Лоскутки моего детства

Городские лоскутки (1-5 главы)

Самый чудесный город – это тот,

где человек счастлив.

Эрих Мария Ремарк

***

Детство у каждого выткано своим узором. Для одних – это солнечный ковер, сотканный из нитей радости и беззаботной нежности, где смех звенит колокольчиком, а любовь льется теплым молоком. Для других – суровое полотно, испещренное рубцами испытаний, порой жестоких, словно зимняя вьюга. Но память, словно мудрый садовник, бережно прореживает сад воспоминаний, оставляя лишь благоухающие цветы. И в сердце всегда найдется укромный уголок, куда стремишься вернуться с трепетным восторгом, словно к живоносному источнику.

Мамин теплый голос, папина добрая улыбка - их тепло согревает душу, напоминая о той безусловной любви, что была дарована нам в колыбели. И пусть годы летят, меняя ландшафт жизни, эти образы остаются незыблемыми, как скалы, о которые разбиваются волны печали и разочарования. И когда жизнь испытывает нас на прочность, когда кажется, что все вокруг рушится, достаточно закрыть глаза и представить себе эти дорогие лица, почувствовать их незримую поддержку, чтобы обрести силы двигаться дальше.

Мое детство было соткано из бесчисленных увлечений и любимых занятий. Рисование, музыка, загадочный мир астрономии, техника и автомобили, разведение домашних растений - лишь малая часть того, что наполняло мою юную душу. И в каждом из этих начинаний я ощущал невероятную, всеобъемлющую поддержку моих родителей, их помощь была бесценна и дарила крылья.

С самого первого вздоха, с самого первого момента, как я увидел этот мир, мама была рядом. Она – не просто женщина, подарившая жизнь, она – мой компас в бушующем океане реальности, моя тихая гавань, моя неиссякаемая звезда надежды. Словами сложно передать ту безусловную любовь и преданность, которую я чувствую к ней.

Мамины руки… Они помнят пеленки, погремушки, первую ложку каши. Они же потом гладили мои волосы, когда я засыпал. Они вытирали слезы, когда разбивалось коленка или рушились детские мечты. Эти руки, сильные и нежные одновременно, всегда были моей опорой, моей защитой от всех невзгод.

Мамины глаза… В них я вижу отражение своей души. Они сияют радостью, когда мне хорошо, и наполняются грустью, когда мне плохо. Они видят во мне то, чего не видят другие – мои сильные стороны и мои скрытые таланты. Они верят в меня даже тогда, когда я сам в себя не верю.

И я благодарен маме за каждый миг, за каждое мгновение, за каждую секунду, проведенную рядом с ней. Ее любовь – бесценный дар, который я буду хранить в своем сердце всю свою жизнь.

И пусть годы летят, пусть меняется мир вокруг, одно остается неизменным: моя любовь к маме.

Папа...за ним – целый мир, сотканный из терпения, мудрости, силы и, конечно, любви. Мир, где я всегда чувствовал себя защищенным, зная, что есть человек, который прикроет спину, протянет руку и скажет: «Все будет хорошо, сынок».

Он был моим первым учителем, терпеливо объяснявшим сложные вещи, показывавшим красоту мира, учившим видеть прекрасное в простых вещах. Он научил меня отличать добро от зла, быть честным с собой и другими, не бояться ошибок и учиться на них.

Папа всегда был рядом, даже когда я этого не замечал. Он радовался моим успехам больше, чем я сам, и переживал за мои неудачи больше, чем я мог себе представить. Он был моим самым верным другом, моим советчиком.

Теперь, когда его нет рядом, я особенно остро чувствую его отсутствие. Я скучаю по его объятиям, по его шуткам, по его советам. Я скучаю по его простому присутствию в моей жизни.

Но я знаю, что он всегда будет жить в моем сердце. Его любовь, его мудрость, его уроки – все это останется со мной навсегда.

Кот из портфеля: начало памяти

Первый вышитый на канве воспоминаний лоскуток – это эпизод, казалось бы, ничем не выдающийся, но для меня он ценен, как «точка отсчета», как исток моего существования, зафиксированный в сознании. Обычно дети начинают запоминать события после трех лет, но могут и немного раньше, если этот случай был очень ярким и впечатляющим для ребенка. Так же случилось и со мной.

Было мне тогда года два или чуть больше. Под стол я еще легко ходил пешком. Папа пришел с работы, поставил свой толстый кожаный портфель на пол и раскрыл его. Через две секунды я научился не только ходить, но и бегать под стол из комнаты на кухню, потому что из портфеля выскочил здоровенный белый с черными пятнами кот с огромными зелеными глазами. Он был, как мне казалось, выше моего роста. Ведь в детстве все намного больше тебя. Наверное, он мне казался каким-то тигром или леопардом, готовым накинуться на жертву и съесть ее. Он бегал по квартире, а я со страхом от него, думая, что он охотится на меня. Но я ему был не интересен, у кота была своя забота – он оказался в новом месте, и нужно было срочно обнюхать территорию. Чем закончилась та история, я не помню, но, по всей видимости, благополучно и для меня, и для кота.

Много у нас было котов, но этот запомнился мне больше всего. Наверное, потому что он был первым в моей жизни. Звали мы его Маркиз. Спустя пару лет, когда я подрос и осмелел, то кот стал для меня настоящим магнитом, который притягивал меня со страшной силой. Ну не мог я просто так пройти мимо спящего на кровати кота. Обязательным делом было свернуть ему уши или накрутить на палец усы или как-то еще нарушить его мирный покой. За это я, конечно же, получал от него довольно хорошо. Ходил вечно поцарапанный. Но от этого не ослабевало мое притяжение к нему, даже скорее наоборот, усиливалось. Довольно долго прожил у нас этот кот. Он был очень умным, но и своевольным, как и все кошки и коты. Он просил, чтобы ему открыли дверь и уходил гулять на чердак или спускался с одиннадцатого этажа на улицу. Однажды он ушел и больше мы его не видели. Это было летом 91-го, в самый разгар августовского путча. Только повзрослев, я понял какое это было страшное время. А тогда было совсем не страшно, а даже интересно, когда под твоими окнами с грохотом и скрежетом проезжали танки. Папа говорил, что кто-то из знакомых видел, как один из танкистов взял с собой в танк кота, похожего на нашего и уехал. Но мне эта история, кажется, не очень правдивой.

В «белой башне»

Жил я в Москве недалеко от Площади Гагарина и метро Ленинский проспект. Наш двенадцатиэтажный дом стоит на пересечении улицы Вавилова и Проспекта 60-летия Октября. Этот дом еще называли «белой башней». Видимо, потому что он стоит на пригорке, а позади него пятиэтажки, и наш дом как белый великан возвышается над ними.

Квартира наша почти на самом верху – на одиннадцатом этаже. А вид какой открывается из окон – просто захватывает дух! Перед нами простирается обширная московская панорама. Вдалеке, в самом центре возвышается главное здание Московского государственного университета, немного ближе – гостиница «Спутник», чуть правее и в отдалении – Поклонная гора и Стелла Победы, Новодевичий монастырь, здание Академии наук и, если высунуться с балкона и посмотреть направо, то можно увидеть Останкинскую башню и Белый дом. А в промежутках между домов можно увидеть кусочек улицы Косыгина, где-то совсем вдалеке кусочек окружной железной дороги и много еще чего. Я мог долгое время разглядывать в большой армейский бинокль эту оживленную, бурлящую жизнь, кипящую, словно муравейник. Каждый раз находил что-то новое, незамеченное прежде. А вечером, когда зажигаются огни, панорама преображается в сверкающее море, усеянное мириадами звезд. В праздничные дни из наших окон открывается вид на несколько главных точек, откуда запускают салют.

А под самыми окнами внизу проходит оживленный и шумный проспект 60-летия Октября, всегда пульсирующий жизнью. В то время он состоял из неторопливого рокота моторов старых «Волг», «Жигулей» «УАЗов», «ЗАЗов» и «Москвичей», грузовых «ГАЗов» и «ЗИЛов», перемежаемого дребезжанием трамваев, доносившегося с улицы Вавилова. В наши дни дороги утратили былое очарование, их голоса изменились до неузнаваемости. Больше не слышно прежней мелодии моторов, лишь бездушный шепот и шипение иномарок и электрокаров, в которых не осталось ни капли индивидуальности.

Квартира у нас была двухкомнатная, хоть и небольшая, но уютная. Именно в этой квартире прошло мое детство. Помню, как мама вечерами сидела за столом и что-нибудь шила на швейной машинке, или гладила белье, а папа читал газету или смотрел телевизор, порой ворча на политиков. Я и мои родители чаще всего находились в «большой комнате» – как мы ее называли, в то время как «маленькая комната» принадлежала моей сестре Оле. Позже, когда она вышла замуж, эта комната перешла в мое распоряжение. В большой комнате стоял старенький диван, обитый когда-то бордовым велюром, который со временем выцвел и местами протерся. Он служил мне игровой площадкой, особенно нравилась мне его деревянная гладкая спинка - идеальная поверхность для игры в игрушечные машины.

В этой комнате стояло черное пианино «Кама», на котором когда-то училась играть моя сестра в музыкальной школе. Невольно и я приобщался к музыке. Родители вспоминали, как во время занятий Оли, когда она отрабатывала гаммы или упражнения, и случалось, что сбивалась, я, еще едва научившись стоять, продолжал нужную мелодию голосом из своей кроватки, как бы подсказывая сестре, что дальше играть. Видимо, я слышал ее уже бесчисленное количество раз и выучил наизусть.

Во всех комнатах рядом с кроватями висели ковры с причудливыми узорами. Я помню, как любил рассматривать эти ковры перед сном, водил по этим узорам пальцем, пытаясь разгадать причудливый лабиринт. Ворс был густой, теплый, словно живой. Иногда мне казалось, что в этих узорах прячутся лица каких-то сказочных существ.

Большую часть пространства в комнате занимали книжные полки. Отцовская коллекция книг, которую он тщательно собирал, была размещена именно здесь. И в маленькой комнате тоже было внушительное количество книг. Часть комнаты, которая была ближе к окну всецело принадлежала мне. Здесь был угол моих игрушек, а в другом углу – музыкальная зона, где стоял советский музыкальный центр и проигрыватель пластинок, который мне подарили родители на год моей жизни. Этот проигрыватель – любовь моего детства. Сколько счастливых часов я провел, слушая то какую-нибудь сказку или детские песни в исполнении Клары Румяновой, или аудиоспектакль «Приключение Незнайки». Пластинок было бесчисленное множество на любой вкус. Воспоминания о моей страсти к пению до сих пор свежи. Я запускал аудиокассету или виниловую пластинку, брал любой предмет, имитирующий микрофон, и воображал себя знаменитым артистом. Нередко я даже устраивал грандиозные представления для моих родителей с использованием светомузыки. Они располагались на кровати, а я, вживаясь в роль настоящего певца, выходил на «сцену» и исполнял песни, подражая оригиналу. Или брал в руки детскую лопатку, имитируя тем самым игру на гитаре.

Время стремительно бежит, неумолимо стирая из памяти детали, но не чувства. Москва, что раскинулась у подножия «белой башни», изменилась до неузнаваемости. Голоса улиц, некогда такие родные и узнаваемые, превратились в безликий шум. Но стоит мне закрыть глаза, и я вновь оказываюсь в той самой квартире на одиннадцатом этаже.

Там, где ковры на стенах шепчут сказки, а старый диван хранит тепло детских игр. Где музыка из проигрывателя льется рекой воспоминаний, а я, с лопаткой вместо гитары, снова даю концерт для самых благодарных зрителей – моих родителей.

Успеть увидеть поезд

Еще одно из самых ранних воспоминаний детства: прогулки с бабушкой Ниной – маминой мамой, возле метро «Ленинский проспект». Тогда нас увлекала странная, но захватывающая игра. Рядом со входом в метро, через пыльную, заброшенную дорогу, зиял огромный котлован, в чьем чреве проходила окружная железная дорога. Там пролегал перегон между станцией «Канатчиково» и Андреевским мостом, а сейчас там проходит туннель Третьего транспортного кольца. И вот, среди шума торговых рядов, мы, затаив дыхание, пытались уловить хриплый гудок приближающегося поезда. Услышав его, мы срывались с места и неслись со всех ног к краю пропасти, чтобы на миг замереть, зачарованные видом нескончаемого товарного состава, уползающего вдаль.

Казалось бы, ничем не выдающаяся история, но она крепко засела в моей памяти. Эти мгновения были полны детской радости и какого-то особенного чувства. Видимо, поэтому любовь к железным дорогам и поездам сопутствовала мне на протяжении всей моей жизни.

Детский сад и суп с брекоташками

Особую страницу в моей жизни занимает детский сад. Это был не просто этап, а целая вселенная, наполненная первыми друзьями, неизведанными играми и вкусом манной каши. Воспоминания о детском саде рассыпаются яркими осколками: вот я строю башни из кубиков, вот мы поем хором песенку про Антошку, вот воспитательница читает нам сказку про Колобка. Мой первый детский сад виднелся прямо из окна. До него было рукой подать: лишь пересечь улицу да нырнуть в лабиринт дворов, и пройти совсем немного мимо краснокирпичных пятиэтажек.

Добрые отношения с детским садом у меня сложились не сразу. Я как сейчас помню тот день, когда мама первый раз привела меня туда. Было мне где-то три с половиной годика. Огромные, незнакомые стены, гул голосов, и запах чего-то одновременно сладкого и дезинфицирующего – все это обрушилось на меня, тогда еще совсем маленького, словно цунами. Я вцепился в мамину юбку мертвой хваткой, отказываясь даже взглянуть на улыбающуюся воспитательницу, протягивающую ко мне руки. В тот момент детский сад казался мне самым страшным местом на свете, а разлука с мамой – концом света.

Мама сказала, что скоро придет. И я остался сидеть на стульчике и рыдать. Время, казалось, длилось бесконечно, а я все сидел и плакал. Меня успокаивали воспитательницы, няни, дети – бесполезно. А один мальчик подошел и сказал ехидно: «Не плачь, все равно не придет твоя мама...» Это меня еще больше расстроило. Не знаю сколько времени я еще плакал, но вот увидел в коридоре знакомый красный плащ – это была мама.

Сердце подскочило к горлу, перебивая рыдания радостным стуком. Я вскочил со стула, позабыв про ехидного мальчика, про все утешения и слова. В глазах все еще стояли слезы, но сквозь них я видел только её – мою маму, с её алым плащом, будто маяк в бушующем море детской тоски. Хотелось бежать к ней, как можно скорее, утонуть в её объятиях, почувствовать её тепло, которое рассеет весь этот холод, поселившийся в душе за время ожидания.

Казалось, ноги сами несли меня навстречу, пока я не врезался в её колени. Мама обняла меня крепко-крепко, так, словно боялась, что я исчезну. Я уткнулся лицом в её теплый плащ, вдыхая родной запах, и снова заплакал, но уже от счастья. От облегчения, что она здесь, рядом, что все мои страхи были напрасны.

Мама взяла меня за руку, и мы пошли домой. На улице светило солнце, и даже серый асфальт казался ярким и праздничным. Я крепко держал ее руку, боясь отпустить, боясь, что она снова исчезнет.

Конечно, потом я понял, что плакать в детском саду не надо и что мама вернется. Дни летели быстро, наполненные играми, занятиями и маленькими открытиями. Мы учились считать, писать первые буквы, делиться игрушками и сопереживать друг другу.

Здесь я встретил свою первую детскую «любовь». Ее звали Оля. Мне нравилась эта девочка.

«Мама, ты знаешь, у нее такая тоненькая шейка, ее так хочется обнять» - как-то сказал я маме. Мама улыбнулась, но я тогда не понял, что это была за улыбка. Наверное, ей было приятно и умилительно слышать такие слова от своего сына.

Особенно вкусной казалась пища, которую подавали в детском саду. Дело было не в изысканных рецептах или экзотических ингредиентах. Нет, все было просто и незатейливо: каша манная с комочками, кисель цвета заката, запеканка творожная с изюмом и компот из сухофруктов, пить который нужно было с обязательным ритуалом похлопывания по дну стакана, чтобы ягоды перевалились в рот.

Помню, однажды, когда мы шли с мамой из сада домой, я ей с восторгом рассказывал о том, какой мы сегодня там ели вкусный суп. Только вот название предательски ускользало, вертелось на языке, но никак не хотело вспоминаться слово с чем был этот суп. «А, вспомнил! Суп с брекоташками!» - воскликнул я. Мама чуть не покатилась со смеха от моего детского словотворчества. «С чем, с чем? С брекоташками? Может с фрикадельками?» «Ну да, с фрикадельками» – согласился я. И вот эти брекоташки стали для нас с мамой чем-то вроде шифра. Я потом часто просил ее приготовить такой же суп как в детском саду Мама спрашивала: «С брекоташками?» На что я отвечал, кивнув головой: «С брекоташками!»

А еще был такой случай. Мы играли внутри нашей группы. Каждый занимался своим делом: девочки играли с куклами, мальчики с машинками, а я увлеченно конструировал что-то из огромного деревянного набора. Внезапно одна девочка стащила у меня элемент – крупную деталь желтого цвета, похожую на цилиндр. Ну что за наглость! Я, конечно, человек мирный, но, когда посягают на мои стройматериалы, тут уж держите меня семеро! Эта деталь была ключевой! Она являлась сердцевиной моего будущего шедевра, этаким столпом, на котором держалась вся архитектурная концепция! Без нее вся моя инженерная мысль рушилась, как карточный домик! Я, недолго думая, направился к похитительнице. В глазах горел праведный огонь строителя, у которого украли вдохновение! Я попытался выхватить цилиндр, но она крепко его держала. Завязалась настоящая борьба. А дальше и слезы девочки, и мое торжество победителя. Воспитательница не стала вмешиваться в наш конфликт. Не помню сколько прошло времени, но вскоре пришел папа забирать меня домой. Эта история уже и забылась, и я как ни в чем не бывало подбежал к папе.

– Почему ты обижаешь девочек? – строго спросил он. – Зачем ты отнимал у той девочки игрушку? Так не хорошо, так мальчики не поступают.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Откуда ты узнал? – сквозь слезы спросил я.

– У меня на работе есть специальный прибор, через который я наблюдаю за тобой. Смотри, веди себя хорошо, я все вижу!

В тот момент я поверил ему безоговорочно. Представить себе не мог, какой там «специальный прибор» у папы на работе, но сам факт, что за мной следят, произвел неизгладимое впечатление. Я почувствовал себя маленьким муравьем под увеличительным стеклом. Все мои шалости, все мои тайные делишки – все на виду! Конечно, я попытался выяснить, как именно выглядит этот чудо-прибор. Папа отшучивался, говорил, что он секретный.

Последние два года перед школой я посещал другой детский сад. Он также располагался в шаговой доступности от нашего дома, однако имел одно существенное преимущество – моя мама работала там медицинской сестрой. После полдника или вместо тихого часа иногда я мог приходить к ней в кабинет и там проводил время, рисуя за письменным столом.

Детский сад научил меня не только считать и писать, но и любить, дружить, сопереживать. Он подарил мне бесценный опыт, который я пронесу через всю жизнь. И я благодарен каждому, кто был рядом в те годы: воспитательницам, нянечкам, моим маленьким друзьям. А «брекоташки»… они навсегда останутся нашим с мамой секретом, напоминанием о той беззаботной поре.

Городские лоскутки (главы 6 -7)

Воспоминания о времени 90-х

Я появился на свет не в Москве. Местом моего рождения является город, сложность произношения которого ставило в тупик немало людей. Этот город называется Секешфехервар. Он расположен в Венгрии, или, если быть точным, в государстве, которое в те времена именовалось Венгерской Народной Республикой. Там дислоцировались советские войска, а мой папа был военным танковых войск. В начале восьмидесятых годов его направили на длительный период – пять лет – в Венгрию, куда вся моя семья – мама, папа и сестра Оля переехали. Оля старше меня на целых семь с половиной лет, и именно там, в Венгрии, прошли лучшие года ее детства: сначала детский сад, а затем и первый класс школы.

И вот, 1 января 1986 года, я появился на свет. Родители уже сидели за накрытым столом в ожидании Нового года, по телевизору с речью выступал генсек. И именно тогда, в этот миг торжества и надежд, я почувствовал, что должен разделить с ними этот новый год. Маму увезли в военный госпиталь, и там в 4 утра по московскому времени родился я.

Воспоминания о Венгрии совершенно стерты из моей памяти, ведь я был всего лишь шестимесячным младенцем, когда подошло к концу время службы моего отца в этой чудесной стране, и наша семья, отправилась обратно Москву.

Основная часть моего детства пришлась на 90-е годы. Время перемен, время надежд и, чего греха таить, время некоторой растерянности. Я помню эти годы сквозь призму детского восприятия, где проблемы взрослых кажутся чем-то далеким и не очень понятным. Но даже сквозь эту призму пробиваются отголоски эпохи: разговоры взрослых о задержках зарплат, о высоких ценах и страхе перед будущим.

Это было время, когда все только начиналось: свобода, к которой так долго стремились, ослепительный свет гласности, зловещая тень криминала, пьянящая вседозволенность и неутолимая жажда «брать от жизни все». Но моему детскому восприятию все это было тогда непонятно. Для меня это было интересное время.

Помню, как мы бегали с другом Димкой к метро, а там было множество прилавков, палаток, в каждом углу что-то продавали и что-то покупали, а мы покупали там жвачки. «Turbo», «Bombibom», «Boomer» и много других – это жевательные резинки, чьи вкладыши и наклейки были для нас не просто бумажками, а настоящими сокровищами, которые мы бережно собирали, коллекционировали и обменивались друг с другом.

Димка – это мой друг детства, с которым мы проводили огромное количество свободного от школы времени.

Петя – это тоже друг моего детства, такой же близкий и родной. Его фамилия Цой, однако, знаменитый музыкант не был его родственником. Его отец, дядя Валя, являлся потомком корейского борца за свободу, Чхве Джэхёна. Дядя Валя был очень интересным человеком. Он возглавлял общество потомков борцов за независимость Кореи (1919-1945), писал статьи и книги по истории корейской проблематики, был заядлым горнолыжником и очень веселым человеком. Помню, как он возил нас с Петей на хоккейный матч. В метро, чтобы сэкономить, попытался меня провести зайцем, мол, до семи лет бесплатно. Хотя мне уже было больше, просто я был маленького роста. И вот контралерша спрашивает меня сколько мне лет. А я молчу, почему-то впал в ступор. Дядя Валя не растерялся и говорит: «Да он ещё толком не разговаривает, какие там семь лет». И меня пропустили. Мы потом долго вспоминали этот забавный эпизод и смеялись.

Наши семьи тесно общались, и у нас сложилась замечательная тройная традиция. Ежегодно, 18 декабря, мы все вместе отмечали день рождения Пети в доме семьи Цоев. Дядя Валя всегда готовил восхитительные манты и свой фирменный соевый соус. Дальше традиция имела продолжение 31 декабря, когда дядя Валя водил нас с Петей накануне Нового года в цирк на проспекте Вернадского. И в заключение, 1 января днем мы все собирались у нас дома, чтобы отметить мой день рождения, ну, и новый год, конечно.

Мы учились в разных классах, Димка на пару лет младше меня, а Петя старше на год, и ходил в другую школу, но это нисколько не мешало нашему общению и дружбе.

Интернета и сотовых телефонов не было. Зато были дворовые игры. После школы мы, включая Димку, Петю и других, постоянно играли на улице. Вся улица, дворы были в нашем распоряжении. Дворы были полны ребятни. Здесь мы играли в футбол в футбольной «коробке». Здесь мы катались на скейтах и великах. Здесь мы играли в войнушку, изображая из себя героев из боевиков. Стивен Сигал, Джеки Чан, Жан Клод Вандам и многие другие – были нашими «кумирами». Мы даже устраивали целые дворовые школы единоборств с настоящей тяжелой физической подготовкой. Кроме этого, мы лазали на заброшенную стройку, ходили «за тридевять земель» на Андреевский мост или в Нескучный сад, чтобы пощекотать нервы далеким от дома «нелегальным» путешествием. Летом жгли тополиный пух, который как снежное покрывало лежал на земле дворов. Или играли в «ножечки». А из обрезка пластиковой трубы рождалось в наших руках опасное, не по-детски коварное оружие. К дулу изолентой, крепился напальчник, превращая конструкцию в подобие духовой рогатки. Такой трубкой мы стреляли ягодами рябины, которая в изобилии росла вокруг. Разумеется, ни в кого из людей мы не целились, наша стрельба была направлена лишь на неживые мишени – жестяные банки да прочий завалявшийся мусор.

А зимой мы обязательно набивали карманы разными петардами и другими пиротехническими изделиями, которые тогда можно легко было купить на каждом шагу за копейки. Мы, словно маленькие подрывники, выходили на заснеженные улицы, готовые раскрасить серый пейзаж яркими вспышками и оглушительными хлопками. Мы подкладывали петарды в сугробы, и при взрыве снег разлетался во все стороны, образуя небольшие кратеры. Петарды, хлопушки – всё это было нашим оружием в борьбе со скукой и зимней тоской.

Конечно, сейчас за такое могли бы и в полицию забрать, но тогда это считалось безобидной шалостью и никем не контролировалось. Сейчас время совсем другое и такие шалости непозволительны.

Главное зимнее развлечение – катание с ледяной или снежной горы. Рядом с нашим домом располагается вытянутый и неглубокий овраг, появившийся во время строительства метрополитена в 60-е годы. Этот котлован оброс строениями, гаражами и деревьями, и мы использовали его как место для игр. В летние месяцы мы карабкались по склонам, воображая себя альпинистами и первооткрывателями, а зимой это место превращалось в идеальную территорию для катания на санках, ледянках, снегокатах, словом, на всем, что могло скользить по снегу. Ближе к метро горка была небольшой, но по мере приближения к моему дому она становилась все выше и круче. Моим любимым транспортным средством были санки. Они были для меня не просто средством передвижения, а настоящим другом, верным спутником в зимних приключениях.

И вот, санки уже на краю склона, сердце замирает от восторга и страха одновременно. Димка уже умчался вниз, я отталкиваюсь ногами, и меня подхватывает вихрь скорости. Ветер свистит в ушах, снег летит в лицо, а внизу, кажется, все сливается в одно размытое пятно. Управление осуществлялось ногами, и нужно было обладать определенной сноровкой, чтобы вовремя повернуть или затормозить, иначе можно было вылететь с трассы в сугроб или врезаться в неосторожно выбежавшего на склон мальчишку. Это была не просто поездка, а захватывающий полет, каждый раз неповторимый.

Вечером, уставшие и продрогшие, мы возвращались домой, румяные от мороза и счастливые от пережитых приключений. Но обязательно одежда должна была промокнуть от снега насквозь, иначе день считался прожитым зря.

Возвращаясь домой, я первым делом погружал замерзшие руки в теплую воду, где они болезненно начинали согреваться. Порой, чтобы я не простудился, мама усаживала меня в горячую ванну. Горячий чай с лимоном и вареньем становился завершением этого ритуала. Я сидел, закутавшись в пушистый плед, и наблюдал, как за окном медленно гаснет день. Снег, падавший крупными хлопьями, застилал все вокруг, превращая мир в сказочную страну. В такие моменты в душе поселялось умиротворение и благодарность за возможность быть здесь, в тепле и безопасности, в окружении любящей семьи.

Очень запонилось ощущение пришедшей весны. Когда идешь из школы, а вокруг капель, птицы поют наперебой, солнце отражаясь в тающем снеге слепит глаза. Вдыхаешь воздух, такой неповторимый весенний, ни с каким другим его не спутаешь.

Весна всегда ассоциировалась с надеждой, с началом чего-то нового. С ощущением, что все плохое осталось позади, а впереди ждет только хорошее. И это ощущение, наверное, самое ценное, что дарит нам весна.

Помню, как мы с друзьями одним таким весенним днем пускали самодельные кораблики из пробок по быстро бегущему потоку талой воды. Ее русло то уходило в многочисленные ледяные туннели, то откровалось проталинами. Мы, затаив дыхание, следили за нашими суденышками, подгоняя их палками и криками, словно настоящие капитаны. Каждый кораблик был уникален – у кого-то с парусом из тетрадного листка, у кого-то с мачтой из спички. И каждый из них нес в себе частичку нашей детской мечты о приключениях и дальних странах.

Иногда кораблики застревали, натыкаясь на льдины или забиваясь под нависший снег. Тогда начиналась целая спасательная операция. Мы, не боясь промочить ноги, лезли в ледяную воду, стараясь освободить наше судно.

И вот, годы спустя, сквозь пелену времени, я вновь ощущаю этот пьянящий аромат весны, слышу звон капели и щебет птиц. И сердце наполняется щемящей тоской по безвозвратно ушедшему детству, по той безудержной вере в чудо, что жила в каждом из нас.

Неизменным пунктом в расписании выходных дней был просмотр диснеевских мультфильмов. Телевизионная программа «Час Диснея» была настоящим событием, которое нельзя было пропустить. Вспоминается забавный случай, когда папа, шутя, крикнул: «Саша, иди скорее, твои ЧЕБУРАШКИ-ниндзя начались!»

А когда в доме появился видеомагнитофон, открылся целый мир мультфильмов на любой выбор и моих любимых в то время боевиков.

Потом, начали появляться приставки Dandy, Sega Mega Drive, у кого-то из приятелей уже был первый 486-й компьютер. Димка стал счастливым обладателем Sony PlayStation, а у Петьки завелась Dendy. И вот мы, словно паломники, по очереди ходили друг к другу чтобы вместе поиграть в приставки. Но эта страсть не поглощала нас целиком, мы умели отмерять игровое время, зная ему меру. Мир был полон и других, не менее захватывающих, интересов. Потом приставка Dandy появилась и у меня, потом первый компьютер, но это была совсем другая история.

В общем время было золотое. Наверное, каждый человек с теплотой вспоминает свое детство, но для меня то время было чем-то особенным, оно окрашено вкусом порошковых «Yupi» и «Zuko», мелодиями и кадрами из сериалов, это детские телепередачи «Зов джунглей» и «Звездный час», а также «Форт боярд» с Паспарту и старцем Фура. А еще это – путешествия с мамой на Вьетнамский, Черкизовский и Лужниковский рынки за обновками. И, конечно, игра в «сотки» – круглые фишки, пестрящие ликами мультяшных героев и знаменитостей, которые мы коллекционировали, как сокровища, обменивали, словно дипломаты, и выигрывали в честных и не очень честных баталиях.

Для меня это была эпоха искренности, наивности и неподдельной радости. Мы умели ценить простые вещи и радоваться мелочам.

Старшая сестра

Как я упоминал ранее, у меня есть старшая сестра, ее зовут Оля. В ранние годы нашего детства наши отношения складывались по-разному. Нередко между нами возникали ссоры, и я часто причинял ей огорчения. Не намеренно, конечно, скорее всего, из-за юного возраста. Однажды, в раннем детстве, я разрисовал фломастерами лицо ее обожаемой куклы, и, как мы ни старались, оттереть это было невозможно. Я совершенно не помню этого случая, в отличие от нее, для которой он остался в памяти навсегда. Это стало для нее настоящим ударом, о котором я сожалею, хотя и сделал это неосознанно.

Зато я хорошо помню, как мы с родителями провожали Олю в пионерский лагерь. Мне было года четыре. Помню, как мы прибыли на вокзал, посадили Олю в вагон поезда, но я никак не был готов к тому, что нам предстоит пусть и временная, но разлука. Всю дорогу домой от вокзала я безутешно рыдал. Родители пытались меня успокоить, уверяли, что она скоро вернется, но их слова не могли утолить мою детскую тоску.

Ее возвращение я тоже помню хорошо. Помню, как она раскрыла свой чемодан и доставала из него разные сувениры с моря. Но больше всего мне запомнился целый пакет самых разнообразных ракушек. На протяжении всего детства эти ракушки были одним из главных моих сокровищ. А еще она привезла большую морскую ракушку. Если ее приложить к уху, то слышно легкое шипение. «Хочешь услышать море?», - спрашивала меня Оля – «Приложи к уху ракушку и услышишь». Меня это потрясало до глубины души, казалось невероятным чудом. Я искренне верил, что в этой раковине живет само море. Мы много потом с ней играли в пионерский лагерь, хотя я плохо себе представлял, что это такое.

Когда мы стали чуть постарше, у Оли появились свои интересы, и я, разумеется, тоже взрослел. Подруги сестры приходили к ней в гости, и они уединялись в маленькой комнате. Больше всего меня огорчало то, что я не мог стать частью их девичьих посиделок. Конечно, при разнице в возрасте в восемь лет, младшему брату было сложно влиться в их компанию. Они закрывали дверь, а я всеми способами пытался проникнуть внутрь. Я просовывал разные предметы в щель под дверью, стучал и барабанил, вызывая их раздражение. Мама пыталась уладить конфликт, но безрезультатно. В конце концов, мы приходили к временному соглашению: я немного времени проводил с ними, а затем они снова оставались наедине.

По мере взросления Оля становилась для меня не просто сестрой, а настоящим другом и советчиком. Она всегда находила время выслушать мои проблемы, дать мудрый совет или просто поддержать в трудную минуту.

Когда она вышла замуж, то переехала жить к мужу.Было мне уже 11 лет. И вот я с родителями вернулся домой со свадьбы, сел на диван в ее комнате, которая теперь по наследству перешла в мое владение, и заплакал. Опять я провожал сестру, только уже не в пионерский лагерь, а в семейную жизнь. Да, долгожданная комната теперь стала моей, но грусть почему-то была сильнее радости от обладания личным пространством. Помню, разглядывал ее вещи, оставленные в спешке: недочитанную книгу с закладкой на середине, забытую резинку для волос на туалетном столике, духи с легким, уже выветрившимся ароматом. Все это напоминало о ней, о ее присутствии в этой комнате, о ее смехе и разговорах с подругами, которые теперь звучали где-то далеко, за пределами моей досягаемости.

Впрочем, жизнь продолжалась. Комната постепенно обживалась моими вещами. Книги, игрушки, плакаты на стенах – все это постепенно заполняло пространство. Да и она, как только выдавалась свободная минутка, старалась навестить нас, а я и сам частенько выбирался к ней, посмотреть, как она там обжилась на новом месте.

Несмотря на все жизненные перемены, Оля остается для меня самым близким и дорогим человеком. Она моя сестра, мой друг, моя поддержка. Я благодарен Богу за то, что у меня есть такая замечательная сестра, как Оля. Наша связь – это одно из самых ценных сокровищ в моей жизни.

Городские лоскутки (главы 8 - 11)

Медведи-натурщики и мой путь в живопись

С раннего детства основным моим занятием было рисование. Я рисовал все и всех вокруг. Были изрисованы кипы бумаги и сточены сотни цветных карандашей. Поначалу это были непонятные каракули, но с каждым новым рисунком мое мастерство совершенствовалось. И годам к пяти-шести я уже рисовал довольно неплохо для своего возраста, как отмечали окружающие.

Кстати, рисовал и писал я левой рукой. Я левша от рождения. Был период, когда родители пытались меня переучить на правую руку. Не знаю, зачем. Видимо, в силу советского порядка переучивать всех левшей. Ведь и мама моя была левшой в детстве, но ее потом переучили. Но я не поддался. Я просто перестал рисовать. И тогда решили оставить все как есть. Моя художественная деятельность продолжилась с новой силой.

Я мечтал стать художником. Помню, с каким захватывающим интересом я ходил с родителями по вернисажу, который был на Большой Якиманке. Или на выставках в Центральном доме художника на Крымском валу или в Третьяковской галерее. Я вглядывался в каждую картину, пытался понять, как все это художник мог написать, какие цвета он использовал. А с еще большим интересом я мог долгое время стоять и смотреть, как на том же вернисаже, пишет картину какой-нибудь художник. Меня вдохновляло и сейчас вдохновляет все, что связано с художниками: запах красок, бесконечные тюбики и баночки, кисточки и смеси красок на палитре. Ну и конечно же больше всего меня завораживает сам процесс рисования, когда на белом холсте или листе бумаги шаг за шагом появляется целый мир. Художник уподобляется Творцу, создает что-то новое, как и композитор или поэт. Я очень благодарен родителям за то, что они привили мне вкус к искусству и красоте через эти походы в мир живописи.

Был еще один человек, благодаря которому моя художественная деятельность встала на новый виток. Это был наш сосед Василий Георгиевич. Я его звал просто - дядя Вася Он жил в квартире напротив. Но чем же он был примечателен? Тем, что он был художником. Настоящим художником. Пусть неизвестным, пусть он уже давно не брал в руки кисть (наверное, были на то жизненные причины). Но, художник, однажды родившись в человеке, никогда не умирает. Раньше все соседи часто друг ко другу ходили. Все были знакомы, дружили. Сейчас такое реже бывает. Тогда были все как-то проще. Иногда могла зайти соседка и попросить немного соли или еще чего-нибудь, отсутствие чего вдруг могло обнаружиться при готовке. И это было абсолютно нормально. Был, конечно, и немного курьезный случай, когда вдруг пришла соседская юная девушка – приятельница моей сестры и поинтересовалась, не найдется ли у нас кусочка шоколадки, а то они сели чай пить, а у шоколадка них закончилась...

Но мы отвлеклись от художественной темы. Наша квартира тогда была похожа на художественную галерею. На каждом свободном кусочке стены были развешаны мои рисунки-картины. Я даже давал каждой своей работе название и подписывал на этикетке, которую печатал на печатной машинке – одним из любимых устройств моего детства. И вот, однажды, дядя Вася зашел к нам домой с какой-то просьбой, и, увидев наш «филиал Третьяковки», он ахнул: «Сашка!», – Он всегда произносил ласково мое имя с немного смягченной и свистящей «ш», - «Да ты же художник!». И сразу побежал к себе в квартиру и через пару минут вернулся и притащил настоящие сокровища: новые профессиональные краски «Ленинград», целую кипу огромных листов толстой бумаги и пару кистей.

– Это тебе. Рисуй, твори, из тебя получится хороший художник.

От неожиданности такого счастья я стоял как вкопанный и не знал, что сказать.

И вот, настало время испытать новые материалы. Эти краски были для меня как какой-то волшебный предмет. Казалось, если откроешь их, произойдет какое-то волшебство. Но волшебство происходило на бумаге, когда мое воображение становилось видимым с помощью кисти и краски. Конечно, я очень далек был от совершенства. Многое не получалось, или получалось, но совсем не так. Но тем не менее это были искренние детские рисунки.

Дома у меня был импровизированный мольберт. Я садился на диван, ставил перед собой стул сиденьем к себе, а к спинке подставлял большую фанеру. На фанеру прикреплял лист бумаги, а на сиденье ставил краски. Вот и вся конструкция - просто и со вкусом. Я рисовал все, что могла вообразить моя фантазия. Выдумывал всевозможные пейзажные мотивы. Даже рисовал портреты, но не людей, а медведей. Игрушечных мягких медведей. Это были мои лучшие друзья: Миша и Мишутка. Они оказались довольно хорошими натурщиками, могли часами сидеть и не шевелиться.

К моменту, когда нужно было идти в первый класс, у меня набралось весьма много сносных рисунков, которые мы собрали и поехали на просмотр в художественную школу. Но, к сожалению, я не смог в нее ходить. Она находилась далеко от дома, и нужно было ездить на метро, а возить меня было некому, так как родители работали.

Но это меня не остановило, и я продолжил рисовать. К тому же я стал ходить на кружок рисования, который находился недалеко от дома.

Бывало, дядя Вася приходил и подсказывал как лучше нарисовать и указывал на ошибки. Когда он смотрел на мои рисунки, то немного закидывал голову назад и прищуривал глаза, как это делают художники, чтобы обобщить взглядом всю работу. Но он посещал нас не часто, наверное, был сильно занят и, да и дома его никогда не застанешь.

Однажды, когда мне было уже лет 14, он принес и подарил мне новые «сокровища»: холсты в рулонах, несколько коробок с масляными красками в тюбиках, множество кистей и самое главное – этюдник, настоящий этюдник художника. И с того момента началось настоящее знакомство с живописью. Конечно, эти профессиональные материалы мне были совсем не знакомы. И приходилось учиться рисовать заново. Я день и ночь изучал теорию живописи по книгам, после чего пытался воплотить прочитанное в своих работах.

Примерно в этом же возрасте я побывал в настоящей мастерской художника Георгия Сысолятина. Моя крестная мама Оля была с ним знакома и так как ее дочь тоже увлекалась живописью, организовала для нас небольшую экскурсию-знакомство с мастером. Для меня эта встреча была очень значимой в жизни. Обычная с виду квартира-мастерская, в которой в каждом свободном местечке были развешаны и расставлены картины, краски, банки с десятками, а то и сотнями кистей. Но в то же время в ней царила какая-то незабываемая для меня атмосфера творчества, жизни. Помню, что Маргарита – дочь моей крестной спросила художника, где можно найти краску, которой можно нарисовать лицо человека. Все, что она пробовала не подходит. И он ответил, что не существует такой краски. Что художник должен учиться видеть оттенки и тон в зависимости от освещенности натуры и уметь этот цвет смешать на палитре. Много мы еще о чем говорили и рассматривали его работы. Потом Георгий Андреевич подарил каждому из нас альбом с репродукциями своих картин и дополнил их своей подписью. Мне он написал: «Саше от Георгия. Желаю счастья в искусстве». Этот альбом я до сих пор храню как драгоценную частичку прошлого и всякий раз, листая его, возвращаюсь в тот прекрасный день. В 2010 году Георгия Сысолятина не стало. Но остались его картины, в которых весь он. И еще остались его слова, которые он тогда нам говорил, такие простые и такие глубокие. Светлая память художнику! Также уже давно нет в живых Василия Георгиевича, дяди Васи. Но я часто вспоминаю его, храню его подарки. Тот этюдник, мастихин и даже некоторые краски и многое другое сохранилось до сих пор. Но главное даже не это, а память о той доброте, вниманию и добром совете, благодаря которым я получил импульс и вектор направления в мир искусства и живописи.

Большая стирка

В детстве я очень любил помогать маме стирать белье. Не важно, как: в стиральной машинке или руками в корыте, главное – чупахаться в воде. Стиральная машинка стояла на кухне. Она была с двумя отдельными камерами – для стирки и для отжима.

И вот я, маленький повелитель пены, стою на табуретке, чтобы дотянуться. Мама заливает порошок, а я торжественно запускаю процесс! Барабан крутится, белье кувыркается, вода бурлит – целое представление! Для меня это было круче любого цирка.

А чего стоила перекладка мокрого, тяжеленного белья из стиральной камеры в отжимную! Это был настоящий подвиг Геракла в миниатюре.

Ручная стирка – это вообще отдельная песня. Огромный эмалированный таз в ванной, гора пены, и я, счастливый, руками чупахаюсь в этой мыльной вселенной. Можно было строить пенные замки, устраивать «пенные» войны с воображаемыми врагами, или просто наблюдать, как пена медленно оседает, создавая причудливые узоры. Это был мой личный аквапарк, где я был и главным архитектором, и единственным посетителем.

А после всего этого действия мои пальцы на руках становились сморщенные как у старика, вызывая у меня приступ детского восторга и смеха. Я обожал это ощущение «старых» пальцев, и с гордостью демонстрировал их маме, как доказательство моей усердной работы.

А потом начиналась развеска. Мокрое белье, пахнущее свежестью и чистотой, нужно было аккуратно развесить на веревках, натянутых в ванной комнате.

Сейчас, когда стиральные машины стали умными и самостоятельными, когда отжим происходит мгновенно и без усилий, я иногда вспоминаю то время. Вспоминаю с теплотой. Ведь это было не просто стиркой. Это было волшебством, приключением, целым миром, созданным из пены, воды и маминой любви.

Эхо печатной машинки

Одна из моих самых любимых игрушек детства была печатная машинка. Не просто бездушный механизм, а живое существо, дышащее моей фантазией. Помню, как завораживающе двигались рычажки с буквами, как они с глухим стуком врезались в красящую ленту, оставляя четкий отпечаток на чистом листе. Этот звук, механический и одновременно мелодичный, до сих пор эхом отзывается в моей памяти, напоминая о времени, когда воображение было единственным ограничением.

Она была и пультом управления космическим кораблем, уносящим меня к далеким, неизведанным звездам, где я, юный капитан, смело бороздил просторы вселенной, открывая новые миры и встречаясь с инопланетными цивилизациями. Или, вдруг, она превращалась в пульт управления поездом метро, мчащимся сквозь темные тоннели под городом, полным тайн и загадок.

Но потом, когда я научился читать и писать, я стал печатать тексты. Я мог полдня провести за этим занятием. Я мог перепечатывать какие-то книги. Конечно, целиком это не получалось. Всего лишь пару страниц.

Я стал сочинять свои стишки, песни, рассказы, и тоже их печатал на печатной машинке. Интересно было наблюдать, как текст из рукописного становился «как в настоящей книге». В то время, когда компьютеры и принтеры еще не были обыденностью, это казалось чем-то невероятным.

Помню, писал какие-то короткие рассказики или сказки. А однажды я загорелся созданием целого мира. Вполне себе реального, но только главными действующими лицами в этом мире были коты и кошки. Помнится мне, что я долго не мог заснуть, и тут мне пришла эта идея. И вот я почти всю ночь лежал в кровати и придумывал историю про кота Ваську и его друзей. Как этот кот жил в какой-то квартире с хозяевами, и были у него друзья дворовые коты и с ними происходили разные приключения. Коты общались друг с другом на человеческом языке. Я придумывал в голове предложение за предложением. Самое интересное, что утром мне нужно было идти в школу, и соответственно записать я ее смог только, когда пришел домой. Насколько детская память свежей взрослой, что я с большой точностью повторил ночные сочинения на листе. А потом я перепечатывал свою повесть на печатаной машинке, делая из этого настоящую книгу с иллюстрациями. Я просто жил этим выдуманным миром. Постоянно придумывал все новые и новые истории про моих котов. Но дописать я ее так и не смог. Забросил, увлекся чем-то другим. Тетрадка с рукописным текстом и перепечатанные листы много лет пылились на полке, а потом и вовсе бесследно исчезли. Сколько ни пытался я разыскать её после, все мои поиски оказались тщетны. Но воспоминания о том, как я горел этой идеей, остались со мной навсегда.

Иногда мне кажется, что эта потерянная тетрадка была не просто детской забавой, а ключом к какому-то утерянному миру, который существовал только в моей голове. Миру, населенному говорящими котами, с их кошачьими драмами и радостями, проблемами и приключениями. Я до сих пор жалею, что не довёл эту историю до конца, что не дал этому миру полностью раскрыться на страницах моей самодельной книги. Хотя, кто знает, может когда-нибудь кот Васька и его друзья обретут вторую жизнь.

А печатная машинка с течением времени уступила место компьютерам и принтерам. Но в сердце моем, словно запылившаяся реликвия, все еще теплится ностальгия по этому старому доброму механизму, моему верному печатному товарищу.

Юный танкист

Отношение с военным делом у меня было особенным. Ведь папа, как я уже сказал был военным. После приезда из Венгрии он работал в Военной академии бронетанковых войск имени Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского. Я помню обрывки тех времен, когда бывал у него на работе. Мне было года четыре, может, пять, ходил тогда в детский сад. Смутные, но яркие вспышки воспоминаний. Помню, как папа повел меня по огромным коридорам академии, где стояли большие стеклянные витрины, а внутри уменьшенные макеты танков. Эти макеты казались мне тогда настоящими, грозными машинами, готовыми в любой момент сорваться с места и умчаться в бой. А потом мы пришли в зал, где стояли настоящие танки, только в разрезе. Было видно все их внутренние детали, а в некоторые даже можно было залезть туда, где сидит танкист. Вот было интересно и изучать, как оно там все устроено! Крутить-вертеть разные крутилки. Папа, конечно, что-то рассказывал, объяснял, но я, в силу возраста, мало что понимал. Зато ощущение мощи и силы, исходящее от этих машин, запомнил на всю жизнь. А потом мы пошли в его кабинет. Там было много разных бумаг, стопками лежащих на столе, разные приборы, печатная машинка, почти как у нас дома, старый черный телефон, с круглым циферблатом, какие я видел только в старых фильмах. И вот этот кабинет, казалось, был центром управления всем миром. По крайней мере, миром папы. Он что-то доставал из ящиков, показывал мне какие-то схемы, исписанные непонятными значками. Я кивал, делая вид, что все понимаю, хотя в голове была полная каша. Я все пытался найти среди всех этих непонятных приборов тот самый, через который папа наблюдал за мной, когда я обидел девочку в детском садике. По-моему, я даже спросил, тыкая пальцем в какую-то штуковину с кучей кнопок и маленьким окошком: «Это она?» А папа, кажется, отмахнулся, улыбаясь: «Ну да, она самая».

Дома у меня тоже был свой танк, в который можно было залезть и одерживать победы над врагами. Делал я его своими руками. Ставил раскладушку прямо посреди комнаты, набрасывал на нее покрывало, чтобы получилось закрытое местечко под ней. Поднимающаяся часть раскладушки служила люком в мой танк, а впереди красовалась деревянная швабра, выполнявшая роль башни, которая вращалась во все стороны и отправляла меткие «снаряды» по неприятелю. И, конечно, я выглядел как настоящий солдат, ведь на мне был отцовский китель, который висел на мне как огромный плащ, и настоящий шлем танкиста, его папа принёс мне с работы. Через плечо болталась сумка с противогазом, но тяжеленный фильтр-бочонок я в нее не клал, уж слишком он был неподъемным для меня. Также у меня в арсенале были три папиных фуражки: повседневная, полевая и парадная. Кроме них еще пилотка со звездой, желтый парадный ремень с овальной бляхой со звездой, кожаная портупея, настоящая полевая фляга, несколько холостых патронов, ну и, конечно, игрушечные пистолет и автомат.

Я любил играть в армию. Помню, как просил маму засекать время, чтобы, подобно солдату, научиться мгновенно одеваться после пробуждения, стремясь уложиться в армейский норматив – 45 секунд.

Военная тематика всегда вызывала у меня, как и у многих мальчишек, особый интерес. Я любил смотреть старые советские фильмы о войне. А когда освоил чтение, то увлекся книгами на эту тему. Ходил в музей вооруженных сил. Мои родители воспитывали во мне уважение к истории и к подвигам героев Великой Отечественной войны. День Победы всегда был для нашей семьи очень важным и значимым праздником. В этот день мы традиционно отправлялись на прогулку на Поклонную гору. Помню, обычно в этот день светило солнце, небо было ясным, березки были покрыты молодой зеленью, и всюду были ветераны с медалями и орденами. И конечно же, звучала песня «День Победы» Давида Тухманова. Я не представлял себе этот праздник без этой песни. Когда я слышал ее, у меня бежали мурашки по коже. И сейчас, когда я слышу эту мелодию, я сразу же переношусь на Поклонную гору, и мое сердце наполняется теми же чувствами и переживаниями, что и тогда.

А однажды вечером, в День Победы, мы пошли смотреть салют на смотровую площадку на Воробьевых горах. Вся улица Косыгина была перекрыта, так как на ней стояли пушки, из которых будут запускать салют. Людей было видимо-невидимо. Казалось, вся Москва решила отметить День Победы именно здесь. Мы протиснулись поближе к парапету, чтобы хоть что-то увидеть сквозь плотную толпу. Помню, как долго пришлось ждать, и я с нетерпением чуть ли не каждую минуту спрашивал, когда начнется салют. И вот наступил долгожданный момент. Ударил первый залп. Казалось, что это не где-то там стреляли пушки, это у меня в груди с каждым залпом что-то взрывалось. Так сильно звук резонировал в моем теле. Я никогда раньше не испытывал такого чувства. Каждый огненный цветок, распускающийся в ночном небе, отдавался теплом в душе и дребезжанием в груди. Вся Москва озарилась яркими разноцветными вспышками. Казалось, эти огненные бутоны не где-то далеко, а падают прямо на меня, осыпают искрами. Невероятное ощущение.

И пусть я не пошел по стопам отца, не стал военным, но та искорка любви к военной истории, то трепетное уважение к подвигам дедов, что зажглась во мне тогда, горит во мне до сих пор. Это не просто память, это часть меня, еще один лоскуток моей жизни.

Городские лоскутки (главы 12 - 15)

Сказка на двери

Диафильмы… Одно это слово словно ключик, открывающий дверь в сокровенные уголки моей души.

И сразу перед глазами предстает полумрак комнаты, тепло исходящее от потрескивающего проектора. И вот, на белой двери большой комнаты, словно по волшебству, рождается мир. Мир сказок, приключений, мечтаний. Мир, в который я погружался целиком и полностью, затаив дыхание.

И этот мир был особенным! Не тот, что предлагал телевизор с мельтешением кадров и навязчивой рекламой. Нет, диафильм требовал соучастия. Ты сам становился волшебником, перематывая пленку кадр за кадром, сам озвучивал персонажей. Иногда мама читала текст, светящийся на экране, и тогда ты целиком и без остатка погружался в глубины рассказываемой истории, теряясь в мерцающем свете проектора.

Иногда, в конце просмотра, когда диафильм уже закончился и оставалось на стене яркое желтое пятно света, я начинал играть в театр теней с помощью собственных рук. Пальцы ловко складывались в причудливые фигуры, превращаясь то в грациозного лебедя, плывущего по воображаемому озеру, то в зловещего волка, ощетинившегося в лунном свете.

Мне думается, диафильмы неподвластны времени. Да, сегодня нас манят гигантские экраны и 3D-графика. Современные проекторы способны в мгновение ока развернуть перед нами целые миры мультфильмов и кинолент. Но, несмотря на это, ничто не сравнится с тем особенным, почти трепетным чувством, когда ты сам становишься вершителем истории. Когда можно замереть на любимом кадре, погрузившись в созерцание его мельчайших деталей. Когда фантазия рисует альтернативные сюжетные линии, позволяя спорить с героями и, в конечном счете, превратиться в полноправного участника этого волшебного действа.

До сих пор у меня сохранился этот проектор и некоторые диафильмы. Интересно, как вещи умеют переживать целые эпохи, оставаясь маячками в бушующем море времени.

Влюбленный в небо

Примерно лет с восьми, я начал увлекаться астрономией и космонавтикой. Звезды, планеты и далекие галактики манили меня своей загадочностью. С упоением зачитывался я энциклопедиями о космосе и разглядывал в них цветные фотографии. Такие издания тогда только начали появляться в наших магазинах. В то время интернет был еще почти фантастикой и все знания брались из книг. Это сейчас с легкостью за считанные секунды можно найти любую информацию и фотографию. Но тогда у меня было две или три красочно иллюстрированные книги, которые я изучил вдоль и поперек несколько раз. Было очень интересно. Я знал как выглядят многие созвездия и мог их найти на небе. Я выходил на балкон с которого открывался обширный вид на звездное небо и пытался, насколько это возможно в городском небосводе, найти знакомые созвездия или даже планету. А через папин армейский бинокль я смотрел на луну и мог разглядеть на ней кратеры. И на этом я не остановился. Я стал ходить в астрономический кружок во Дворце пионеров на Воробьевых горах. Это были занимательные и даже захватывающие занятия, на которых были не только сухие факты, но и в игровой форме учили размышлять, фантазировать, мечтать. Именно там я впервые посмотрел в настоящий огромный телескоп. И именно в то время я имел счастье своими невооруженными глазами лицезреть полет двух комет. Первая из них – это комета Хякутакэ, пролетавшая в 1996 году, а вторая, появившаяся на небосклоне примерно через год – более яркая и красивая, с раздваивающимся хвостом – Хейлла-Боппа. Ее было отчетливо видно из моего окна даже безо всяких оптических приспособлений, и я восхищенно смотрел на нее в вечернее время. Это было невероятно, таинственно и завораживающе. Как будто ты прикоснулся к какой-то тайне, о которой раньше читал только в книжках.

Путь к музыке через группу «Кино»

Музыка, наряду с рисованием, была главным увлечением моего детства и юности. Я не ходил в музыкальную школу, но постигал все премудрости мелодий и гармоний самостоятельно на слух, будучи самоучкой, движимым лишь неутолимой жаждой творчества. Видимо, уже упомянутые уроки музыки сестры, невольным слушателем которых я оказывался, будучи еще в пеленках, дали продолжение в будущем. И видимо еще потому, что оказывался я невольным слушателем и других музыкальных предпочтений сестры. Например, она в юном возрасте любила слушать Виктора Цоя с его группой «Кино». Я помню, хоть и очень неотчетливо, как по телевизору показывали в прямом эфире концерт этой группы, как я, кривляясь перед телевизором, все с той же лопаткой вместо гитары, пытался изобразить Виктора Цоя. Потом, через неопределенное количество времени у меня в памяти тот страшный новостной выпуск, в котором объявили об гибели певца. Слезы моей сестры. Все стоит в моей памяти обрывками, но словно сквозь пелену времени, отрывочно и зыбко.

В будущем это дало свой росток. Прошло много времени, все улеглось, забылось. Но в определенный момент проросло. Именно благодаря Цою, началось мое увлечение гитарой. В какой момент я решил воскресить в себе эту музыку, которую слышал тогда, когда кривлялся перед телевизором, я не помню. Но точно помню, что я твердо захотел научится играть на гитаре как Цой. Меня почему-то вдохновлял его образ, я перечитал все возможные книги и биографии певца. Пересмотрел все в то время доступные записи видеокассет с концертами. Знал наизусть все его песни. Моя коллекция аудиокассет постоянно пополнялась альбомами из не очень большой дискографии группы Кино.

У меня была старая, полуживая шестиструнная гитара. Когда-то на ней хотела научится играть сестра, но что-то не сложилось. На ней не хватало нескольких струн и ее невозможно было настроить. Тем не менее, я пытался извлекать из нее какие-то звуки играя лишь на двух или трех струнах. Именно тогда я начал сочинять песни. Конечно, они были наивными, детскими и очень сильно подражательны песням Цоя. В них так и слышались перефразирования и настроения песен Виктора Робертовича. Хотя, в будущем это подражание ушло.

Но потом родители, видя мое мучение с истерзанной гитарой, купили мне хорошую гитару, о которой я так долго мечтал. Она была черного цвета. Но как на ней играть? Ведь на ней было полноценных шесть струн. Дальше моя жизнь превратилась в каждодневное испытание. Я упорно пытался запомнить аккорды, подбирал их на слух, учился по самоучителю и видео концертам, как музыканты зажимают пальцами струны и каким боем играют. Пальцы болели от струн. Прошло не мало недель, чтобы на кончиках пальцев появились долгожданные мозоли, предохраняющие пальцы от порезов струн. И вот, с мозолями на пальцах, пришла долгожданная возможность извлекать из гитары не просто отдельные звуки, а что-то похожее на музыку. Поначалу это были робкие, неуверенные аккорды, словно я крадусь по минному полю, боясь ошибиться, задеть не ту струну. Но с каждым днем, с каждым часом, проведенным с гитарой, росла и уверенность.

Гитара стала продолжением меня самого, моим верным другом и исповедником. Ей я мог доверить свои самые сокровенные мысли и чувства, которые не мог выразить словами. В тишине комнаты, под мерный перебор струн, рождались мелодии, отражавшие мою радость и печаль, надежды и разочарования, рождались новые песни. Песни о моей жизни, чувствах, о любви, о природе, о деревне. Я записывал их на магнитофон, просто для себя.

На этой гитаре я научился играть все песни Цоя. Кажется, я не расставался с инструментом почти никогда, за исключением часов, когда спал или находился в школе. Разумеется, помимо творчества Цоя и собственных композиций, в моем репертуаре было множество других исполнителей и произведений, которые я слушал и исполнял. Но группа Кино и Виктор Цой были моей главной любовью.

Я хотел стать певцом, выступать перед большими залами. И можно сказать, что мечта эта потом исполнилась, когда начался период моего участия в ансамбле «Диалог», но этому этапу жизни я посвящу отдельную главу.

Ансамбль «Диалог»

Недалеко от моего дома был Дворец пионеров на Воробьевых горах. В нем было множество творческих, спортивных, познавательных кружков и секций для детей.Я ходил во многие из них, включая моделирование, астрономический кружок и шахматы, но нигде не оставался на продолжительное время.

Как-то однажды с Димкой мы прогуливались по территории Дворца. Мы любили там гулять вокруг пруда или гоняли мяч на футбольной площадке. Зайдя внутрь главного здания, мы увидели множество людей. За столами сидели представители кружков и рекламировали свое направление. Это был день открытых дверей. И вот что-то нас дернуло: «А давай, запишемся на какой-нибудь кружок и будем ходить туда». Уж не помню, чья это была идея – моя или Димкина. Мы ходили, выбирали, смотрели, глаза разбегались. Наконец, Диме что-то приглянулось. Сейчас уже не вспомню, что именно. В общем он куда-то записался. А я не мог найти себе ничего, чтобы меня заинтересовало. Где-то я уже занимался, а к чему-то вообще не лежала душа. Я слонялся между столами, разглядывая плакаты и поделки, слушая зазывные речи руководителей кружков. И тут я увидел стол, за которым сидела женщина с добрым лицом и внимательными глазами. За спиной у неё виднелся большой плакат, увешанный фотографиями ребят, выступающих на сцене, некоторые с гитарами, другие – без. А наверху крупными буквами написано: «Ансамбль международной песни «Диалог». Я подошел к столу и стал рассматривать фотографии. Женщина улыбнулась и спросила: «Тебе нравится петь?». Я кивнул, и она начала рассказывать о «Диалоге», о том, как они учат петь песни на разных языках, как выступают на концертах и фестивалях, как ездят в другие города. Меня это зацепило. Петь я действительно любил и на гитаре играл. Но тут предлагали что-то совсем другое – петь на сцене, перед зрителями. Женщина предложила мне прослушаться, сказав, что у них берут всех желающих, а потом уже смотрят, кто на что способен. Меня записали и назначили день, когда нужно будет прийти.

Возвращаясь, я был словно в тумане, все еще осмысливая произошедшее. А Димка никак не мог понять, зачем это всё мне, как я мог остановить свой выбор на такой чепухе.

Дальше помню день прослушивания, когда в полутемном коридоре я спел под собственный аккомпанемент на гитаре той же самой женщине. Я даже помню, что это была за песня. Это была «Печаль» моего любимого Виктора Цоя. Помню, как дрожали руки от волнения. Она сидела, чуть наклонив голову, и внимательно слушала, не перебивая. Ее взгляд казался одновременно проницательным и доброжелательным. Закончив песню, я поднял глаза, ожидая приговора. В коридоре повисла тишина, которая казалась вечностью.

Потом она улыбнулась и сказала что-то ободряющее. Уже не помню точно, что именно, но помню ощущение легкости, как будто гора с плеч свалилась. Зовут эту женщину – Ольга Вадимовна. Она стала для меня не просто руководителем, а настоящим другом. В нашем ансамбле собралось примерно от десяти до пятнадцати участников, и все мы были разных лет, но объединенных любовью к музыке. Ольга Вадимовна умела разглядеть в каждом из нас искру таланта и помочь ее разжечь. Она не только учила петь, но и рассказывала о музыке, о ее истории, о великих исполнителях, давала нам свободу для творчества, но при этом всегда была рядом, чтобы поддержать и направить.

С тех пор моя жизнь круто изменилась. Начались репетиции, разучивание песен на испанском, итальянском, английском, ну и конечно, на русском. Помню, как коряво звучало мое произношение, как меня поправляли и заставляли повторять снова и снова. Мы слушали записи, разбирали тексты песен, учились чувствовать ритм и мелодию. Мне нравилась атмосфера творчества, царившая в «Диалоге», нравились новые друзья, такие же увлеченные музыкой и пением.

Ольга Вадимовна – человек удивительной энергии и профессиональный вокалист от Бога. Когда слушаешь ее пение, забываешь обо всем на свете. Кажется, будто она проживает каждую ноту, каждое слово, донося до слушателя всю гамму чувств и эмоций. В ее голосе слышится и радость, и грусть, и надежда, и любовь – весь спектр человеческого опыта. Ее голос звучит как ласковый шепот летнего бриза, как звон хрустальных колокольчиков, и вдруг – как мощный раскат грома, способный пробудить дремлющие вулканы! Да, диапазон ее таланта поистине захватывает дух! Помню, как мы, совсем еще юные, робели перед большой сценой, боялись не попасть в ноты, забыть слова. Но она всегда находила нужные слова, чтобы нас подбодрить, вселить уверенность. Казалось, она жила музыкой, дышала ею. И этой своей страстью она заражала нас, своих учеников.

Первое выступление на сцене Дворца пионеров помню до сих пор, как будто это было вчера. Дрожали коленки, пересохло во рту, в голове – полный сумбур. Но как только зазвучала музыка и я начал петь, все страхи куда-то исчезли. Я пел, вкладывая в каждую строчку душу, стараясь донести до зрителей смысл песни. Сбылась моя давняя мечта – выступать на сцене.

Огромную роль в моем музыкальном и сценическом воспитании сыграл ее муж – Алексеев Валентин Александрович. Это был великий человек. Глыба. Легенда. Он был режиссером всех Спартакиад, проводившихся в СССР и России, руководил церемониями на Московской Олимпиаде 1980 года, организовывал фестивальное шествие на ХХII Фестивале молодежи и студенчества в 1985 году, ставил 10-е Средиземноморские игры в Сирии, а также занимался организацией празднования Нового Олимпийского года в Греции в 2004 году, и это далеко не все его проекты. И вот этот человечище, с масштабом личности, затмевающим все вокруг, находил время для нас, юных дарований. Он приходил на репетиции, наблюдал за нами, давал советы. Его замечания всегда были точными, меткими и, главное, очень полезными. Он учил нас не просто петь, а играть на сцене, создавать образ, взаимодействовать со зрителем. Валентин Александрович говорил, что каждое выступление – это маленький спектакль, и мы должны проживать его от начала до конца. Он всегда был приветлив и называл меня ласково: «Санёчек!».

Он делился с нами историями из своей богатой творческой жизни, рассказывал о работе с известными артистами, о трудностях и радостях режиссерской профессии. Эти рассказы были для нас настоящим кладезем знаний и вдохновения.

Мы выступали на разных площадках Москвы, Подмосковья, других городов. Пели в Кремле, Мэрии, Театре советской армии на разных патриотических мероприятиях. Мы пели под минусовки, плюсовки, собственный аккомпанемент, сольно и по несколько человек, разбиваясь на голоса. Наш репертуар был огромный, и кроме песен на иностранных языках мы пели и патриотические песни о России и песни военных лет. Однажды наш ансамбль ездил в Грецию на празднование Нового Олимпийского года, о котором я уже упоминал. Но у меня, к сожалению, не получилось тогда поехать. Не помню точно почему, кажется, я не успел сделать загран­паспорт...

Ольга Вадимовна и Валентин Александрович – они были не просто учителями, они были нашей семьей. Они верили в нас, когда мы сами в себя не верили. Они поддерживали нас в трудные моменты, радовались нашим успехам, как своим собственным. Они отдали нам частичку своей души, и эта частичка навсегда останется в наших сердцах.

Много было концертов, встреч, знакомств. Навсегда в моей памяти запечатлелся момент, когда я выступал на фестивале авторской песни. Было мне уже тогда 16 лет. Я вложил душу в каждое слово, в каждую ноту, и был удостоен звания дипломанта. Хотя, моя песня, которую я пел была совсем в другом стиле, не в бардовском. Она была похожа все на тот же стиль Цоя и по мотиву, и по тексту, и по моей манере исполнения. Называлась она «Поколение разваленных стен». Очень жесткая, грустная и выбивающаяся из елейного стиля бардов. Она рассказывала о жизни в подворотне, о наркозависимых, о молодых людях, издевающихся над пожилым человеком, в то время как окружающие оставались равнодушными. Эта композиция являлась выражением моего юношеского протеста и непонимания, почему люди так легко отворачиваются от происходящего, делая вид, что ничего не замечают. «...Я пытался закрыть глаза, но мои веки из стекла...»

И все люди, пришедшие на фестиваль, привыкшие к тихим переборам гитары и задушевным текстам про природу и поиски себя, явно не ожидали такого контраста. Но меня поддержал тогда еще один прекрасный человек, бард, автор-исполнитель – Сергей Леонидович Матвеенко. После концерта он крепко пожал мне руку и сказал, что в моей песне есть нерв, настоящая боль поколения, но есть над чем работать. И добавил, что путь к совершенству вымощен осознанием собственных ошибок. Умей видеть их, и тогда музыка зазвучит по-настоящему. Его слова стали для меня мощной поддержкой. С Сергеем Леонидовичем мы еще несколько раз встречались на разных площадках и фестивалях, общались. Я благодарен ему за мудрость и искренность.

Позже я научился записывать свои песни с помощью компьютера, создавать там целые оркестровки, в общем, делать полноценные треки, не выходя из дома. Я обзавелся электрогитарой с процессором эффектов, разными приспособлениями для звукозаписи. Со временем домашняя студия стала для меня не просто местом для записи музыки, а настоящим творческим убежищем. Здесь я мог уйти от всего мира, погрузиться в свои мысли и чувства, и выразить их через музыку. Это стало моей отдушиной, моим способом самовыражения. Но детство тогда уже закончилось, и, как говорится, это была совсем другая история...

Городские лоскутки (главы 16 - 20)

Кадры из школьной жизни

Моя школа располагалась недалеко от дома, пять минут ходьбы пешком. Почему-то память стерла многие подробности школьной жизни. Смутно вспоминаю свой первый звонок, будто смотрю старый фильм. Воспоминания о школе какие-то разрозненные, как будто кадры из разных фильмов.

Вот, например, всплывает в голове образ моей первой учительницы – Валентины Михайловны, невысокая, статная, с добрыми глазами и короткими темно-каштановыми волосами. Она казалась мне тогда воплощением мудрости и справедливости. Помню, как боялся отвечать у доски, ком в горле вставал, и слова никак не хотели складываться в предложения. Но Валентина Михайловна всегда умела поддержать, подбодрить взглядом, и тогда страх отступал.

А потом были и другие учителя. Ирина Борисовна, словно путеводная звезда, освещала наш путь сквозь тернии школьных лет с пятого по выпускной класс. Вера Валентиновна, чьи чуткие уроки зажгли во мне неугасимую любовь к литературе. Арнольд Александрович, учитель физики, был душой компании, фонтанирующий остроумием. Его шутки взрывались смехом в классе, словно петарды на празднике. Однажды, пораженный гениальностью одной из учениц, он не удержался и воскликнул: «Здесь не просто пятерка, а целая шестерка!» И, недолго думая, вывел эту шестерку в журнале, за что и получил нагоняй от завуча. Было еще много других учителей, чьи имена навеки впечатаны в сердце… увы, некоторых уже нет с нами, но моя благодарность к ним безмерна.

Еще отчетливо помню запах школьной столовой. Этот специфический аромат вареной капусты, котлет и компота преследовал меня все школьные годы. И хотя я не всегда был в восторге от еды, сейчас этот запах вызывает приятную ностальгию. Вспоминаются шумные перемены, когда мы, словно стая воробьев, слетались в столовую, чтобы успеть купить маленькую пиццу размером с ладонь.

Конечно, были и друзья. С некоторыми из них мы дружим до сих пор. Вспоминаю наши совместные прогулки после уроков, секреты, которыми мы делились, первые влюбленности. Хорошо помню, как мы лазали на каштановые деревья, которые росли перед школой. Высокие, толстые, могучие как дубы. И вот мы, мальчишки после уроков забирались чуть ли ни до самой верхушки и собирали колючие каштаны. Кажется, что все это было совсем недавно, хотя прошло уже много лет.

А вот уроки… Уроки помню смутно. Математика казалась мне китайской грамотой. С трудом давалась она мне. Зато историю, биологию, литературу я любил. Еще я любил уроки труда. Был у нас замечательный трудовик, он принес в школу свои станки для шлифовки и полировки камней. Вот это была диковина. Он приносил небольшие обрезки разноцветных камней и учил нас их обрабатывать. Мы делали разные кулоны для подвески на шею или просто получали бестящие камушки. Более того их можно было забрать домой. А однажды один мой одноклассник вместо учебников принес, а точнее еле дотащил в рюкзаке небольшую гранитную плиту, чтобы ее расколоть и тоже обрабатывать.

– Откуда ты ее взял? – удивленно и с подозрением спросил его учитель.

– Я шел мимо памятника Гагарина и там эта плита валялась отколотая, я ее и подобрал.

Действительно рядом с метро Ленинский проспект находится этот памятник. Он сделан из титана, а постамент – подножие его вымощено гранитными плитами.

– Это же воровство! Ты взял чужое! Мы ничего не будем делать из этой плиты. «Немедленно верни ее!» – строго сказал ему учитель.

А что было дальше с этой плитой, моя память, к сожалению, умалчивает.

Помню только, как в зимние утренние часы я готовился к выходу в школу. За окном царила синяя тьма, зима, холод. А ты в такое раннее время едва просыпаешься, потягиваешься за завтраком и смотришь японские мультики «Грендайзер, вперед» или «Спиди гонщик». И как не хотелось нарушать домашний уют и выходить в эту синюю стужу, ты должен был идти. Тем не менее, когда я встречал своих друзей в школе, все печали и заботы улетучивались, и начинались поистине радостные дни нашего обучения.

Когда небо обрушилось

Это было в 1998 году. Июнь. Жара в Москве невероятная. Наша квартира была под прицелом солнечного пекла большую часть дня. Раскалённый воздух, казалось, можно было потрогать руками. Он висел плотной, дрожащей пеленой за окном, искажая очертания домов напротив. Все окна были открыты нараспашку, но в квартире по-прежнему было душно и жарко как в бане. Ненадолго помогал лишь прохладный душ. Жара тогда ощущалась особенно остро, как предвестник чего-то неминуемого. Будто сама природа, задыхаясь, что-то предчувствовала.

Родители тогда делали ремонт на кухне – переклеивали новые обои, а я им помогал. Время тянулось как патока, густо и почти неподвижно.

День начал приближаться к вечеру, но жара по-прежнему не отступала. Где-то на горизонте, дрожащем от зноя, в небе появилась огромная темная полоса тучи – от одного края горизонта до другого. Сначала она казалась неподвижной, словно приклеенной к раскаленному небу, но постепенно начала расти, заползая все выше и выше, затягивая собой небо. Солнце только что село, и постепенно начало смеркаться. А в теле той тучи стали различимы яркие вспышки молний. Они сверкали почти постоянно. Все вокруг, казалось, замолкло. Только эта стена угрожающе нависала над землей. Небо, еще недавно пылавшее закатным багрянцем, теперь свинцово наливалось тьмой. Стало уже темно.

Мы с отцом выбрались на балкон, чтобы хоть немного освежиться, вдохнуть живительной прохлады. Он обожал грозы всей душой, и сейчас, казалось, находил какое-то завораживающее утешение в этих бесконечных вспышках молний. Раскаты грома слышались все ближе и ближе. Но внезапно, его взгляд, до этого устремленный вдаль, к самому краю улицы, стал напряженным. Он резко поднялся со старого стула, стоявшего на балконе, и велел мне немедленно вернуться в дом и затворить балконную дверь. Я лишь успел заметить гигантский столб пыли, вздымающийся от земли к небу, и в ужасе бросился в дом, весь в холодном поту.

И вдруг сильный раскат грома, как будто где-то совсем рядом – оглушительный, сотрясающий все вокруг. Дом задрожал, стекла звякнули, а в груди у меня все сжалось от первобытного страха. За окном сверкало и грохотало так, как никогда в моей жизни. В этом бешеном танце света и звука чувствовалось что-то зловещее, что-то, напоминающее о хрупкости нашего мира, о нашей беспомощности перед лицом стихии.

Ветер вздымал пыль и листья, вырывая деревья с корнями. Он выл, стонал, словно живое существо, испытывающее невыносимую боль. И в этом вое слышался отголосок моей собственной боли, моей собственной тревоги за будущее, за близких, за все, что мне дорого. Каждая вспышка молнии, прорезающая тьму, казалась ударом ножа, обнажающим самые сокровенные страхи и сомнения. Гром был такой силы, что казалось, окна сейчас разлетятся на мелкие кусочки. Молнии вспыхивали и на мгновение освящали город как днем. А сердце разрывалось от ужаса, когда я наблюдал, как ветер швырял обломки металла, словно игрушки, за моим окном. Казалось, сам дом дрожит от страха.

Ливень обрушился внезапно, яростно, словно небеса разверзлись. В этом потоке воды, в этом грохоте грома я почувствовал себя маленьким и беззащитным, потерянным в огромном и враждебном мире. Это было настоящее стихийное бедствие, буря, превосходящая все, что я когда-либо видел. Меня охватил невыразимый ужас, ведь я помнил кадры из новостей о разрушительных тайфунах, сметающих все на своем пути. Я подумал, что именно такой тайфун сейчас бушует за окном.Кажется, именно тогда, в леденящем душу оцепенении, впервые из самой глубины моего существа вырвался беззвучный крик о помощи, мольба к Богу, исполненная отчаянной надежды. Хотя до этого я почти никогда не молился.

И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, все стало стихать. Ветер постепенно утих, словно выдохнув свою ярость. Дождь перешел в легкую морось, а затем и вовсе прекратился. Гром стал удаляться, его раскаты звучали все тише и тише. Утомленный пережитым страхом, я заснул почти мгновенно, словно провалился в глубокий колодец забытья.

Утром, выглянув в окно, я не узнал город. Вся улица была в поваленных деревьях, оборванных проводах, искореженных рекламных щитах. Ночной ураган прошелся по нему, словно разъяренный великан, оставив после себя хаос и разрушения. Вчера еще тихий и уютный, сегодня он напоминал поле битвы после жестокого сражения.

Мы оделись и вышли на улицу. Зрелище было еще более впечатляющим вблизи. Огромные деревья, вырванные с корнем, перегородили дороги. Машины стояли с разбитыми стеклами и помятым кузовом. Люди, выходя из подъездов, растерянно озирались, не зная, с чего начать. Конечно, постепенно все очистили и разгребли завалы веток и выкорчеванных деревьев. Теперь не хватало лишь нескольких, давно знакомых, тех самых, по которым мы с друзьями так любили карабкаться, устремляясь к небу или играя в ниндзя или военных, строя там секретные штабы.

Черно-белые окошки в прошлое

Раньше фотография была событием, почти ритуалом. Собраться семьей, выбрать лучший наряд, замереть в неестественной позе перед объективом – все это было наполнено ожиданием и трепетом. Каждый снимок был на вес золота, его бережно хранили, пересматривали, показывали самым близким. В этих пожелтевших карточках, словно в капсуле времени, застывала целая история – любовь, надежда, мечты ушедшей эпохи. Люди берегли эти моменты, потому что их было немного, и каждый из них был бесценен.

А сейчас? Телефон в руке – и ты фотограф. Захотел – снял завтрак, захотел – кошку, захотел – свое отражение в витрине. Миллионы снимков ежедневно заполняют облачные хранилища, ленты социальных сетей пестрят кадрами из нашей жизни. Мы живем в эпоху визуального перенасыщения, когда фотография потеряла свою исключительность, превратившись в обыденность.

И я помню, как с трепетом смотрел на эти черно-белые фотокарточки. У нас дома хранились и до сих пор хранятся большие толстые альбомы фотографий. Папа любил заниматься фотоделом. У него был пленочный фотоаппарат «Зоркий», на который он запечатлевал историю нашей семьи. Когда мы всей семьей выбирались на прогулку, неважно куда – в Парк Горького, Нескучный сад или любое другое место, папа часто брал с собой свой фотоаппарат и щелкал кадры. А когда пленка заканчивалась, приходилось ее менять, но сначала нужно было смотать отснятую пленку обратно в кассету. И чтобы это сделать прямо на улице, не испортив кадры светом, отец находил оригинальный выход. Он снимал куртку, выворачивал её и просовывал руки в рукава изнутри. В руках оказывался фотоаппарат, а мама накрывала всё это другой курткой, чтобы внутрь не проникал свет. И там внутри происходила манипуляция смены пленки. Потом, дома, в ванной комнате, превращенной в фотолабораторию, начиналось таинство проявки. В полной темноте красный фонарь отбрасывал причудливые тени на стены, а в кюветах плескались растворы. Запах закрепителя и проявителя въедался в кожу и в память. И вот, на белом листе бумаги постепенно проявлялось изображение – кусочек нашей жизни, застывший во времени. Отец проявлял фотографии сам, печатал их на глянцевой фотобумаге, а потом, после сушки на следующий день мы вместе с ним прогревали их на глянцевателе, доводя до полной готовности. Так и рождались эти черно-белые окошки в прошлое. Мне безумно нравилось всем этим заниматься вместе с папой и мамой.

Помню, как папа однажды подарил мне любительский фотоаппарат «Смена». Разумеется, он использовал пленку – других вариантов в то время просто не было. Вот было радости!

Я самостоятельно взялся за изучение фотографии. Отец объяснял принципы экспозиции, раскрывал понятия выдержки и диафрагмы. Незабываемо волнительное ожидание проявки пленки, когда сердце замирало в предвкушении результата, ведь на старых камерах нельзя сразу увидеть отснятый материал. Успешность кадра определялась только после проявления негатива.

И вот, наконец, в руках заветная пленка, и ты бежишь в темную комнату, где все уже подготовлено для печати фотографий. Красный свет, проявитель, закрепитель – все как положено.

Со временем появились первые собственные фотографии. Черно-белые портреты друзей, уличные зарисовки, пейзажи родного города. Каждая фотография несла в себе частичку меня, мое видение мира.

Потом «Смену» сменил более продвинутый «Зенит». Я проводил часы, бродя по улице поисках интересных кадров. А после появилась так называемая «мыльница», в которой не нужно было ничего настраивать, только лишь нажимай на кнопку. А проявлять пленку и печатать фотографии можно было в специализированных фотоателье, которые были на каждом шагу. Сдаешь пленку и через пару дней получаешь все в готовом виде. В общем никакого творчества.

Когда появилась цифровая фотография, конечно, еще больше упростился фотографический процесс. Больше не нужно ждать проявки, сразу видишь результат, можешь экспериментировать, не боясь испортить пленку. Но исчезло то волшебство, то предвкушение, когда не знаешь, что получится в итоге. Цифра стала более практичной, но пленочная фотография навсегда осталась для меня чем-то особенным. И когда я снова смотрю те старые фотографии в черно-белых тонах я чувствую, как будто прикасаюсь к самому времени. Каждый снимок – это не просто запечатленный момент, это кусочек жизни, пропущенный через призму пленки. В них есть глубина, которую сложно передать цифровым изображением.

А еще думаю о том, что когда-нибудь и мои дети будут рассматривать эти альбомы, узнавать в молодых лицах своих бабушку и дедушку, а во мне – совсем еще мальчишку. И надеюсь, что они почувствуют ту же теплоту и любовь, которую чувствую я, перелистывая страницы нашей семейной истории.

На пути к вере

Моя семья не была воцерковлена. К вере я пришел постепенно уже в более старшем возрасте и увел за собой к вере родителей, хотя крещен был во младенчестве. Однако, мне хорошо врезались в память те немногие посещения храма Иоанна Воина на Якиманке. Об участии в таинствах исповеди и Причастия тогда и речи не шло, мы просто не имели о них представления. Но у нас была традиция ходить за святой крещенской водой и освящать куличи на Пасху. Конечно, эти посещения церкви не прошли бесследно для моей души. Я до сих пор помню икону Пресвятой Богородицы «Казанская», которая была в храме Иоанна Воина, и которая строгим и в то же время любящим взглядом смотрела на меня.

Родители не были неверующими, они просто не были воцерковленными. Верили, как сейчас модно говорить, «в душе». Хотя мама, когда я был еще совсем маленький, говорила на какую-нибудь мою шалость: «Смотри, Боженька все видит, веди себя хорошо». Помню, как она читала мне перед сном детскую Библию. Я вообще любил, когда мама мне читала, даже тогда, когда уже сам умел. В то время начали появляться такие издания Библии с адаптированным пересказом для детей и картинками. И каждая страница, пропитанная запахом новой краски и маминой нежностью, становилась дверью в мир чудес и глубокой веры.

Эти вечера, когда за окном сгущались сумерки, а в комнате царил мягкий свет ночника, были наполнены трепетом. Мамин голос, ласковый и умиротворяющий, словно теплый плед, окутывал меня, рассказывая о Ноевом ковчеге, о милосердии, прощении и надежде. Я, затаив дыхание, внимал каждой фразе, а яркие иллюстрации в книге словно оживали, превращаясь в красочные сны.

Я всегда тянулся к вере. Из школьных экскурсий в монастыри всегда привозил небольшие иконы, купленные в церковной лавке. Но молится боялся или просто еще не был к этому готов.

По-моему, именно одно путешествие с моими родителями положило начало моему пути к вере. Это случилось во время паломничества в Троице-Сергиеву Лавру. До этого момента я ни разу там не бывал. Было это в начале моей юности, когда детство практически осталось позади.

Когда я в первый раз увидел монастырь по пути от электрички, меня поразила красота Лавры. Золотые купола, величественные храмы, умиротворяющая тишина. Знаете, как бывает, когда смотришь на что-то издалека, и вроде бы ничего особенного, а потом подъезжаешь ближе, и просто захватывает дух? Вот у меня было именно такое ощущение. Вроде и на картинках видел, и рассказы слышал, но вживую – совсем другое дело. Какая-то мощь от этого места исходила, спокойствие какое-то вековое.

Меня поражало все, что я там видел. Люди, храмы, не земное пение мужского хора в Успенском соборе. Я никогда раньше такого пения не слышал. Голоса у мужчин такие сильные, чистые, будто ангелы поют. И акустика в соборе такая, что звук как будто обволакивает тебя всего. Я стоял, слушал, и у меня мурашки по коже бегали. В какой-то момент даже слезы на глаза навернулись. Не знаю почему, просто почувствовал что-то очень сильное, очень важное. Какое-то единение с чем-то большим, чем я сам.

И лица у людей там были какие-то особенные. Умиротворенные, светлые. Видно было, что люди пришли сюда с верой, с надеждой. И эта вера, эта надежда, она как будто витала в воздухе, заражала всех вокруг.

Но, наверное, самое главное, что я вынес из этой поездки, – это какое-то новое понимание веры. Раньше для меня это было что-то абстрактное, что-то, что существует где-то далеко, отдельно от моей жизни. А там, в Лавре, я почувствовал, что вера – это что-то живое, что-то, что может наполнить жизнь смыслом. И именно с этого паломничества начался мой собственный путь к Богу. Путь долгий, непростой, но очень важный для меня. И я благодарен родителям за то, что они подарила мне эту возможность – прикоснуться к святыне и найти ответы на многие свои вопросы. Получается, преподобный Сергий Радонежский стал моим наставником и путеводителем, ведь не случайно я сейчас служу и тружусь в Сергиево-Посадской епархии, под его духовным покровительством.

Город моего детства

Москва моего детства… Это не просто город, это лоскутки воспоминаний, запечатленных в самом сердце, дышащих теплом и уютом даже сквозь пелену времени. Это запах хлебной машины, стоящей около булочной, что находилась на первом этаже нашего дома. Это шум детворы, играющей теплым летним вечером во дворе в казаки-разбойники или вышибалы.

Москва моего детства – это дышащие зеленью дворы. Это не просто запах лип, а пьянящий аромат старых деревьев, впитавших в себя шепот времени и тихие истории поколений. Это прогулки с родителями в Нескучном саду. Каждый уголок этого сада, каждый извилистый путь помнит мои маленькие шаги. В Нескучном саду время словно замедлялось, позволяя насладиться простыми, но такими важными моментами детства.

Москва моего детства – это и первые друзья, чьи лица, хоть и размыты временем, до сих пор отзываются теплом в душе.

Это дорожка, бегущая по овражному краю мимо ряда стройных тополей, а справа – родные пятиэтажки, в каждой из которых жили знакомые.

Москва моего детства — это звон трамваев 39-го и 26-го, бегущих по улице напротив. Это папа, ремонтирующий машину около подъезда, а я сижу в машине и помогаю ему прокачивать тормоза.

Моя Москва – это бабушки, сидящие на лавочке у подъезда, которые знали все на свете.

В памяти навсегда останется Москва, в которой я рос. Это любимое мною метро, каждая станция которого уникальна, а синие вагоны – шумные, что закладывает уши, с желтоватым светом и мягкими сиденьями. И, конечно, незабываемый свет фар приближающегося поезда из темноты туннеля, за которым я любил наблюдать.

Вспоминаются неторопливые прогулки с мамой и папой по улице Академика Зелинского, ведущие к улице Косыгина и далее – к Дворцу Пионеров. Я качу на велосипеде, а родители идут рядом пешком.

Это электрический звук троллейбуса со скрипящей гармошкой. Помню, как садился на переднее пассажирское сиденье, а слева был виден плетеный руль водителя и много разных кнопок и лампочек. Я пытался подражать ему, воображая себя водителем троллейбуса.

Еще одно яркое воспоминание – поездки на трамвае с мамой на Черемушкинский или Даниловский рынки за покупками. А после него дома – наслаждение свежими фруктами и ягодами.

Москва моего детства – это запах кухни, когда там готовит мама. Это не просто аромат еды, это какое-то волшебство.

Помню, заходишь домой после школы, уставший, может, даже немного расстроенный, а там – этот запах. И сразу как-то отпускает. Будто мама, пока борщ варила, все твои проблемы на себя забрала. И сразу тепло так, уютно. Садишься за стол, а там уже тарелка дымящегося супа ждет. И мир снова обретает краски.

А пирожки с капустой или картошкой... Это же отдельная история! Когда вся квартира наполняется этим запахом дрожжевого теста и начинки, понимаешь – скоро праздник. Мама всегда пекла их целую гору, и они исчезали моментально.

Во всех этих моментах есть нечто особенное. Время как будто и стерло из памяти многие детали, но сохранило в моем сердце главное. Это то ощущение тепла и уюта, которое греет меня даже в самые трудные и холодные времена.

Москва моего детства… Она ушла, изменилась, но оставила неизгладимый след в моей памяти. Это моя колыбель, моя первая любовь, мое самое светлое воспоминание. Я навсегда сохраню в себе этот образ – образ города, наполненного теплом, уютом и бесконечной любовью. И когда мне становится грустно, я закрываю глаза и возвращаюсь туда, в Москву моего детства, где всегда найдется место для счастья и надежды.

Деревенские лоскутки (главы 21 -24)

Деревенские лоскутки

А мне б в березовые рощи,

С бетонных вырваться оков,

Туда, где синь небес полощет

Седые кромки облаков.

Светлана Ромашина

Деревня Бор-Пруды… одно это название отзывается теплом и светом в глубине моей души. Это не просто место на карте, это колыбель моего детства, вытканная из шепота леса, тихого шелеста полевых цветов и трав на ветру. Здесь каждый уголок пропитан ароматом скошенной травы или душистого сена. Здесь время течет неспешно, а сердце бьется в унисон с ритмом природы. Здесь время замедляет свой бег, позволяя насладиться каждым мгновением.

Я помню, как еще совсем маленький босиком бегал по росистой траве, ощущая прохладу земли под ногами. Здесь каждая тропинка – нить моей души, связывающая меня с прошлым, с теми беззаботными днями, когда мир казался безграничным и полным чудес. А деревенские закаты были особенно прекрасны – небо расцветало всеми оттенками красного, оранжевого и фиолетового, будто художник разлил по холсту свои самые яркие краски. Облака, словно пушистые комья ваты, подсвеченные изнутри пылающим жаром, плыли по небу, превращаясь в диковинных зверей и сказочные замки. Тишина, густая и насыщенная, наполняла воздух, лишь изредка нарушаемая трелью цикады или далеким мычанием коровы. В этой тишине слышался шепот вечности, прикосновение чего-то большего, непостижимого. Закатное небо словно раскрывало дверь в иные миры, обещая забытые мечты и неизведанные приключения. Оно манило за собой, искушая оставить все заботы и просто раствориться в этой красоте.

Бор-Пруды – это место, где ощущаешь себя частью чего-то большего, где прошлое встречается с настоящим, а будущее кажется светлым и полным надежд. Это земля, где каждая травинка шепчет свою историю, а ветер доносит до слуха мелодии старины. Это уголок, где сердце наполняется любовью, а душа – светом. Это место, куда всегда хочется вернуться. И каждый год с самого своего рождения я туда возвращаюсь.

Деревня Бор-Пруды находится в глубине Тверских лесов. Здесь родился и жил мой папа. Помню, когда мы проезжали по лесной дороге, соединяющей Бор-Пруды и соседнюю деревню, папа показывал место, называемое Фениным хутором, и говорил: «Вот, здесь – на Фенином хуторе я родился». Он рассказывал, что, когда у его мамы – моей бабушки Оли начались роды, ее повезли на телеге, запряженной лошадью в больницу и не успели довезти – папа родился прямо посреди леса. В этой деревне прошли все годы его взросления, от детства до юности и зрелости. Конечно, когда он обзавелся семьей, профессией, то переехал жить в город. Но все равно всегда возвращался на свою любимую родину.

Путешествие из Москвы в Бор-Пруды

до и после автомобилизации

...Дороги трудны, но хуже без дорог...

Юрий Визбор

Никогда не забуду нестерпимое время ожидания того дня, когда начнутся летние каникулы, и мы, наконец, отправимся в деревню. Но вот, очередная группа в детском саду или класс в школе закончены, впереди все лето, и, кажется, оно будет длится вечно.

Пока у нас в семье не было автомобиля, каждое путешествие становилось настоящим приключением. Хотя, и с появлением машины, были свои особенности. До машины, каждая поездка в гости к бабушке, живущей в Тверской области, превращалась в сложный квест. Чтобы добраться из московской квартиры в Бор-Пруды, требовалось провести целую ночь в плацкартном вагоне от Савеловского вокзала до станции Пестово Новгородской области, а затем около трех часов ждать автобуса на автовокзале, чтобы на нем доехать (около 50 км) до села Лесное, которое было уже в Тверской области. А в Лесном нужно было либо пересесть на другой автобус, идущий до нашей деревни, либо ловить попутную машину и ехать еще 20 км. Все бы ничего, но наличие двух детей (я и моя сестра), и в довесок несколько чемоданов, делали эту дорогу настоящим испытанием для моих родителей. Вдобавок, пути сообщения той эпохи, да и сами автобусы были далеки от совершенства. Дорога из Пестова в Лесное, а затем и в деревню, состояла преимущественно из грунтовых дорог, с выбоинами и ямами. Был еще другой вариант пути через Тверь, но он был не сильно легче. Но, несмотря ни на что, дорога мне всегда нравилась, и на поезде, и на автобусе, и потом, когда у нас появилась машина. Есть в этом какая-то романтика. На машине у нас дорога занимала около 6-7 часов, хоть и ехать было 400 км. Мы много останавливались то на перекус, то отдохнуть, то, бывало, ломалась машина и папа чинил ее в дороге. Особенно это было часто с Запорожцем. Первая наша машина – это желтый ушастый Запорожец. Папа возил в ней всегда чуть ли не целую мастерскую инструментов и запчастей. Он мог запросто в дороге отрегулировать клапаны или поменять сломавшийся бензонасос. Потом, когда у нас появились Жигули, проблем с поломками стало в разы меньше.

Обычно мы выезжали из Москвы поздно вечером и приезжали в деревню рано утром. До сих пор я живо помню картины меркнущего дня, когда сквозь плотные тучи пробиваются последние слабые лучи багрового заката. Впереди темная полоса дороги, а где-то вдалеке огни редких встречных машин. А в магнитоле исполняет известный бард: «Нет прекрасней и мудрее средства от тревог, чем ночная песня шин...». Как же мне грели сердце эти названия населенных пунктов, которые я выучил наизусть. Чем ближе к пункту назначения, тем теплее. И папа любил вслух объявлять на всю машину эти названия: «Ордена Ленина, город-герой Тверь!» или «Слава Богу, Калининская область!». Он любил иногда называть ее по-старому - «Калининская», не «Тверская», наверное, потому что в Калининской области прошло все его детство и молодость. Ведь лишь в 1990 году ей вернули исконное название, как и ее главному городу.

Если до Твери были более-менее понятные названия: Солнечногорск, Клин... Кстати, когда мы въезжали в Клин, папа иногда говорил поговорку «Кабы не клин да не мох, так бы плотник издох». Хоть она и не о городе Клин, а о другом клине, но получалось почему-то смешно. А после Твери идут совсем другие названия, порой интересные. Рамешки, Кожина Гора, Батуриха, Хомутиха, Максатиха, Володарка, Красуха и другие... Весь маршрут я вдоль и поперек изучил по карте и по атласу автомобильных дорог. Раньше вообще все ездили по бумажным картам, ведь навигаторы и гугл-карты, как и интернет, тогда еще были фантастикой. Мне нравилось рассматривать карты, я мог часами их изучать и разглядывать. И сейчас люблю это занятие, с юных лет у меня сохранилась особенная любовь к бумажным картам.

И вот позади много километров, иногда ты проваливаешься в сон и снова просыпаешься. Мелькают картины за окном машины, сквозь пелену полудремы пробиваются обрывки разговоров мамы и папы, звук мотора, приглушенные звуки радио. В этом сонном царстве, где реальность смешивается с фантазиями, время теряет свою остроту, превращаясь в тягучую, бесформенную массу.

Засыпаешь и проваливаешься в мир ускользающих образов. То видишь знакомые лица, то оказываешься в местах, где никогда не был. В голове всплывают обрывки воспоминаний, недавние события переплетаются с давно забытыми эпизодами. В этом причудливом мелькании сновидений нет логики и последовательности, лишь хаотичное нагромождение мыслей и чувств.

Но вот, постепенно небо становится светлее и откуда-то из-за леса показываются первые лучи рассвета. Это значит – скоро приедем. Деревья, словно просыпаясь, сбрасывают с себя остатки ночной прохлады, и легкий туман, стелющийся над полями, медленно рассеивается под теплыми лучами солнца. Наконец, асфальт закончился, и мы поворачиваем на грунтовку. Осталось совсем немного, всего несколько километров. Здесь дорога как родная – помнишь каждый поворот, знаешь каждый камень. Мимо проносятся знакомые деревни: вот проехали Ошеево, Андрюшино, Виглино. Наконец проезжаем Сошниково и после нее остается несколько поворотов. Сердце начинает биться все чаще и сильнее. Последний подъем в горку перед деревней и, впереди вырастают знакомые и дорогие сердцу домики. Родные крыши смотрят на меня как старые друзья. Тут живет баба Лида и дядя Леня – у их дома всегда аккуратная поленница дров, словно игрушечная и красивый голубой забор палисадника. А это дом бабы Нины, такой небольшой и опрятный. Поднимаемся по крутому склону вверх и вот наш дом. Останавливаемся у старого деревянного крыльца. Сердце стучит так, словно хочет вырваться наружу. Выключается двигатель, и тишина обрушивается на меня, такая густая и плотная, что ее можно потрогать. Только жужжание комаров нарушают ее.

Где-то внутри дома слышны чьи-то шаги, знакомый скрип дверей в сенях, открывается выцветшая дверь на крыльце и, бабушка Оля радостно всплескивает руками: «Приехали! Ой, чё есть то!» (Эта фраза не о том, что нечего поесть. По-бабушкинскому деревенскому она выражает радость данного события, по значению схожее с выражением: «Что за чудо!»). И давай всех обнимать-целовать.

Бабушка Оля – это мама моего папы. Она большую часть своей жизни прожила в Бор-Прудах. Но о ней, как и о многих других близких мне людях и важных событиях, будет посвящен отдельный рассказ-лоскуток.

А сейчас мы приехали и заходим в дом.

Изба, хранящая душу

Запах старого дерева и чего-то неповторимого бьет в нос, смешиваясь в яркий букет воспоминаний. В полумраке сеней видны развешанные вдоль стены старые куртки и кепки, каждая из которых хранит свою историю. Здесь стоят ведра, мешки, резиновые сапоги и галоши. Открываем дверь в избу, и тебя окутывает волна деревенского аромата, в котором переплетаются запахи, свежеиспеченных пирогов, щей из крошева и чего-то еще необъяснимого, но родного.

На половицах цвета кирпича расстелены ковры-половики, которые бабушка ткала своими руками. Каждый половик был уникален, со своим неповторимым узором, словно рассказывал свою собственную историю. В них переплетались лоскутки старой одежды, обрезки ткани, нитки разных цветов и фактур.

На столе, покрытом клеенкой в мелкий цветочек, дожидается своего часа пузатый самовар. Вокруг стола чинно расставлены разномастные стулья, каждый из которых помнит не одну сотню посиделок и задушевных разговоров. С другой стороны стола стоит деревянная скамейка со спинкой, сделанная папиным братом много лет назад. А на скамейке и на стульях лежат кружочки из разноцветных ленточек ткани. На подоконнике, сквозь стекло, сияет утренний луч солнца, освещая горшки с геранью и столетником. За окном, в палисаднике перед домом, красуется рябина. Её ветви нежно касаются окон.

В красном углу висит старинная икона Господа Вседержителя, увешанная белым тюлем. Перед этой иконой бабушка всегда молилась. Я часто слышал в утреннем полусне, как она шептала краткие молитвы.

В этой комнате, а точнее сказать половине, потому что у нас в деревне комнаты именуют половинами, было две печи: большая глинобитная русская печь с лежанкой, в которой бабушка готовила практически всю еду и маленькая печка с плитой. Сбоку большой печи была пристроена кáрзина – вход в подпол. На нем стояли ведра с водой, а также можно было присесть. В этой же половине стоит бабушкина кровать с балдахином из хлопковой непрозрачной ткани.

А другая половина – более просторная и светлая. Когда в нее заходишь, впереди у противоположной стены между двумя окнами стоит тумбочка с огромным во весь рост зеркалом. Около другого окна стоит диван, а напротив у теневой стены высокая пружинная кровать, на которую ох, как нелегко было в детстве забираться. Запрыгнуть на неё удавалось лишь с предварительного разгона. Рядом располагалось еще одно спальное место, известное как «за печкой», из-за его расположения позади небольшой белой печки. Отдыхать там было необыкновенно приятно. Мне нравилось там спать, потому что, каким-то чудесным образом, именно там снились самые интересные и яркие сновидения.

Также здесь был бежевый шифоньер, за которым в углу была небольшая кладовка, закрытая занавеской.

Моя самая любимая вещь этой комнаты – старинная швейная машинка «Зингер» с ножным приводом. К моей радости, она уже давно сломалась, иначе я бы не проводил столько времени, играя с ней. Она служила мне и автомобилем, и поездом, и вообще всем, что только могло придумать мое воображение.

Ах, да, еще эта книжная этажерка, но книги в ней были в основном технического характера. И, опять же, к моему счастью. Именно здесь, словно сокровище, хранились папины руководства по вождению, починке мотоциклов, тракторов и комбайнов – все то, что было мне так жизненно необходимо. Все они были изучены вдоль и поперек, особенно картинки.

В детстве эта изба казалась мне огромным миром, полным тайн и чудес. Каждый уголок, каждый предмет хранил свою историю, и я чувствовал себя частью этого мира, частью этой истории. Помню, как любил лазать в подпол. Там всегда было прохладно и немного сыро, пахло землей и картошкой. Я представлял себя отважным исследователем, спускающимся в неизведанные пещеры.

А как же чердак! Подняться туда можно было по шаткой лестнице из сеней. Там царил особый мир, наполненный пылью, запахом старого дерева и забытых вещей. Посреди чердака возвышался старый ткацкий станок, на котором бабушка когда-то ткала половики. Я любил трогать его детали, представляя, как ловко она управлялась с ним, создавая эти яркие полотна. Там лежало много старых вещей, запчастей, поломанных инструментов и много еще всего, что было покрыто толстым слоем пыли и забытья.

Этот дом – не просто строение из бревен. Это врата в прошлое, бережно хранящие самые светлые воспоминания моей души.

Нити поколений

Бабушка Оля всю жизнь провела в деревне, хотя когда-то, в молодости, они с мужем – моим дедом Пашей жили в Питере, который тогда был Ленинградом. Там в 39-м году родился их первенец, дядя Толя. А потом началась война, ленинградская блокада. Дед воевал в артиллерии, защищал подступы к городу, а бабушка трудилась на заводе на Малой Охте, делала что-то для фронта. Она не очень любила вспоминать то время. Да и я, пока она была жива, не особо интересовался, о чём сейчас очень жалею. Помню, рассказывала, как приходилось оставлять маленького Толика одного в квартире на Васильевском острове и бежать на работу. А в это время всякое могло случиться, в том числе и бомбёжка. Ещё она говорила, что видела казнь. Всех работников вывели из цеха и на глазах у всех повесили пленных немецких солдат.

Потом дед получил ранение, его возили по госпиталям, но осколок так и не смогли вытащить. После войны ему посоветовали жить на природе, в деревне, для здоровья. Так они и вернулись в родные места насовсем. Дед умер недолго спустя, в 58-м. Бабушка осталась одна с четырьмя детьми: моими дядями Толей и Витей, которых я не застал (они умерли до моего рождения), тётей Тоней – мамой Вали, и моим отцом. Жизнь была тяжёлой, непростой. Как одной прокормить и вырастить четверых?

Бабушка Оля была настоящей труженицей. Воспитывала детей одна. Но никогда не жаловалась. Помню ее руки – сильные, натруженные, но такие теплые и нежные. Она умела все: вязать, шить, прясть, готовить. Вставала очень рано, пока все еще спали, чтобы накормить весь скот, приготовить еду и переделать еще кучу разных дел.

Отец рассказывал, что с четырёх лет помогал по хозяйству. Вставал чуть свет – и в поле. Потом была школа, до которой нужно было топать пешком через лес за девять километров. Правда, не каждый день, потому что пять дней они жили в школе, а на выходные возвращались домой, но всё равно было непросто. Ходили вместе, всей деревенской ребятнёй. Зимой на лыжах, и в любую погоду – надо идти. А уроки делали при свете лучины или керосиновой лампы, потому что электричества в деревне тогда ещё не было. Потом папа выучился на автомеханика. Для него техника была как живая, он понимал ее с полуслова.

До сих пор отчетливо помню, как всей деревней ремонтировали наш старенький желтый «Запорожец». Вышла из строя муфта сцепления, а для её замены требовалось демонтировать двигатель. На подмогу пришли местные мужики, и дружно принялись за работу. Я тоже старался не отставать, ведь я обожал возиться с автомобилями, и отец разрешал мне отвинчивать или прикручивать какие-нибудь простые детали, чему я был несказанно рад. Специально пачкал руки до черноты, чтобы казаться настоящим автослесарем. Потом приходилось долго отмывать их, но мне нравился этот запах бензина, смешанный с запахом различных смазочных материалов.

Отец, несмотря на все трудности, вырос хорошим человеком. Армия его закалила, научила дисциплине и ответственности. Он всегда был готов помочь другим, никогда не отказывал в поддержке.

Конечно, и бабушка, и папа много всего рассказывали про свою жизнь, но многое забылось. Жаль, что я мало расспрашивал их тогда, когда они были рядом и не записывал их рассказы. Сейчас бы отдал многое, чтобы просто посидеть с ними рядом, послушать их рассказы, задать вопросы, на которые теперь уже никогда не получу ответы. Но время не вернешь. Остается только хранить то, что осталось в памяти, передавать эти истории своим детям, чтобы помнили и они своих предков.

Деревенские лоскутки (глава 25)

Деревенское детство

Самые ранние воспоминания о деревне говорят мне, что жизнь деревенская в те времена была насыщенна жизнью. С утра до вечера сновали тракторы и другие сельскохозяйственные машины, то на сенокос, то за сеном, то по другим нуждам. Красные комбайны «Нева», словно железные великаны с грохотом проезжали через всю деревню.

Мимо нашего дома прогоняли стадо коров на пастбище. Их было столько, что процессия растягивалась на несколько минут. Подобно мощному потоку пестрой реки из рыжих, белых, черных и коричневых оттенков двигалось стадо, оглашая окрестности протяжным мычанием.

В целом, жизнь кипела, люди работали, трудились. Сейчас это все ушло. Деревня опустела, коров больше нет. Заросли бурьяном да борщевиком поля, где раньше колосилась пшеница, рожь. Дома покосились, крыши прохудились, словно старики, доживающие свой век в одиночестве и забвении. Но не будем о грустном, окунемся в теплые воспоминания.

Каждое лето в деревню из Питера приезжала моя двоюродная сестра Валя. Ее мама - родная сестра моего отца. Сначала они жили в другом конце деревни, а потом переехали в дом прямо напротив нашего. Там раньше располагался клуб. Мы с Валей все лето напролет проводили вместе, играли, гуляли, катались на велосипедах. Помню, как будучи совсем крохами, мы разутые забирались в большую лужу, она вечно возникала в одном и том же месте. До сих пор чувствую, как ступни утопают в мягкой, противной жиже. Но нам не было противно, наоборот мы настолько увлеклись этим действием, что не заметили, как измазались в грязи с ног до головы. Кажется, после этого нас пришлось отмывать в бане.

До сих пор помню, как мы все предвкушали приезд в клуб дяди Гоши, нашего киномеханика. Он всегда прикатывал на своем стареньком мотоцикле с коляской, а на голове у него был коричневый шлем и огромные очки, прямо как у стрекозы. Вся деревня собиралась в клуб, а Гоша заряжал бобину с фильмом в кинопроектор и начинал показ какого-нибудь кино.

Родители часто оставляли меня в деревне с бабушкой, а сами уезжали на работу в Москву. Я, конечно, скучал по ним. Всегда ждал их возвращения и дни считал, когда они приедут в отпуск. Особенно грустно и тоскливо становилось вечерами. Но бабушка и Валя не давали мне загрустить.

Мы с Валей были не разлей вода. Утром она приходила ко мне и начинался день, полный приключений. Мы могли играть дома до самого вечера, прерываясь только чтобы поесть, или гонять на великах по всей округе. А еще часто ходили на речку, там было совсем неглубоко, по колено, там мы ловили мальков. А если перейти через речку, то можно забраться на высокий косогор откуда была видна почти вся деревня.

Излюбленным местом сбора нередко становился «пятачок». Он представлял собой небольшой пригорок, расположенный прямо напротив моего дома через дорогу. Там находилась маленькая лавочка, с которой открывался вид на всю деревенскую улицу. Это место служило своеобразным наблюдательным пунктом, откуда можно было следить за жизнью деревни.

Помню, мы с Валей любили бродить по деревне и навещать всех подряд. В то время там было полно народу, в каждом доме кто-то жил. Заглянем к одной бабуле, она угостит нас конфеткой, потом к другой – у нее молочка попьем. И так гуляли. Не то чтобы голодные были, просто любопытно. Да и старушкам приятно, не скучают.

А если зайти в дом, стоящий напротив бабушкиного, то всегда нас поили чаем с сотовым медом. Мы с жадностью впивались в эти свежие соты, вытягивая каждую капельку золотистого меда, а после во рту оставалось это восхитительное послевкусие – комочки воска, которые мы жевали, словно самое драгоценное сокровище. В этом доме жили баба Лиза и дедушка Александр Павлович. «Алексан Палыч» - так его все кратко называли. Это был согбенный, плохо слышащий и очень добрый дедушка. Он прошел войну, был в плену, в концлагере Бухенвальд, бежал оттуда и заслужил почет и уважение всех жителей села. У него была своя небольшая пасека и он часто угощал нас сотами и медом.

Когда наступало время обеда, мы шли к Вале домой и тетя Тоня кормила нас великолепным вкусным обедом.

А еще нашим с Валей любимым лакомством были винные ягоды. Так называют в Бор-Прудах ягоду иргу. Огромный куст этой вкусной ягоды растет и по сей день в огороде. Мы забирались в этот куст и подпрыгивая, чтобы достать повкуснее и посочнее ягодки, наедались до отвала. Или нарывали палки кислого ревеня, а жевали щурясь от кислоты. Вообще, нам нравился кислый вкус, и его можно было вдоволь найти прямо в огороде. Помимо ревеня, там был и щавель, и дикие, еще не созревшие яблоки, и заячья капуста, которая росла только в одном укромном месте в тени сарая. Ну и обязательно в нашем рационе была клубника и земляника, хотя лесная мне больше нравилась. Она обладает каким-то неповторимым ароматом, в отличие от садовой.

Часто мы играли и с другими детьми - деревенскими. Вместе катались на великах, залезали на старое полуразрушенное зернохранилище или ходили в болотистое место, называемое «Гарь» и прыгали по островкам. Вода там стояла темная, почти черная, а воздух был пропитан запахом гнили и тины. Островки эти, покрытые мхом и кочками, казались живыми существами, которые вот-вот уйдут под воду вместе с тобой. Но азарт брал свое, и мы, визжа от восторга и страха, перепрыгивали с одного на другой, стараясь не оступиться и не угодить в эту зловещую трясину.

У бабушки было большое хозяйство: куры, около пяти овец, коза - Муся, поросенок, а в какой-то год даже теленок. Я со всеми ними был в отличных отношениях, а с Мусей даже дружил. Помощь по хозяйству занимала важное место в нашей с Валей жизни. Это и полить грядки, и собрать колорадских жуков - вредителей, которые гроздями сидели на кустах картошки. Это и помыть полы в доме, предварительно собрав все половики и вытряхнув из них пыль на улице. Это принести воды в ведрах с колонки, ведь дома водопровода не было. Это и поездки на велосипеде в магазин на другой конец деревни. А обратно еле-еле едишь с двумя целыми мешками хлеба и другой провизии. Ведь хлеб и продукты в деревенский магазин привозили не каждый день. Рано утром я иногда помогал бабушке выгнать овец и козу на пастбище вместе с другими деревенскими овцами и козами, а вечером вместе с другими деревенскими бабулями сидели на лавочке и ждали, когда их пригонит пастух. Кстати, пастухом я тоже несколько раз бывал. У нас в деревне был такой порядок, что каждый владелец овец или коз должен был по очереди пасти общественное стадо пропорционально количеству своих животных. Помню, пришла наша очередь пасти овец. Мы с Валей одними из первых должны были приступить к этому делу. Конечно, не сами, а со взрослыми. С нами был или дядя Вася – папа Вали, или мой папа, если не был в Москве. Но мы ощущали себя настоящими пастухами. Необходимо было запастись едой, ведь это серьезное занятие – с семи утра до пяти вечера нужно было находиться на пастбище за деревней, взять подстилку для сидения и, конечно же, посох для управления стадом. А еще бабушка надевала мне на шею свисток, чтобы отпугивать волков. Хотя я ни разу их там не встречал. И вот мы на пастбище, большая поляна, вокруг нее лес, потрескивает костерок.

День тянулся неспешно. Овцы мирно щипали траву, лениво перебирая ногами, козы же, наоборот, постоянно норовили залезть куда-нибудь в кусты или на край оврага, требуя неустанного внимания. Мы с Валей по очереди следили за стадом, сменяя друг друга у костра. Воздух был напоен запахом трав и дыма, а тишину нарушали лишь блеяние овец да щебетание птиц в лесу.

Когда подходило время возвращаться, мы собирали стадо и гнали его обратно в деревню. Уставшие, но довольные, мы шли по пыльной дороге, а овцы, утомленные долгим днем на пастбище, послушно двигались следом.

Когда наступала пора стрижки овец, бабушка бралась за специальные ножницы и аккуратно состригала овечью шерсть. Затем она превращала пушистые клочья в ровные нитки — в её руках оживали старые прялка и веретено. На веретено медленно наматывалась нить, рождавшаяся из серой шерстяной массы, и это всегда казалось маленьким чудом.

Бабушка владела вязанием в совершенстве – казалось, для неё не существовало непосильной задачи. Из‑под её спиц выходили тёплые зимние носки, надёжно защищавшие от стужи, и особые варежки – «дянки», как она их ласково называла. Особенно запоминалась «обжималка» – уютная безрукавка, украшенная вкраплениями цветных ниток, которые добавляли изделию игривый, нарядный вид.

Помню, как просыпаешься рано утром. Солнце вставало за лесным косогором, который был виден вдалеке из окна, и светило золотистыми лучами прямо в глаза даже сквозь занавески. И вот лежишь в кровати и слышишь, как бабушка в соседней комнате хлопочет на кухне. Через приоткрытую дверь доносится не с чем не сравнимый запах свежеиспеченных пирогов. И уже не хочется лежать. Направляешься на кухню, где тебя уже ждет целое пиршество. Бабушка стоит у плиты, румяная и улыбчивая. На столе возвышается гора золотистых пирогов с творогом, картошкой, огромный пирог на весь противень с черникой, и гора оладьев. Это все сделано в большой русской печи. Бабушка почти все готовила в печи. Это и щи, и каша пшенная в чугунках, и картошка и конечно же хлеб – белый, такой мягкий и ароматный, что можно за одни раз весь батон с молоком съесть. Рядом с печкой стоит горячий самовар, с ароматным чаем. Запах стоит такой, что кружится голова.

Бабушка ставит перед тобой самую большую тарелку с пирогами. «Ешь, ешь на здоровье!». И ты ешь, запивая горячим чаем, и чувствуешь себя самым счастливым человеком на свете. В такие моменты время останавливается, и все проблемы кажутся такими далекими и неважными.

Потом, сытый и довольный, выходишь на улицу. Утренний воздух свеж и чист, напоен ароматами цветов и травы. Солнце уже поднялось выше, и его лучи играют в каплях росы на листьях деревьев. Повсюду слышно пение птиц, а где-то совсем рядом жужжит пчела, собирающая нектар с полевых цветов. И вот ты стоишь, вдыхая этот утренний воздух, полный жизни и покоя.

Еще хорошо помню наши походы на рыбалку с отцом, дядей Васей и Валей (дядя Вася – папа Вали). Однако, это не всегда была традиционная ловля рыбы удочкой. У моего отца имелось специальное приспособление, которое в нашей местности называли бродцом, или бреднем. Это были две длинные палки, примерно с рост человека, соединенные между собой сетью, имеющей форму конуса.

Вдоль нашей деревни протекает небольшая речка Чернятка. Она не глубокая, но рыбы в ней было огромное количество. И вот, отец и дядя Вася натягивали сеть через реку и медленно продвигались вперед. У нас же с Валей имелись ботушки – длинные шесты с круглыми деревянными набалдашниками. Задача с этими ботушками состояла в том, чтобы создавать колебания под водой резкими движениями вперед-назад, тем самым направляя рыбу в сеть.

Отец и дядя Вася, кряхтя, тянули сеть. Видно было, что дело это не из легких. Сеть то и дело цеплялась за коряги и водоросли, приходилось останавливаться и высвобождать ее. Но они были настроены решительно. Сегодня у нас будет свежая рыба на ужин!

Вдруг сеть заметно натянулась. «Вытаскиваем!» - радостно крикнул дядя Вася. Мы с Валькой замерли от предвкушения. Медленно, очень медленно они вытаскивали сеть на берег. И вот, показались первые серебристые бока. В сети плескались разнообразные рыбы крупные караси и помельче, плотва, несколько окуней и пара больших щук. Глаза у нас с Валькой загорелись. Это был настоящий улов! Отец довольно улыбнулся, а дядя Вася вытер пот со лба. К вечеру вернулись домой, гордые своим уловом. А маме, тете Тоне и бабушке предстояло немало потрудиться, приводя в порядок все, что мы наловили. Рыбаков, то есть нас, ожидала уже натопленная баня, ведь добрую половину дня мы провели, стоя по пояс, а иногда и по плечи, в студеной воде – и теперь нам требовалось согреться.

Когда же опускались сумерки, мы находили утешение за общим столом, согреваясь чаем и воспоминаниями. Кусковой сахар, словно осколок прошлого, требовал особого ритуала: сначала расколоть его щипцами, затем, позволив чаю смягчить его строгость, положить в рот, внимая завораживающим рассказам о минувших днях.

А еще важным событием деревенской жизни был сенокос. Ведь чтобы прокормить всю многочисленную скотину зимой нужно было заготовить много сена. Раньше не было никаких триммеров и газонокосилок, траву косили ручными косами, что требовало хорошей физической подготовки. Рано утром мужики отправлялись в выделенные для каждого жителя деревни делянки и косили траву. А днем и в течении дня или даже нескольких дней нужно было эту траву правильно высушить.

Работа косой – это не просто махание руками. Это искусство, требующее сноровки и терпения. Нужно правильно держать косу, чувствовать ее вес, делать плавные, широкие движения. Важно следить за тем, чтобы лезвие скользило по траве, а не рубило ее. Иначе получится не покос, а сплошное мучение.

Помню, как мы ездили на место сенокоса на телеге, запряженной лошадью Валиного дедушки. Лошадь звали Милашка. Молодая была кобыла, спесивая. Она фыркала и косилась на нас своими большими, влажными глазами, словно оценивая – достойны ли мы чести ехать в её повозке. Дорога казалась тогда бесконечной, наполненной предвкушением чуда.

И вот мы на месте. Раскинулось поле, усыпанное цветами, словно ковер, сотканный руками самой природы. В воздухе плывет густой аромат трав, смешанный с запахом земли и меда.

Мы брали в руки широкие грабли ручной работы с деревянными зубцами и вместе со взрослыми «ворошили» сено. Задача была в том, чтобы переворачивать сено, обеспечивая равномерную просушку со всех сторон. После небольшой паузы на еду прямо на лугу, работа возобновлялась. Солнце палило нещадно. Больше всего боялись дождя, потому что тогда все усилия были бы зря. Но если начинался дождь, приходилось быстро сгребать траву в маленькие стожки, это помогало спасти сено.

Когда сено досыхало, наступала пора его убирать с поля. Его собирали в большие копны, а потом вилами перекидывали в телегу, которую тащил трактор или лошадь. Затем сено везли домой и закидывали на сеновал, который находился в сарае.

Сенокос был не просто работой, это было целое событие, пронизанное духом общности и связи с природой.

И даже сейчас, спустя много лет, запах свежескошенного сена вызывает во мне теплые воспоминания о детстве, о деревне, о Милашке, и о тех днях, когда мы, маленькие помощники, чувствовали себя частью чего-то большего и важного, частью вечного круговорота жизни.

Походы в лес за грибами были для меня настоящим событием. За ягодами мы тоже выбирались, но это было не так увлекательно. Помню, как медленно наполнялось маленькое ведёрко черникой или земляникой: три ягоды съешь, одну положишь, вот и ковыряешься целую вечность. Как только оно наполнялось, пересыпал всё в мамино большое ведро и начинал сначала. Вокруг тучи комаров, только успевай отмахиваться. А потом это занятие, в конце концов, жутко надоедало, и я начинал канючить, что устал и когда же мы уже пойдём домой.

Другое дело ходить за грибами. Грибы - это азарт. Это как охота, только на грибы. Идешь по лесу, внимательно смотришь под ноги, раздвигаешь ветки. Вот она, шляпка заветная! Аккуратно срезаешь ножку ножичком, очищаешь от земли и кладешь в берестяную корзинку. Чувствуешь себя настоящим добытчиком.

Помню, как отец учил меня отличать съедобные грибы от поганок. Объяснял про пластинки, юбочки, цвет ножки, цвет шляпки. Поначалу боялся ошибиться, но потом стал разбираться. Самой огромной удачей было найти белый гриб. Здоровенный, крепкий, ароматный. Целый обед из него можно приготовить. Помню этот трепет, когда замечаешь сквозь траву бурую шляпку, едва прикрытую мхом. Сердце замирает, и ты осторожно, боясь спугнуть удачу, наклоняешься, разгребаешь землю, и вот он – белый, словно солнышко, выглядывает из-под земли.

Еще папа учил меня ориентироваться в лесу по солнцу. Говорил, что это самый надежный компас, который всегда с тобой. Правда, срабатывает он только в ясную погоду, а в пасмурную приходится полагаться на другие приметы.

Он знал наш лес очень хорошо, мог запросто провести сквозь чащу, минуя топкие болота или непроходимые места, знал где какие грибы можно встретить. Для него это было больше, чем просто лес. Он как будто чувствовал его, понимал. До сих пор теплотой в душе отзываются названия лесных чащ: «Бабкин хутор», «Мартышёвская горка», «Брызга́лиха»...

А еще мне нравилось, как пахнет лес. Свежестью, влажной землей, листвой и, конечно, грибами. Этот запах словно мелодия, уносящая в мир грез и умиротворения, где все тревоги и заботы отступали на второй план.

Придешь домой, уставший, но довольный. Корзина полная, настроение отличное. Мама с бабушкой начинают перебирать грибы, чистить, варить, сортировать: какие для сушки, какие для консервации. И аромат, распространяющийся по всему дому, просто неповторим!

Мытье в бане - это особенная церемония. Обычно в нашей деревне банным днем считалась почему-то суббота. В другие дни ходить в баню, с точки зрения местных жителей, было странным действием. Традиция, понимаешь.

Наша баня находилась под косогором по пути узкого спуска к реке, практически у самого берега. Воду для нее набирали прямо из реки. Она была не такая жесткая как из колонки, а намного маягче и приятней. Помню, как помагал маленькими ведерками таскать воду и выливал ее в котел. Печка в этой бане была каменная, но без трубы, поэтому топить ее нужно было «по-черному». Потолок низкий, стены закопченые, лампочек нет, лишь маленькое окошко, смотрящее на заросли камышей.

Помню я любил, да и сейчас люблю баню и это ощущение невыносимого жара, и резкое облегчение когда окатываешься прохладно водой. Потом, после мытья, меня закутывали в одежды и полотенца и отправляли домой пить чай. Наступала чреда следующих, кто хотел помыться, ведь баня была не у всех, и часто местные жители в банный день ходили к тому, у кого она есть.

Потом эта баня от ветхости пришла в негодность и развалилась, и мы построили новую, но уже в своем огороде. Помню очень хорошо это лето строительства. Строили как всегда всей деревней. Сначала обтесывали бревна, потом поставили сруб, потом сделали предбанник, установили внутрь железную печь, но уже с трубой. Все делали своими руками. Главные инструменты – топор, ручная пила, молоток и гвозди. Я конечно же не отставал, помогал чем мог. Я вообще с раннего детства любил что-то мастерить из дерева. Папа это всячески одобрял и разрешал пользоваться всеми инструментами, какие у него были. Конечно, с осторожностью. Как-то однажды, к моему счастью, мне даже разрешили помочь крыть рубероидом прохудившуюся крышу в сарае.

Ну а новая баня получилась светлой и просторной. Внутри пахло свежим деревом. Топить ее было гораздо легче, чем старую. Я очень любил разжигать в ней печь, даже, наверное, больше, чем мыться. Папа скажет: «Сань, затопи-ка баньку!» И бежишь стремглав в дровницу за дровами, в кармане спички и береста, а в груди – счастье.

Деревенские лоскутки (главы 26 - 29) Послесловие

Озера моего детства

Наша деревенька уютно расположилась среди непроходимых лесов и россыпи озер. Одно из них огромное озеро Иловец, возле которого еще в незапамятные времена существовало древнее поселение людей и деревня Илов. Кстати, до сих пор видны высокие холмы, которые называются сопками – это древние могильники. Есть и небольшое озерцо Чекотовское, и длинное, раскинувшееся на несколько деревень, озеро Застижское. На берегу этого озера в селе Застижье расположен памятник и место захоронения офицера Российского императорского флота, капитана 1-го ранга, героя Чесменского морского сражения Дмитрия Сергеевича Ильина, который жил в этом селе. Мы каждый год старались приезжать в это место, чтобы прикоснуться к прошлому и почтить память героя.

Я любил бывать на озерах. Мы с папой часто ездили к ним просто так. Он показывал мне окружающие нас красоты и заодно учил водить машину.

Как сейчас помню, подкладывали подушки на сиденье, чтобы я лучше видел дорогу. До педалей я уже дотягивался. И начинались мои первые уроки вождения на тихой проселочной дороге.

Помню, как сердце колотилось от волнения. Папа сидел рядом, спокойный, уверенный. Он объяснял, как плавно нажимать на газ, как держать руль, как чувствовать машину. Он не торопил, не подгонял, позволял ошибаться и учиться на своих ошибках. И эта его уверенность, это его терпение каким-то чудесным образом передавались мне, помогали справиться с волнением и обрести контроль над машиной. А вокруг – поля, леса, огромное небо, отражающееся в зеркальной глади озер. Я всегда любил эти поездки и с огромным нетерпением их ждал.

Ки´рика

Праздники в нашей деревне чтили особенно. Порой церковные праздники смешивались с поверьями и всякими домыслами. Например, 2 августа, в день памяти пророка Илии, обязательно должна была быть гроза. Так говорила бабушка. Но я заметил, что не всегда это ожидание сбывалось. Или память великомученика Пантелеимона называлась просто «Пантелимоны». Но этот день больше был «прикреплен» к соседней деревни и его праздновали больше там. Конечно, в Церковь в эти дни никто неходил, да и вообще ближайший храм находился за девять километров в селе Алексейково, там, где была папина школа. Никто особенно верующим или воцерковленным не был. Конечно, бабушки верили в Бога, но по-своему.

А вот в Бор-Прудах был свой день, который праздновали всей деревней и ждали, наверное, больше чем Нового года.Это день памяти святых мучеников Кирика и Иулитты.

Раннехристианские святые мученики, жившие в Иконии (совр.Турция) при императоре-гонителе христиан Диоклетиане и глухая деревенька в Тверской области под названием Бор-Пруды – какая, казалось бы, может быть между ними связь?

Согласно агиографическим источникам, Иулитта (также известная как Улита) была молодой вдовой из аристократической семьи, жившей в Иконии, а позднее в Тарсе, со своим сыном Кириком. В период преследований христиан Иулитта и её сын были доставлены на суд к городскому главе Александру. Перед лицом правителя Иулитта открыто заявила о своей христианской вере. Её отделили от сына и подвергли жестокому избиению. Кирик, наблюдая за страданиями своей матери, горько плакал, а затем, объявив себя христианином, попросил, чтобы его вернули к матери. В ярости Александр сбросил младенца с каменного возвышения, и Кирик умер.

Иулитта была подвергнута дальнейшим пыткам (её тело терзали железными крюками, а раны обливали кипящей смолой), но она осталась непреклонной в своей вере и отказалась поклоняться языческим богам. Александр вынес смертный приговор – отсечение головы, который был незамедлительно приведен в исполнение

И вот, 28 июля, в день памяти этих святых в деревне Бор- пруды отмечается праздник «Ки´рика». Неизвестно, откуда и почему в местном народе пошло такое почитание именно этих святых, хотя в советское время о святых и совсем забыли, называя просто некого «Кирика». Иногда «Кирика-Улита». В этот день жители деревни обычно ничего не делали, всякие дела были под строжайшим запретом, не работали в поле, не ходили в лес за грибами и ягодами, а предавались весёлым гуляньям с гармонью и песнями до следующего утра. Из соседних деревень приходили люди, чтобы разделить радость праздника. Но, на вопрос, что празднуют, в чем смысл этого праздника никто не мог ответить. Конечно, о почитании святых и речи не было, корни этого праздника давно были утеряны.

Со временем, когда деревня стала пустеть, когда старые жители стали уходить в мир иной, а молодые уезжать в города, пыл праздника стал угасать. Но, тем не менее, праздник «Кирика» сохранился, трансформировавшись в «День деревни».

Но ведь не зря верующие прародители-жители Бор-Прудов выбрали для деревни в небесные покровители этих святых. Значит была на это причина. Об этом мы пока не знаем. Главное, что через все временные и исторические слои, через времена безбожные, эти святые были, остаются и будут до скончания времён покровителями, молитвенниками и защитниками.

Август

Август – это время зрелости, время подведения итогов и подготовки к новому этапу. Это последний вздох лета перед наступлением осени, время наслаждения последними теплыми днями и подготовки к грядущим холодам. Это время, когда природа словно замирает в ожидании перемен, готовясь к новому циклу жизни.

Уже заметно уменьшается день, а вечерами все окрестности окутывает густой туман, уже заметно прохладнее. Ночи становятся тёмными, лишь изредка вдали виднеются вспышки зарниц. Слепни и комары уже не так беспокоят, зато мухи надоедают своей назойливостью. Листья на березах потихоньку начинают желтеть – это первый признак приближающейся осени. Даже воздух становится совсем другим. Хотя было ещё лето, но вдохнув этот воздух, ты понимал, что оно кончается.

Грядки в огороде постепенно пустеют, урожай бережно собирается и готовится к консервации. Банки с вареньем, компотами и соленьями выстраиваются в разноцветные ряды. Мама с бабушкой занимаются закручиванием банок. Этот процесс всегда ароматный и всегда очень жаркий, потому что от кипячения банок вся изба превращается в парилку. Помню, как бабушка учила меня солить огурцы. Сначала нужно было собрать все ингредиенты на огороде: листы и корень хрена, чеснок, листья смородины, укроп зонтиком, ну и, конечно, сами огурцы. Потом эти огурцы нужно было замочить в воде на несколько часов. А уж после можно было приступать к самому процессу засолки. Бабушка показывала как приготовить рассол, сколько нужно соли, и как правильно укладывать все эти собранные сокровища в банку. Мне нравилось этим заниматься. А ещё намного приятней было открыть ту самую банку, которую ты сам готовил, зимним вечером в Москве, и хрустя ароматным солёными огурчиками вспоминать лето.

Август иногда выдавался сухим и изнуряющим. Однако, чаще он отличался дождями и непостоянством. Зной внезапно уступал место ливням с громом. Грозы случались ужасающие, с огромной силой. Порой от раскатов грома дрожали стены дома и оконные стекла. Бабушка во время грозы всегда закрывала зеркала и все отражающие предметы, даже самовар. Это не было связано с верой в приметы, скорее, это шло от неосведомленности и обычаев деревни. Верили, что молния может поразить отражение и вызвать возгорание. Конечно, все электрические приборы включать было нельзя, но это и так понятно. Бывали случаи, и мой папа и сестра были тому свидетелями, когда в дом проникала шаровая молния, но, покружив внутри, исчезала через электрическую розетку. Я испытывал сильный страх перед этим явлением. И каждая гроза для меня была испытанием. «Что-то небо засинивает» - говорила бабушка, глядя на приближающуюся грозовую тучу. И я чувствовал себя маленьким и беззащитным перед этой стихией. С возрастом, когда я стал старше, гроза начала вызывать у меня симпатию. Я стал замечать в ней нечто прекрасное. Сила и грандиозность природы стали меня очаровывать.

Август - это вкус душистых яблок, которые мы собирали в саду наших друзей в соседней деревне Виглино. Я никогда не пробовал яблок вкуснее: они были невероятно сочные и сладкие.

Ещё в этот месяц ходили в лес за клюквой и брусникой. Меня не брали в лес за этими ягодами, потому что место - болото, где они росли находилось далеко и там водились змеи. Да я и рад был, что меня не брали, ведь, как я уже упоминал, собирать ягоды - это совсем не мое. А потом принесённые из леса бруснику и клюкву высыпали на огромный стол, чтобы они немного дозрели и подвялились, а мы с Валей потихоньку таскали их и ели, аж скулы сводило от кислоты, но было вкусно.

Но вскоре наступало время, когда нужно было возвращаться в город. Честно говоря, к концу лета я успевал соскучился по Москве, по своей квартире, по друзьям. Но это не означало, что я разлюбил деревню и она мне наскучила. Просто всему свое время. Я знал, что настанет время и я вернусь туда снова. Снова буду с нетерпением ждать дня отьезда в деревню, снова с волнением буду подъезжать к родному дому, снова бабушка будет с радостью встречать нас у крыльца. И так будет всегда...

Утонул в звездах

Небеса поведают славу Божию...

Пс. 18, 2

Однажды летней ночью, когда мы были в деревне, папа разбудил меня.

– Саша, вставай! Пойдем, я покажу тебе звезды. Ты столько никогда не видел.

Поднявшись с кровати, полусонный, я шел за папой по темным сеням почти на ощупь. Фонарик в его руках светил очень тускло. Но знакомый скрип половиц направлял меня на правильный путь. Спустившись с крыльца и подняв голову, я утонул. Я утонул в бездонности звездного неба. В одно мгновенье я почувствовал себя, свой дом, деревню бесконечно маленькой частицей. Все вокруг было ничтожно крошечно и мелочно. А там – бесконечность. Миллионы, триллионы, мириады звезд были рассыпаны по всему небу от горизонта до горизонта. Казалось, что я действительно утонул в этом бездонном океане. Можно даже было коснуться их рукой или набрать целую горсть.

– Помнишь, в планетарии я тебе говорил, что у нас в деревне намного больше звезд, чем нам там показали? А ты мне не поверил... – тихим голосом сказал папа.

– Да…Не поверил… - пробормотал я, не отводя глаз от неба.

– В Москве столько нет. А вон млечный путь, видишь?

– Да. Как будто белой краской из баллончика его распылили. – удивился я.

– О, смотри, звезда упала, видел?

– Пап, это метеор, звезды не могут падать…

– Ну да, так просто говорят.

По всей улице не горело ни одного фонаря и ни в одном окне не было света. Была теплая летняя ночь, тишину которой заполняли своей мелодией сверчки и цикады. Неизвестно, сколько еще продолжалось наше наблюдение, потому что время тогда остановилось. Мы сидели на скамейке на пятачке и говорили о далеких звездах и планетах, пытались найти известные нам созвездия, размышляли о величестве Создателя всего этого чуда, а над нами была бесконечность, неизмеримо высокая и глубокая, и мы были частью этой бесконечности...

Послесловие

Вот и подошли к концу мои лоскутные воспоминания о детстве. Надеюсь, вам было так же тепло от них, как мне было тепло, когда я вытаскивал их из глубин памяти, перебирал, любовался и бережно складывал в этот текст. Конечно, было еще много чего, но всего не расскажешь. Какие-то моменты останутся лишь моими маленькими секретами, согретыми внутренним светом ностальгии.

Писать эти воспоминания было непросто. Память – вещь избирательная, она проявляет только то, что считает важным. И порой было трудно вспомнить какие-то детали, какие-то имена, какие-то события. Но я старался быть максимально честным и искренним, делиться с вами именно тем, что сохранилось в моей душе.

Наверное, кто-то скажет, что мое детство было обычным, ничем не примечательным. Может быть, и так. Но для меня оно было самым лучшим, самым счастливым, самым настоящим. Это были годы, когда мир казался огромным и полным чудес, когда каждая мелочь приносила радость, когда, как говорится, деревья были большими, а небо – голубым.

Я надеюсь, что мои «лоскутки детства» смогли напомнить вам о ваших собственных детских годах. Возможно, эти воспоминания заставят вас улыбнуться, загрустить, задуматься о чем-то важном. А может быть, они просто помогут вам немного отвлечься от повседневной суеты и окунуться в мир детства.

Милое детство. Такое далекое и в то же время такое близкое. Близкое настолько, что чувствуешь его каждой клеткой своего тела, ощущаешь его в каждом стуке сердца. Но оно неуловимо как радуга после летнего дождя, до которой никогда не удастся ни дойти, ни добежать, и с каждым твоим шагом она удаляется от тебя ровно на такой же шаг. Детство ни на минуту не оставляет, оно следует по пятам, но стоит тебе обернуться, оно тут же прячется. А бывает, оно парит в небе белым облаком, а иногда выливается теплым грибным дождем. В некоторые минуты ты видишь его в каждой травинке или слышишь в шелесте листьев на ветру. Оно может напомнить о себе в любое время любым способом, чтобы ты не делал в этот момент, стоит лишь правильно сложиться нотам в симфонии звуков, образов, запахов, и ты уже находишься там, где когда-то уже был, снова переживаешь то, что переживал когда-то. Но мгновение проходит и все возвращается к обыденности, словно резко уменьшили яркость лампы и краски потускнели. Остается лишь необъяснимое, теплое чувство, щемящее в сердце. Детство никогда не покидает тебя, оно с тобой навсегда. Его нужно научиться ощущать, нужно заново научиться с ним общаться. Люди, повзрослев, теряют это общение, как будто обрываются одна за одной нити, связывающие два корабля. Они забывают о детстве и даже стараются всеми силами заглушить его голос в себе. Человек перестает видеть мир так, как видел когда-то, его уже не удивляет и не радует то, что могло удивить или радовать в детстве. Как будто душа покрывается какой-то непроницаемой оболочкой и с каждым днем становится все грубее и толще. В конце концов человек может навсегда потерять связь с тем светлым и ярким миром, полным красок и доброты. Он может лишь внешне проявлять какие-то отдаленно похожие тусклые признаки того мира, но внутри будет немое безмолвие и пустота. Чтобы не быть поглощенным этой пустотой нужно найти в себе силы и связать хотя бы часть порванных нитей, чтобы восстановилась связь и начала обновляться душа, возвращаясь к первоначальному состоянию. Нужно учиться у детей по-другому видеть и ощущать мир. Подобно тому, как человек получив тяжелые травмы, заново учится ходить, так же и нам жизненно необходимо шаг за шагом хотя бы начать двигаться в сторону настоящего мира, сбросив все ветхое и огрубевшее, все, что мешает нам увидеть истинный свет и ощутить настоящую неподдельную радость и ликование.

Я уверен, что очень важно беречь в себе эту память, лелеять ее, словно хрупкий цветок. Не позволять суете дней заглушить голос внутреннего ребенка, не предавать его мечты и надежды. Ведь только сохранив связь со своим детством, мы сможем оставаться искренними, открытыми и способными любить, несмотря ни на что.