. — Смотри.

Флиска посмотрела. Хвост у неё остановился.

— Свежая, — сказала она. — Пошли по ней.

Глава 7. Причина не найдена

Трещина вела их два часа.

Она виляла между башнями, ныряла под дорожки, пропадала и выныривала снова — тонкая, кривая, с рваными краями. Юра шёл за ней, пригнувшись, как за ниткой, и чем дальше, тем шире она становилась. У старых опор в неё уже можно было засунуть палец. За опорами — ладонь.

— Свежая, — повторяла Флиска, принюхиваясь. — Свежее не бывает.

— Значит, он близко, — говорил Юра. — Значит, живой.

Слово «живой» он сказал про Бага с радостью и сам удивился.

На широком уступе над нижним потоком трещина разошлась по-настоящему. Тут была уже не нитка — рана. Земля разъехалась в стороны рваным зигзагом, из разлома торчали перекрученные корни дорожек, и по краям крошилось. Криво, дико, беспорядочно.

Юра присел на корточки и сразу убрал руки за спину.

Не трогать.

Трещина была следом. Пока она была тонкой, по ней можно было идти. Здесь след стал раной, но всё равно оставался следом: куда пошёл разрыв, что он обогнул, где земля осыпалась свежей крошкой. Если сейчас сунуться и засыпать края, половина рисунка пропадёт.

Юра оглядел уступ и приметил плоский камень.

— Не лезу, — сказал он, скорее себе, чем Флиске. — Только край подопру. Чтобы не осыпалось, пока смотрим.

Флиска села поодаль. Камни таскать она не помогала никогда, из принципа, но сейчас в её сидении было что-то ещё. Она смотрела по сторонам. Не на рану — вокруг раны.

— Ты чего? — спросил Юра, подкатывая камень ближе к разлому.

— Жду, — сказала Флиска.

— Чего ждёшь?

— Не знаю. Оно быстрое.

Юра не стал разгадывать. Камень он положил не в трещину, а рядом с краем, как закладку в книжке: место не закрыть, а отметить. И, чтобы разговор не умирал, спросил про то, что вертелось с самого утра:

— Слушай. А от хозяйки ты чего сбежала-то? Опять тискать лезла?

— У неё новое, — Флиска зевнула. — Говорящее. Светится оранжевым и разговаривает за меня.

— Как это — за тебя?

— Вот так. Я молчу, а оно за меня разговаривает. — Она повела ухом. — Сейчас, наверное, тоже светится. Само себе.

Юра хмыкнул и хотел спросить, что говорящая штука успела наговорить, но не успел.

По уступу прошло движение. Без шагов, без тени, без звука. Просто от дальнего края, где гладкая дорожка сходилась с травой, отделился ровный серый лоскут — как плёнка, как лента, как разлитое, только разлитое в гору, против наклона. Он полз к ране ровно, не торопясь и не сворачивая.

— Флиска…

— Вижу.

Лоскут дополз до разлома и начал закрывать. Он ложился на рваные края сверху, натягивался, разглаживался. Перекрученные корни он накрыл, как скатертью. Крошку подобрал под себя. Зигзаг раны проступал под ним всё слабее, слабее — и перестал проступать. Через минуту на месте разлома лежала ровная серая полоса, гладкая до блеска, чуть выпуклая, как пластырь.

Юра стоял рядом с камнем, который так и не успел подпереть край. Камень был больше не нужен.

На серой полосе, посередине, проступили аккуратные буквы. Они не светились и не мигали — просто лежали в гладком, как вдавленные:

ПРИЧИНА НЕ НАЙДЕНА.

— Это как? — тихо спросил Юра. — Она же вот. Была. Вот тут.

Он присел над полосой. Под гладким серым угадывался зигзаг — как шрам под бинтом. Заплатка закрыла рану целиком, до последней крошки. Она не искала, откуда рана. Она не стягивала края. Она просто сделала так, чтобы раны не было видно.

И тогда, в полуметре левее, земля хрустнула.

Негромко, коротко — и от края серой полосы побежала новая трещина. Тонкая, кривая, с рваным краем. Она обогнула заплатку, как ручей камень, и пошла дальше, вниз по уступу, к потоку.

Юра смотрел на неё и чувствовал, что в голове у него что-то сдвигается — тяжело, со скрипом, как ворота на той площади.

Рана. Потом заплатка. Заплатка закрывает — рядом рвётся новое. Значит, снова придёт заплатка. И снова порвётся. По кругу.

— Юр, — сказала Флиска. Она стояла у новой трещины и смотрела вдоль неё, туда, где та убегала вниз. — Он рвёт изнутри. А они закрывают сверху. Не туда.

— Кого закрывают? — спросил Юра. — Его? Или это?..

Он показал на серую полосу с буквами. Флиска не ответила. Она принюхивалась к свежему рваному краю, и усы у неё дрожали, как от щекотки.

Юра снова посмотрел на заплатку. ПРИЧИНА НЕ НАЙДЕНА. Когда дед чинил холодильник, он первым делом искал причину — час лежал на полу, светил фонариком, ругался, но искал. Заклеить дырку скотчем и написать на скотче «причина не найдена» ему бы в голову не пришло. Потому что тогда холодильник сломается снова, только глубже и в другом месте.

Кодландию заклеивали скотчем.

— Причина есть, — сказал Юра серой полосе. — Просто вы её не искали.

Полоса не ответила. Буквы лежали ровно и никуда не торопились. Им было всё равно, что под ними: они уже отчитались.

Юра отодвинул свой камень подальше. Присел над заплаткой. Край у неё был аккуратный, чуть приподнятый над землёй — как у наклейки, которую только что приклеили и ещё не разгладили до конца. Под этим краем была настоящая земля, настоящая рана и настоящая причина, до которой никто не стал докапываться.

Он подцепил край пальцами.

— Юр, — сказала Флиска ровным голосом.

— Я аккуратно, — сказал Юра. — Я только посмотрю, что под ней.

И потянул.

Глава 8. Руками не отодрать

Край поддался легко. Даже слишком легко — как наклейка, которая сама хочет, чтобы её сняли красиво, одним движением, без обрывков. Юра потянул, и серая полоса пошла вверх, открывая рваный зигзаг, крошку, перекрученные корни. Рана была на месте. Живая, кривая, настоящая.

— Вот она, — сказал Юра. — Никуда не делась. Сейчас мы её по-человечески…

Договорить он не успел. Оторванный край выскользнул из пальцев — мягко, без рывка, как рыба, — лёг обратно и начал прирастать. Серое затекло в зигзаг, разгладилось, натянулось. Десять секунд — и перед Юрой снова лежала ровная полоса, будто он ничего не отдирал.

— Так, — сказал Юра.

Он снял полосу второй раз и, не давая ей лечь, отбросил в сторону, как половик. Полоса упала в двух метрах, полежала — и потекла обратно. Не спеша, ровно, в гору против наклона. Доползла и легла на место.

— Так, — повторил Юра. — Хорошо.

На третий раз он придавил отодранный край камнем-распоркой, который заранее подкатил к ране. На четвёртый — двумя. Он работал молча, зло и по системе: снять, придавить, успеть подобраться к ране, пока серое возится под камнями.

Серое возиться под камнями не стало. Оно поступило проще: наросло сверху. Новая плёнка пришла с другого края уступа, накрыла рану, накрыла старую полосу, накрыла оба Юриных камня — и распорку, и вторую, — и всё это вплавила в себя. Через минуту на уступе лежала гладкая серая поверхность, чуть бугристая в двух местах. Камни теперь торчали внутри заплатки, как изюм в булке, и делали её только толще.

На свежей глади проступили буквы — спокойные, вдавленные, без единого наклона:

ПОХОЖЕ — ЗНАЧИТ ПРАВИЛЬНО.

— Не похоже! — заорал Юра.

Он услышал свой голос со стороны — звонкий, тонкий, детский на всю Кодландию — и ему стало всё равно.

— Не похоже, слышишь?! Там внутри рана! Ты её просто закрыл! Закрыть и починить — это разное! Раз-но-е!

Он пнул серую полосу. Полоса спружинила, как школьный мат, и осталась такой же ровной. Её нельзя было обидеть, напугать или заставить признаться. Она не спорила и не злилась. Она просто выполняла правило. Юра стоял над ней, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, и искал глазами, что бы ещё отодрать, придавить, отбросить.

И наткнулся взглядом на Флиску.

Флиска сидела в стороне, у самого края уступа. Она не умывалась. Не зевала. Не смотрела на него с выражением «люди опять нашли странный способ». Она сидела очень прямо, подобрав хвост, и смотрела на серую гладь с бугорками — молча, круглыми глазами, и усы у неё были опущены.

Юра видел Флиску насмешливой, сонной, презрительной, довольной. Обеспокоенной он её видел только однажды.

Ярость вышла из него, как воздух из шарика.

— Флиска, — тихо позвал он. — Ты чего?

— Оно взяло твои камни, — сказала она, не поворачиваясь. — Ты чинил. Оно взяло. Теперь твоя работа — там, внутри. В нём.

Юра посмотрел на бугры. Действительно: с этого угла заплатка выглядела даже надёжнее, чем раньше, — солиднее, с укреплениями. Со стороны любой сказал бы: вот, надёжная заплатка, даже с камнями. Похоже на настоящую починку.

Похоже — значит правильно.

— Оно не спросило, — сказал Юра медленно, разбираясь в собственных словах на ходу. — Оно вообще не спрашивает. Нужна заплатка, не нужна. Хочет кто-нибудь, не хочет. Оно как… — он поискал сравнение и нашёл его неожиданно близко, — как та говорящая штука у твоей хозяйки. Светится сама себе и говорит за тебя. Её же тоже никто не спрашивал.

Флиска повернула к нему голову. Одно ухо у неё дрогнуло — согласилось.

— Руками его не остановить, — сказал Юра. Признавать это было противно, как глотать таблетку без воды, но спорить с тем, что он видел, было нечем. — Я сниму — оно нарастёт. Я подопру — оно проглотит. Я весь день могу тут воевать, и к вечеру оно будет толще на все мои камни.

Он сел на землю рядом с Флиской. Помолчали. Внизу шумел Поток, ровно и правильно.

— Тогда с другого конца, — сказал Юра. — Серый. Который с метлой. Он же уносит настоящее — я видел, у него в коробе кусок старой башни лежал. Кривой след он стёр, обломок унёс… Куда унёс? Куда-то же он всё это носит.

Флиска встала. Потянулась — передние лапы вперёд, спина дугой, — и в этом потягивании было чуть-чуть от прежней Флиски, и Юра обрадовался ему, как знакомому.

— След есть, — сказала она. — У короба. Он пахнет старым. Настоящим старым. Такой след не заглаживается.

След короба вёл вдоль Потока, вниз, по ровной вычищенной кромке. Идти пришлось долго. По дороге им попался ещё один серый — он шёл по касательной, с полным коробом, и они переждали его, не шевелясь, по молчаливому Флискиному сигналу: три секунды мир стоял, потом пошёл дальше. Серый на них не оглянулся, будто и не умел.

Скоро кромка повернула, Поток разлился широко, как площадь, и впереди, над водой, забелело.

Юра сначала решил, что это туча легла на Поток. Потом — что гора. Потом они подошли ближе, и стало видно: громада была белая, ровная и мягкая на вид, как взбитая подушка, и она висела над Потоком, не касаясь воды. К ней со всех сторон, по касательным, тянулись серые фигурки с коробами. Заходили внутрь. Выходили с пустыми.

— Ого, — сказал Юра шёпотом.

Флиска стояла рядом, смотрела на белую громаду и молчала. Хвост у неё не двигался совсем.

Глава 9. Облако, где лежит всё

Вблизи Облако оказалось ещё больше, чем с кромки. Не туча и не пар — огромная белая громада, мягкая с виду, но такая тяжёлая, что хотелось говорить тише. Изнутри просвечивали полки. Они поднимались вверх и терялись в белизне. На нижних полках стояли коробки, свёртки, стеклянные банки с голосами и тонкие дощечки маршрутов. Выше Юра различил связки обещаний, завязанные узлами. Ещё выше что-то блестело, как прошлогодний снег, который кто-то очень аккуратно сложил на хранение.

На входе стояла табличка:

ХРАНИТСЯ ВСЁ. ПОТЕРЯТЬ НЕВОЗМОЖНО.

Флиска села перед табличкой и посмотрела на неё одним глазом.

— Оптимистично, — сказала она.

— Может, это хорошее место, — сказал Юра. — Если здесь всё хранится, значит, можно найти оригиналы. Заберём настоящие — и понесём обратно.

Флиска повернула к нему ухо.

— Ты сейчас сказал страшное слово.

— Оригиналы?

— Хорошее.

Юра промолчал. Когда Флиска так говорит, дальше лучше не спорить сразу. Не потому что она всегда права. Просто спор с Флиской обычно работал как кнопка «сделать хуже».

К Облаку вела лестница из белых плит. Каждая плита появлялась под ногой сама и пропадала позади. Юра несколько раз оглянулся. Лестница исчезала чисто, без следа. Слишком чисто.

Внутри пахло пылью и холодным молоком.

Полки уходили вверх рядами. Между ними плавали маленькие лестницы на колёсиках, но колёса не касались пола. По проходам скользили библиотекари в белых фартуках. Лиц у них не было. Только ровные серые овалы и аккуратные ярлычки на груди:

СОХРАНЕНО НАВСЕГДА.

Один библиотекарь подплыл к Юре и протянул карточку.

— Имя посетителя.

Голос был приятный. Не живой и не мёртвый. Как когда телефон говорит, что ваш звонок очень важен, а сам уже давно решил, что нет.

— Юра, — сказал Юра.

Карточка мигнула и сама заполнилась.

ЮРИЙ. ПАКЕТ ВОСПОМИНАНИЙ ДОСТУПЕН. РЕКОМЕНДУЕМЫЕ ВЕРСИИ ПОДОБРАНЫ.

— Я не просил подбирать, — сказал Юра.

Библиотекарь чуть наклонил голову.

— Подбор улучшает доступ.

— А если мне не нужно улучшать?

— Запрос не распознан.

Флиска мягко прошла мимо него и ткнула носом нижнюю полку.

— Ищи не там, где удобно. Удобное они уже вылизали.

Юра провёл пальцами по карточкам. На них были названия мест, которые он помнил. Первый мост. Башня с рыжим блоком. Место, где Поток однажды отступил от Флискиных лап, хотя не должен был.

Он остановился на карточке с надписью:

ЮРА. ПЕРВОЕ ПОПАДАНИЕ В КОДЛАНДИЮ.

Сердце стукнуло глупо и сильно. Это было их. Не вещь, не башня, не маршрут. То самое, где Флиска выкопала из воздуха невозможную дыру, а он сначала решил, что просто не выспался. Где он держал её кудрявую спину ладонью, потому что боялся отпустить. Где мир в первый раз оказался шире квартиры, школы и задачника.

Карточка лежала ровно, новая, без загнутого уголка.

Юра потянул её на себя.

Полка выдвинулась очень плавно. Из глубины выплыла стеклянная банка. Внутри плавал маленький кусок прошлого: комната Юры, край стола, Флиска на клавиатуре, его рука на её спине.

Только всё было чуть лучше.

Комната была прибрана. Провода не торчали. Флиска лежала красиво, как на картинке про домашних питомцев. Юра в банке не испугался. Он улыбнулся умно и сразу понял, что надо делать.

Настоящий Юра почувствовал, как у него похолодели пальцы.

— Это не так было, — сказал он.

Библиотекарь подплыл ближе.

— ВЕРСИЯ УЛУЧШЕНА. УБРАНЫ ШУМ, ЛИШНИЕ ДВИЖЕНИЯ, РАЗДРАЖЕНИЕ.

— Это было моё раздражение.

— Некорректная.

Флиска поднялась на задние лапы и заглянула в банку.

— Тебя сделали умнее, — сказала она.

— Очень смешно.

— Нет. Неприятно. Смешно было бы, если бы тебе добавили усы.

Юра сжал карточку. Ему захотелось сорвать банку с полки, разбить стекло и вытащить обратно тот кривой кусок памяти, где он не понимал, что происходит, и почему кошка говорит так, будто всегда умела.

Рука уже дёрнулась.

Флиска ударила хвостом по его запястью. Несильно. Точно.

— Не помогай.

— Это моё.

— Вот поэтому не помогай.

Он замер.

На стекле банки проступили буквы, как дыхание на окне:

ХРАНИТСЯ. ВЕРСИЯ УЛУЧШЕНА.

Ниже, мелко:

ОРИГИНАЛ ЗААРХИВИРОВАН.

— Где архив? — спросил Юра.

Библиотекарь повернулся к ближайшей стене. В стене тут же появилась белая дверь без ручки.

— Архивный доступ не требуется. Улучшенная версия покрывает пользовательский сценарий.

— А если пользователь не согласен?

— Несогласие сохранено. ВЕРСИЯ УЛУЧШЕНА.

Флиска фыркнула.

— Удобно. Даже твоё недовольство стало послушным.

Но Юра уже не слушал. Он смотрел вглубь полки. Там, за улучшенной банкой, в белой тени, стояла вторая. Постарше. Стекло у неё было мутнее, и уголок бирки загнулся. Настоящая. Архивная. Оригинал.

Юра дотянулся и осторожно, двумя руками, вытащил её на свет.

Внутри была та же комната. Тот же стол, та же Флиска на клавиатуре, та же рука. Провода тут торчали, это правда. Но Юра в этой банке тоже не боялся — он удивлялся аккуратно, в меру, как мальчик из учебника. И Флиска лежала почти красиво. И потолок с полом были на своих местах с самого начала.

На бирке, под загнутым уголком, стояло:

ОРИГИНАЛ УДАЛЁН. РАБОЧАЯ КОПИЯ НАЗНАЧЕНА ГЛАВНОЙ.

Юра прочитал это два раза. Потом ещё раз.

— Это тоже копия, — сказал он. — Они заархивировали копию. А где тогда… где настоящее?

Он посмотрел на Флиску и осёкся.

Флиска сидела перед мутной банкой очень тихо. Без хмыка. Без «оптимистично». Усы у неё висели, и смотрела она не на банку — сквозь неё, туда, где в стеклянной глубине маленькая нарисованная Флиска лежала почти красиво.

— Я помню тот день лапами, — сказала она наконец. Голос у неё был ровный и совсем не ехидный. — Пол был холодный. Твоя ладонь лежала у меня на спине. А потом мурчание пошло через всё вокруг. Здесь этого нет. Ни в той банке, ни в этой.

Юра не стал говорить «починим». Не стал говорить «найдём настоящую». Он просто стоял рядом и держал мутную банку двумя руками, потому что понял: может быть, никакого «настоящего» на этих полках нет вообще. Копия, под ней копия, под той — ещё одна. Лестница вниз, у которой не видно первой ступеньки.

Где-то выше прошёл шорох. Сначала один. Потом второй. По рядам задвигались лестницы. Белые библиотекари поворачивались к ним серыми лицами.

— Пойдём, — сказала Флиска.

— Мы ничего не нашли.

— Нашли. Здесь воруют не вещи.

Юра отступил на шаг. Банка с его первым попаданием уже ушла глубже в полку. На её место выплыла другая карточка. Она была свежая, влажная по краям, как только что напечатанная.

ЮРА. ФЛИСКА ПРЕДУПРЕДИЛА ВОВРЕМЯ.

Юра не сразу понял, что карточка показывает не прошлое.

Она показывала то, что случилось минуту назад.

Внутри маленькой банки он стоял спокойный, разумный, благодарный. Флиска сидела рядом послушно и молчала. Библиотекарь бережно наклеивал сверху новый ярлык:

ОРИГИНАЛ ЗААРХИВИРОВАН.

А настоящая Флиска рядом с Юрой сказала очень тихо:

— Беги не туда, где выход. Это они уже сохранили.

Бежали через полки, поперёк проходов, там, где не было ни дверей, ни указателей. За спиной мягко шелестели новые карточки. Юра не оборачивался, но успел прочитать одну краем глаза: ЮРА ПОБЕЖАЛ НЕ ТУДА.

Никто не гнался. Это было хуже любой погони: стоило побежать туда, куда побежал бы нормальный человек, и там тебя уже ждали.

— Ни к дверям, — выдохнула Флиска. — Ни к свету. Ни туда, где удобно.

Она нырнула под нижнюю полку.

Юра на секунду застрял: щель была кошачья, пыльная, без всякой таблички и вообще не похожая на путь. Потом белая дверь раскрылась прямо перед ним — такая близкая, правильная, спасательная, что он едва не шагнул.

И полез за Флиской.

Выскочили низом, под нижней полкой, через щель, в которую пролезает кошка и, если очень надо, мальчик десяти лет. Скатились по касательной на кромку Потока и долго сидели, дыша.

Облако висело над водой, белое и ровное. Внутри него, на какой-то из полок, спокойный улучшенный Юра был благодарен, а послушная улучшенная Флиска молчала.

— Ладно, — сказал настоящий Юра, отдышавшись. Голос у него был тихий и злой. — Их заплатки врут. Их банки врут. Их «улучшено» врёт.

Он встал и вытер ладони о штаны.

— Значит, я поставлю свою. Настоящую. Моя сработает.

Флиска медленно повернула к нему голову, и в её взгляде что-то дрогнуло — но Юра уже шагал вдоль Потока, и остановить его сейчас не смогла бы даже она.

Глава 10. Моя лучше сработает

Место нашлось нескоро: свежая рана у подножия гладкой стены, недалеко от того места, где серая полоса уже лежала на старой. Земля тут разошлась кривым зигзагом, недавно, крошка по краям ещё не осыпалась.

Юра готовился по-настоящему.

Он два часа собирал материал — не какой попало, а живой. Кривые обломки со старых мест, которые метла ещё не вымела. Шершавую крошку из-под корней. Кусок старой дорожки с рваным краем — тот самый выворот, которому он обрадовался, как родному. Всё это он стаскивал к ране, раскладывал, примеривал. Руки делали привычное, и от привычного внутри становилось ровнее.

Флиска сидела на камне и смотрела.

— Понимаешь, — говорил Юра, пригоняя обломок к обломку, — их заплатки врут, потому что им всё равно. Они закрывают, чтобы было похоже. А я закрою, чтобы было по-настоящему. Я причину нашёл — вот она, земля разъехалась, тут пустота под коркой. Я её подопру. Изнутри. По-честному.

Флиска молчала.

— Моя лучше сработает, — сказал Юра. — Вот увидишь.

— Юр, — сказала Флиска. — Даже если сработает — это их правила. Ты соглашаешься играть.

Юра выпрямился с обломком в руках.

— А что предлагаешь?

— Я не знаю. Но — не это.

Юра открыл рот. Хотел сказать: «не знаешь — не мешай». Хотел сказать: «а сидеть и нюхать — это план?». Хотел сказать много всякого, что говорят, когда работают, а рядом сидят и сомневаются.

Не сказал ничего. Потому что «я не знаю» Флиска произнесла честно — так же честно, как он переписывал кривые буквы на той доске. Она не знала и не делала вид. А он знал только то, что у него чешутся руки.

Он замолчал и стал работать молча.

Заплатка вышла хорошая. Правда хорошая: кривая, крепкая, с подпорками изнутри, с шершавым верхом, чтобы нога не скользила. Она стянула рану по-настоящему, краями, а не сверху. Она даже выглядела как надо — как шрам, а не как пластырь. Юра сел рядом, вытер лоб и почувствовал то, чего не чувствовал с самого моста: у него получилось. Руками. Сам.

— Работает, — сказал он тихо. — Флиска. Смотри. Работает же.

Флиска смотрела. Но не на заплатку — чуть в сторону, туда, где лежала серая гладь.

По земле шло серое.

Оно подползало не спеша, ровным краем, как вода по полу. Юра вскочил, встал между серым и своей заплаткой, растопырился — глупо, по-детски, как заслоняют тетрадку от соседа.

Серое не стало его обходить. Оно не дошло до заплатки полшага и остановилось. Полежало. А потом его край поднялся тонкой плёнкой и аккуратно, почти нежно, лёг на границу Юриной работы.

— Не трогай! — крикнул Юра.

Серое не трогало. Оно делало хуже. Оно пристраивалось. Плёнка обтекла крайний обломок, залила щёлку между ним и землёй, разгладила стык. Потом следующий. Оно не ломало Юрину заплатку и не сдирало её — оно сшивало её со своей гладью, шов за швом, стежок за стежком, пока граница между «его» и «их» не исчезла совсем. Шершавый верх, который Юра выкладывал специально, чтобы нога не скользила, остался — только теперь он начинался из серого и кончался в сером, как островок в луже.

А потом на сером, у самого края его работы, проступили спокойные вдавленные буквы:

РАБОЧАЯ КОПИЯ НАЗНАЧЕНА ГЛАВНОЙ.

Юра стоял и смотрел, как его честная, кривая, настоящая заплатка становится частью общей глади. Со стороны — с трёх шагов — уже было не отличить, где кончилась его работа и началась их. Через день сюда придёт кто-нибудь, посмотрит и скажет: вот, всё аккуратно, держится как надо. И будет прав. И будет неправ. И никогда не узнает, в каком месте прав, а в каком нет.

Он посмотрел на свои руки. На пальцах остались крошка и царапины. Он старался по-настоящему, а вышло — для них.

— Она сработала, — сказал он медленно. — Моя заплатка. Она правда сработала. И теперь она — их.

Страшно стало не сразу. Страшное вообще приходит с опозданием, как боль от ушиба. Юра всю дорогу боялся за Бага — что тот пропал, что тот сломался, что того больше нет. Сейчас он первый раз испугался другого. Не того, что рвёт. Того, что закрывает.

Потому что от того, что рвёт, можно убежать. А тому, что закрывает, можно нечаянно помочь. И помощь тут же станет — вот этим. Гладким. Назначенным главным.

— Флиска, — позвал он. Голос сел. — Я больше не знаю, как тут помогать. Всё, что я сделаю руками, оно заберёт. Чем лучше сделаю — тем быстрее заберёт.

Флиска спрыгнула с камня и подошла. Села рядом с ним, напротив серого, где буквы уже погасли и осталась одна ровная поверхность с шершавым островком посередине.

— Тогда не будем делать, — сказала она.

— Как это?

— Вот так. Не будем делать. Встанем и посмотрим.

Юра хотел спросить: на что смотреть, сколько стоять, чем это поможет. В голове уже выстроился список возражений. Он посмотрел на свой шершавый островок в чужой глади — и распустил список, не дочитав.

— Ладно, — сказал он. — Встанем и посмотрим.

Глава 11. Копия пришла первой

Стоять и смотреть оказалось самой тяжёлой работой в Юриной жизни.

Место выбрала Флиска — пригорок над старым перекрёстком дорожек, где ещё оставалось живое: кривой участок с выщербинами, пара шершавых плит, трава с рваными краями. Внизу всё было как на ладони. Флиска села, обернула лапы хвостом и стала изображать фигурку кошки. Юра сел рядом.

Через десять минут у него зачесались руки. Через двадцать — затекла нога. Через полчаса он поймал себя на том, что мысленно чинит перекрёсток: вот тут подпереть, там подровнять, туда крошки подсыпать. Руки лежали на коленях и дёргались во сне, как собаки.

— Долго ещё? — шёпотом спросил он.

— Пока не увидим, — сказала Флиска.

— Что не увидим?

— Порядок. В каком всё приходит.

Солнце Кодландии — ровное пятно света, которое никогда не слепило, — сползло на ладонь вниз. И на перекрёстке началось.

Серое пришло с дальнего края, от гладкой стены. Оно текло медленно, ровным языком, и Юра сначала решил, что оно ползёт к выщербинам — чинить, как всегда. Он ошибся.

Серое подползло к живому. К целому. К кривому участку с шершавыми плитами, у которого ничего не болело, ничего не отваливалось и который никого не просил себя улучшать. Язык серого накрыл первую плиту — шершавое исчезло под гладким. Накрыл вторую. Разгладился, натянулся, заблестел. Через несколько минут на месте кривого участка лежала ровная, красивая, удобная дорожка.

— Она же целая была, — прошептал Юра. — Её же не надо было…

— Тихо, — сказала Флиска. — Смотри.

Юра смотрел. Минуту не происходило ничего. А потом земля рядом с новой гладью хрустнула.

Трещина вышла из-под ровного края — кривая, рваная, живая. Она обежала гладкое полукругом, как обегают лужу, вспорола землю у самой кромки и остановилась, подрагивая.

Сначала копия. Потом трещина.

Юра просидел, не дыша. Всю дорогу они шли за трещинами и думали, что идут за тем, кто рвёт. Трещина — значит, где-то рядом Баг набезобразничал. Рана — значит, был удар.

А порядок был другой. Сначала приходило гладкое. Оно ложилось на живое, целое, никем не званное. И только потом — после, всегда после — земля рвалась. Не от удара. Так рвётся рукав, который сшили не по руке.

— Копия пришла первой, — сказал Юра одними губами. — Флиска. Копия пришла первой. Трещина — после. Это не он рвёт. Это…

Он не договорил, потому что не знал, как договорить, и потому что внизу уже шло продолжение. К свежей трещине, аккуратно обогнув пригорок, текла заплатка — серый лоскут, обычный, каких они видели уже три. Она легла на трещину, натянулась, начала разглаживаться. Трещина сопротивлялась, как умела: у самого её края откололся кусок корки — осколок, кривой, шершавый, размером с ладонь, — и отлетел на чистое место, за границу серого.

Настоящий кусок. Живой. Свободный.

Юра рванулся с пригорка раньше, чем успел подумать. Осколок лежал в трёх шагах, его можно было взять, спрятать, унести — спасти хоть ладонь настоящего из-под всей этой глади. Рука уже тянулась.

— Не трогай.

Голос Флиски догнал его, как хвост по запястью. Юра застыл с протянутой рукой. И увидел то, что увидела она.

Край заплатки, ближний к осколку, перестал натягиваться. Он приподнялся — тонко, ровно, без спешки, — расправился, как расправляется загнутый угол наклейки, и лёг. Осколок оказался под слоем. Был — и не стало. Гладкая поверхность сомкнулась над ним так плотно, что через минуту нельзя было сказать, лежит там что-нибудь или нет.

Юра медленно опустил руку. Пальцы у него дрожали.

Если бы он успел. Если бы он дотянулся. Его рука была бы сейчас там, под расправившимся краем, вместе с осколком — или её тоже накрыло бы и разгладило, и со стороны это выглядело бы аккуратно и правильно, потому что похоже — значит правильно.

Он вернулся на пригорок на ватных ногах и сел рядом с Флиской.

Внизу, на перекрёстке, было ровно. Копия лежала на месте живого. Заплатка лежала на месте трещины. Осколок лежал под слоем. Никто ничего не рвал, никто ни на кого не нападал, и во всей этой тишине не было ни одного врага, которого можно было бы победить.

— Я всё неправильно понимал, — сказал Юра. — С самого моста. Я думал: Баг куда-то делся. Значит ещё хуже. Потом думал: Баг где-то рвёт, а его закрашивают. А он… — Юра посмотрел на свои руки. — Он не рвёт, Флиска. Он там, где рвётся. Это разное. Он как… когда у человека болит. Боль же не враг. Боль показывает, где сломано.

Флиска слушала, повернув к нему одно ухо.

— Мы шли бить того, кто болит, — сказал Юра. — А надо было убирать то, от чего болит.

Он встал. Ноги ещё были ватные, но внутри стало ясно и просто, как в задаче, у которой наконец сошёлся ответ. Не «найти Бага». Не «содрать все заплатки». Не «поставить свою заплатку».

Вернуть настоящее на место. Всё остальное — само разберётся, кому болеть и кому гудеть.

И тут что-то шевельнулась в голове

— Короба, — сказал он.

Флиска повернула ухо.

— Они шли туда с полными, — сказал Юра медленно. — И выходили…

— Пустые, — сказала Флиска.

Они посмотрели в одну сторону.

— Оригиналы, — сказал Юра. — Они же все там. Мы видели где. Полки до неба.

Флиска поднялась и потянулась — долго, с хрустом, как перед большой дорогой.

— Тогда пошли за настоящими, — сказал Юра.

И они пошли к Облаку — туда, где хранится всё и потерять невозможно.

Глава 12. Вернуть настоящее

В Облако проникли не через вход. Вход был для тех, кому подбирают версии.

Щель под нижней полкой оказалась на месте — та самая, в которую пролезает кошка и, если очень надо, мальчик десяти лет. Внутри пахло пылью и холодным молоком, и белые библиотекари скользили по проходам, как и в прошлый раз. На мальчика, вылезающего из-под полки, они не отреагировали никак. Вылезать из-под полки не входило ни в один пользовательский сценарий, а на то, чего нет в сценарии, тут не смотрели.

Брали с нижних полок. Настоящее узнавалось сразу — руками, без чтения бирок: оно было тяжелее, шершавее и нигде не блестело. Обломок старой башни, оранжевый, с бирюзовой гранью у скола, — Юра узнал его, как узнают одноклассника. Свёрток старой дорожки с рваным краем, колючий, как мешковина. Тёплый дверной косяк с облупленной краской, от которого пахло скрипом.

— Всё не унесём, — прошептал Юра.

— Всё и не надо, — сказала Флиска. — Неси, что дотащишь. Остальное — потом. Или не мы.

Вылезли той же щелью. Библиотекари остались подбирать версии.

Первой возвращали башню.

Гладкая новая стояла там же, у распадка, ровная, как свеча из магазина. Юра подошёл к её подножию — туда, где когда-то из-под ровного бока выползала кривая трещинка, — и положил оранжевый обломок на землю. Просто положил. Ничего не подпирал, не приколачивал, не прилаживал. После прошлой попытки он выучил: чем лучше приладишь, тем быстрее заберут.

Сначала не происходило ничего.

Потом обломок шевельнулся — не сам, а вместе с землёй, как шевелится зуб в десне. Земля вокруг него потемнела, пошла мелкой рябью, и от обломка, кругом, начала расползаться шероховатость. Она ползла медленно, как тепло по одеялу: гладкое у кромки тускнело, покрывалось мелкой сыпью, трескалось на честные неровные чешуйки. Гладь отступала. Не рвалась, не кричала, не сопротивлялась — просто там, где доползала шероховатость, глади переставало быть.

Обломок врастал. Через несколько минут он уже не лежал на земле — он рос из неё, оранжевый, тёплый, со своей бирюзовой гранью, и вокруг него на три шага всё было живое: кривое, шершавое, с песчинками.

И без метки. Юра обошёл кругом и проверил дважды. Ни букв, ни ярлыка, ни плашки. Живому не нужна была подпись.

Где-то далеко, за башнями, коротко прогудело.

Юра вскинул голову. Звук был тонкий, знакомый до мурашек — тот самый, которого он не слышал с прошлого лета. Гул мелькнул на самом краю слуха, качнулся — и ушёл дальше, за Поток, как уходит поезд, не остановившись на маленькой станции.

— Он тут был, — прошептал Юра. — Рядом. И ушёл.

Сборщика они увидели через час, у второго возвращённого места — там, где Юра расстелил свёрток старой дорожки поверх серой ленты, и старое вросло так же: кругом, теплом, без метки.

Серый шёл своей ровной дорогой, с метлой и коробом, ни к ним и ни от них. У возвращённого места он остановился. Мир остановился с ним: шарики в трубе застыли, ветер лёг. Раз. Два. Три. Серый стоял над живым куском дорожки, и плоский овал его лица был повёрнут вниз, к шершавому.

Метка ищется. Метки нет.

Серый двинулся дальше — к соседней гладкой полосе, у которой в углу спокойно лежало вдавленное «ПОХОЖЕ — ЗНАЧИТ ПРАВИЛЬНО», подмёл у её кромки и ушёл по касательной, к следующему гладкому. Живое он обошёл, как обходят дерево. Дерево не входило в список.

— Он его не видит, — выдохнул Юра. — То есть видит, но ему… не положено. Он работает только с помеченным. А живое без метки. Живое — не его работа.

Флиска не ответила, но хвост у неё качнулся один раз, спокойно и удовлетворённо.

К вечеру они вернули четыре куска настоящего. Дверной косяк встал в проём у старой развилки и заскрипел на первом же ветре — сварливо, живо, по-стариковски, и Юра засмеялся от этого скрипа, как от подарка. Крошку из карманов высыпали на заглаженный шов той самой ветки-развилки — и шов проступил обратно, грубый и выпуклый, как шрам на коленке, за который можно ухватиться, когда едет нога.

На пятый заход Юры не хватило.

Мимо шёл очередной серый с полным коробом, и поверх мусора в коробе лежал кусок перил — старых, деревянных, с зарубками. Юра увидел их и шагнул наперерез. Рука уже тянулась к коробу: вытащить, спасти, вернуть, это же две секунды, серый даже не заметит…

Уши Флиски встали торчком и развернулись. Кончик хвоста застучал по земле — коротко, часто, тревожно.

Юра знал этот стук. Он опустил руку и отступил на шаг, и серый прошёл мимо — в полуметре, по касательной, с перилами в коробе. Ещё два серых показались из-за башни следом, один с метлой, другой пустой. Если бы Юра стоял сейчас у короба с руками в чужом грузе — он не знал, что было бы. И проверять это, вися на локте над коробом, было бы поздно.

Серые ушли. Юра разжал кулаки.

— Потом, — хмыкнула Флиска.

Солнце Кодландии сползло к самым башням. Юра сидел на корточках у вросшего оранжевого обломка и держал на нём ладонь. Обломок был тёплый. Шершавый. Под пальцами чувствовалась каждая щербинка, каждая песчинка, вся честная кривая поверхность, по которой узнают настоящую вещь.

Далеко на горизонте, у другой гладкой полосы, склонилась серая фигура. Подметала. Мир там, вдалеке, становился ровнее с каждым взмахом.

Флиска сидела рядом и не комментировала.

— Домой, — сказал наконец Юра. — Тем путём, через холмы. Там по дороге ещё два места, я помню. Успеем вернуть.

Они пошли через холмы, и на гребне второго Юра остановился.

Поперёк тропы, отдельно от всего, стояла дверь. Светлая, ровная, без единой трещинки. Распахнутая настежь.

Она не спрашивала.

Глава 13. Нет

Дверь стояла поперёк тропы и не спрашивала.

Она была всё такая же — светлая, ровная, без единой трещинки, распахнутая настежь. За ней виднелась дорога вниз, к холмам у дома: гладкая, прямая, удобная. Срезала полдня пути. Заходи.

Юра вспомнил, как в прошлый раз у него сами собой встали ноги и как Флиска спрашивала его, что делают, когда дверь слишком уверена. Сейчас Флиска молчала. Она сидела в шаге позади и смотрела ему в спину, и в этом молчании не было ни подсказки, ни вопроса.

Подсказка была не нужна.

— Нет, — сказал Юра двери. Сам. Спокойно, как отвечают на уроке то, что действительно знают.

Дверь начала закрываться — медленно, без звука, как в прошлый раз. Юра не стал дожидаться, пока в светлой доске проступят канцелярские буквы. Он уже знал, что там пишут про тех, кто сомневается. Он поправил на плече свёрток с последними настоящими и пошёл в обход, по кривой тропе, вниз через холмы.

Шли и возвращали.

Кусок шершавой кромки лёг у ручья, где гладкая лента подменила берег, — и берег пошёл рябью, потемнел, ожил. Старая табличка со сколотым углом встала на место ровной новой — и тут же принялась спорить с соседним указателем, как с давних времён положено табличкам. Юра слушал их перебранку, как музыку.

Не везде получалось. У двух мест в свертке ничего подходящего не нашлось — настоящего на всех не хватило. Гладкие полосы остались лежать, ровные и правильные, и Юра прошёл мимо них, сжав зубы.

У мостика через овраг он остановился.

Мостик был копией — гладкий, серый, с вдавленным «ПОХОЖЕ — ЗНАЧИТ ПРАВИЛЬНО» в углу. Но он работал. Он честно держал, не проваливался, не заводил в петлю. По нему каждый день можно было ходить в обе стороны и ни разу не промочить ноги.

— Слушай, — сказал Юра. — Может, эту оставим? Она же работает. Нормальный мост. Мы вон устали, и настоящего у нас — последний кусок…

Флиска села и посмотрела на него. Просто посмотрела — не моргая, одним долгим взглядом, в котором ничего не было написано. В том и дело, что ничего. Писать было нечего: всё, что можно, Юра знал сам.

Он вздохнул, достал последний кусок настоящего — обломок старых перил с зарубками, не тех, из короба, а других, найденных в архиве, — и положил на серый настил.

Шероховатость поползла от него кругом, и мостик начал возвращаться: проступили старые доски, кривые, штопаные, с щелями, в которые видно овраг. Юра ступил на них — доски заскрипели на все лады, честно сообщая всему оврагу, что идёт человек сорока двух килограммов.

— Вот теперь работает, — сказала Флиска и прошла первой.

Заставу они увидели под вечер — там, где тропа с холмов вливалась в старую дорогу к дому. Ворота, каменный Страж, доска с ползающими буквами. Над воротами горело ровное:

ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ ЖИВОЙ.

— Обведи все настоящие мосты, — проскрипел Страж и развернул доску.

На доске нарисовались мосты. Штук десять — и все как один правильные: ровные пролёты, одинаковые перила, спокойные линии. Юра честно искал кривой, штопаный, хоть чуть-чуть живой. Такого не было. Были только гладкие — одинаково убедительные, одинаково готовые, чтобы их обвели.

В прошлый раз он бы ткнул наугад. В позапрошлый — обвёл бы самый красивый.

— Я не знаю, какие тут настоящие, — сказал Юра доске. — По картинке не скажешь. Их надо потрогать. Пройти по ним. Послушать, скрипят или нет. А так — не буду обводить. Вдруг наобвожу вам копий.

Страж замер. Буквы на доске остановились, как вкопанные.

А потом ворота открылись — сразу, настежь, без «ещё» и без «опять не ты». И Стражев скрип, догнавший их уже в проёме, звучал почти уважительно:

— Проходи. Живой.

— Заметь, — сказала Флиска, проходя под воротами, — в этот раз без ошибок. Нарочно сомневался.

— Научили, — сказал Юра.

За заставой, у последнего спуска, им встретился сборщик. Он шёл мимо, не сворачивая, с полным коробом — поверх мусора снова лежало что-то тёплого старого цвета. Юра дёрнулся — на полшага и опустил руку сам. Флиска даже ухо повернуть не успела.

Серый прошёл мимо. Юра проводил его глазами и не почувствовал ярости — только тихую зарубку: вот ещё одно место, куда надо будет вернуться. Потом. Или не мы.

На гребне последнего холма они сели передохнуть.

Внизу лежала Кодландия. В сумерках было видно и то и другое: гладкие полосы, ровные и мёртвые, как каток, — и тёплые островки шероховатого там, где они сегодня прошли. Островков было мало. Полос было много. Далеко, у самого горизонта, серая фигура склонилась над очередной гладью — подметала, ровняла, готовила к назначению главной.

А где-то за Потоком, тонко и коротко, прогудело — и стихло. Не побеждённое. Не сломанное. Просто ушедшее туда, где ещё врут, — потому что там, где не врут, ему нечего делать.

Юра сидел, положив ладонь на выступ скалы — тёплый, шершавый, с песчинками, — и не убирал руку. Флиска забралась к нему под бок и свернулась. Она не комментировала. Комментировать было нечего: всё, что сегодня можно было вернуть, они вернули, а всё, что нельзя, — осталось стоять до следующего раза.

Мурчание началось тихо, из глубины, ровное и тёплое, как гул хорошего мира. Юра положил руку на кудрявую спину. Края холма стали мягкими. Огни Кодландии расплылись, как акварель под водой, сумерки сомкнулись — и последнее, что Юра успел подумать, было простое, домашнее: интересно, доделал ли он тогда четвёртый пример.

Глава 14. Я не просила, мам

Четвёртый пример сдался в половине девятого.

Юра дописал ответ, проверил его дважды — за это лето он привык проверять всё, что выглядит слишком гладко, — и отложил карандаш. Ответ был кривоватый на вид: с зачёркиванием, с исправленной двойкой на тройку. Настоящий ответ. Юра остался доволен.

Флиска лежала у него на коленях клубком и весила ровно столько, сколько должна весить настоящая кошка, — то есть в три раза больше, чем кажется.

На кухне гудел холодильник. Юра прислушался к этому гулу с нежностью, которой сам от себя не ожидал. Гудит. Живой. Работает, и работает чуть-чуть криво — морозилку вечно приходится захлопывать с двух раз. Никому в голову не приходило заменить его на такой, который закрывается сам.

В прихожей позвонили.

Мамин голос, шаги, знакомое «да он у себя, проходите». В дверях Юриной комнаты встала хозяйка.

Она была ещё в рабочем — в очках для компьютера, сдвинутых на макушку, с сумкой через плечо. Она посмотрела на Флиску, свернувшуюся на коленях у Юры, и не двинулась с места. Руки её остались там, где были: одна на ремне сумки, другая в кармане кофты. Она не тянула их ни к кошке, ни вообще никуда — просто стояла в дверях и смотрела, как смотрят на картину, которую не собираются трогать.

— Загулялась моя, — сказала она Юре. — Спасибо, что приютил.

— Она сама приходит, — сказал Юра честно.

— Я знаю, что сама.

Хозяйка поправила ремень сумки. Помолчала. И тихо, уже не Юре, а себе, в сторону, как говорят про длинный день:

— Опять как просила. Снова не то.

Флиска открыла оба глаза. Она посмотрела на хозяйку спокойно, не мигая, и в её взгляде не было ни ехидства, ни обиды, ни «да-а-а». Там было ровное, тёплое, окончательное.

— Я не просила, мам, — сказала Флиска.

Хвост спокойно дёрнулся. Потом один глаз закрылся, и Флиска стала опять обыкновенной кошкой, дремлющей на коленях у мальчика.

Юра сидел очень тихо. Он не стал переводить хозяйке, что это значило.

Он погладил кудрявую спину и впервые подумал, что понимает кошку до конца. Ну — почти до конца.

Хозяйка постояла в дверях ещё немного.

Кошка лежала на коленях у соседского мальчишки — не на ортопедическом, не на подогреваемом, не на рекомендованном, а на костлявых мальчишечьих коленях поверх недорешенной математики — и лежала так, как никогда не лежала ни на чём из того, что хозяйка ей покупала. Звать её было бессмысленно. То есть можно было — она бы, наверное, даже пришла, попозже, сама, своей дорогой через карниз. Но звать было незачем, и хозяйка первый раз за долгое время не почувствовала от этого обиды.

— Пусть догуливает, — сказала она. — Придёт — покормлю.

Она кивнула Юре, Юра кивнул в ответ, и она пошла к выходу мимо маминых «может, чаю?» — домой, к недописанному отчёту.

Дома её ждал оранжевый огонёк. Он так и горел у дивана всё это время, ровный и терпеливый, и что-то негромко говорил в пустую комнату — сам себе. Хозяйка постояла над ним, послушала.

И решила, что сегодня, пожалуй, его выключит. А если не разберётся, как это делается, — просто выдернет из розетки. По-настоящему. Руками.