Литсеминар

Глава 1

«Здесь водятся львы!»

На старинных картах так подписывались неизведанные земли.

Чёрт меня дернул «заскочить по дороге» в торговый центр! Проходя рамку металлоискателя: вжикнул застежкой, потянул за клапан сумки… «Чьёрт побьери!» — как выражается Анджей, — вторая молния не застегнута тоже! Всё — на пол. По плитке веером: наручники, обернутые голубым мехом, ремни со смягчающими валиками, мазь «Спасатель», бинты, бухта веревки, лекарственные пузырёчки… и, в довершение, — кляп из секс-шопа. Характерный такой: ремешки на затылок, мягкий ярко-красный шарик…

Видели бы вы лица охраны.

Правый страж дверей, внук или правнук Анискина, брезгливо отодвинулся… Левый, краснощекий и толстошеий, смешка сдержать не смог, пробормотал: «Успехов с подружкой». Хорошо жить в понятном мире. Я вот не ведаю кого сегодня наручниками пристегивать будут: мальчика, девочку… или меня.

И никакого секса — увы и ах.

* * *

Предположим вы — столяр. Краснодеревщик. Представили? «Пузатый» комод с инкрустацией, банкетка из махагони и мебельный гарнитур в стиле Людовика XIV третий год как в планах. Это хобби, а работаете вы… системным администратором, почему нет. Друзья говорят: «Бросай свою возню с компами, у тебя получается офигительная мебель!» — «А жить на что? Я лишь одну шкатулку продал», — ваш ответ. Но ощущать себя творцом — бесценно. Видеть, как возникает вещь, чувствовать, что рубанок поет в руках, забывать о времени… В доме пахнет стружкой и лаком, воском и еще — счастьем.

Тут приходит признанный мастер и эдак безапелляционно: «Мебель — фантастическое гуано. Швы неровные, краска облезет через два года и никто так не крепит ножки». Ведь прав… зараза! Как быть? Бросать увлечение, либо… учиться. Искать мастеров, умельцев, тех, для кого ваше хобби — профессия. Идешь на поклон к знающим людям, а тебе отвечают: «Шкатулку продал? Всё. К учебе допустить никак не можем! Ибо — не положено». Абсурд? Нездоровый бред, скажете?

Замените столярное мастерство на писательство — здравствуй, грустная реальность. «Уже два года минуло с той поры, как это случилось…» Титаны от литературы объяснили группе товарищей — учить их никто не будет. Почему? Богам не ведомо, титанов не спросишь. Титаны они такие: оби-идчивые… и злопамятные. Кто-то недостаточно низко поклонился, входя в храм Большой Литературы или… не важно, запрет вступил в силу. У меня была одна публикация, у Олега три; Екатерина, по-моему, напечатала восемь или девять рассказов… у каждого из наших нашлась отметина, делавшая его объектом вельможного пренебрежения. И не понять: хорошо или плохо написан рассказ, что делать, если слово не ложится в строку, а персонажи деревянные как белье на морозе? Некоторые, поскандалив, зареклись писать и публиковаться. Другие плюнули: «Ничье мнение нам не указ! Мы молодцы, и сами знаем, как надо писать!» Третьи же…

Будь это авантюрный роман:

«— …Покинуть сей город?

— Именно! Я нахожу, что воздух предместий ныне полезен для вашего здоровья, милый друг.

— Вы принимаете меня за труса?

— О нет, за человека разумного и предусмотрительного. Я и сам отправлюсь с вами.

Всадники повернули за угол и оказались на площади, где, по обычаю того времени, стояла массивная виселица. Практичность, свойственная градоначальнику, превратила сие сооружение в место, полезное во многих смыслах. Дерево всех добродетелей не только устрашало лиходеев, но и белело прибитыми к нему указами. Как римляне на форум, так горожане Толосы-де-Брасо ходили поглазеть на казнь, обменяться сплетнями и послушать городского крикуна.

— Вы убеждали меня, что мы торопимся…

— Теперь мы ждем.

Спутники спешились. Мужчина подошел к столбу.

— «…а отроков, кои свои опусы имеют наглость печатать, учить запрещаю. Нет им науки, окромя батогов, и учителя, помимо чорта!»

— …Дьявол!

— Я бы не поминала нечистого, синьоры! — Из темной арки дома, примыкающего к площади, возникла женская фигура.

— Сударыня…

Молодой человек согнулся в безупречном поклоне.

— Итак, господа, вы покидаете город?

— Возможно, что и так… А вы, сударыня, наконец решились?

— Я тоже имела неосторожность печататься без высочайшего позволения, — женщина горько усмехнулась, — я еду с вами. Моя учеба завершена.

— Возможно удастся найти благочестивого мастера, который… тайно…

Юноша, казалось, не умел отступать. Сие достойное качество, вне сомнения, должно было в скором времени привести его под эту виселицу, но в рубахе без ворота. Его благоразумный спутник покачал головой.

— Вне ордена — вне закона, милый друг. Позаботимся о даме. У нас два коня на троих, поспешим.

— Не могу поверить, что я соглашаюсь бежать!

— Жизнь — это четки, составленные из мелких невзгод, и философ, смеясь, перебирает их. Будьте, подобно мне, философом. Едем.

— Есть другой путь… — упорство молодого дворянина зажгло в сердце женщины яростный пламень. Она, похоже, привыкла держать ответ наравне с мужчинами: будь то слова или сталь. — Есть и другой путь. Собственный орден!

— Собственный орден… — мужчина, пробует слова губами как вино нового урожая, — нас трое, а значит…

— Чего же мы ждем! Сударыня, садитесь на моего коня».

…

Вот и родился Литературный семинар имени Третьего съезда освобожденных женщин Востока. Откуда этакое развесистое название — никто не помнит. Или не признаются, зайчики. Стыдно, видимо.

Из предсеминарских споров:

— Вам большой дядя с палкой нужен, чтобы писать?

— Я честной оценки ищу. Снисходительного хмыканья уже наслушался, высоколобого бреда — тоже. А необходим подробный разбор: где получилось, где нет. В опубликованном рассказе редактор поправил четыре слова и два абзаца выбросил! Сильно мне это сейчас помогает, пока я восьмой раз главу переписываю…

— Хочешь, я прочитаю и честно…

— И я готов.

— Присоединяюсь…

* * *

Нынче место для семинара у нас идеальное. Зеленая дверь, свежая краска, звонок неприметный. Восемь ступенек вниз. Длинный коридор, по стенам — трубы, обернутые какой-то стекловатой. Еще одна дверь, за ней — подвальчик. Мы его облагородили за полтора года: штукатурка, картинки на стенах, то да сё. Старого Джо в пол забетонировали накрепко. И не слышно ничего снаружи, хоть ты волком вой.

А начиналось всё в обшарпанном школьном классе: с обиды, с нежелания играть по навязанным правилам, с ощущения «не боги горшки обжигают». И со скандала. Казалось бы, семинаристы согласны что «так жить нельзя», хотят одного… и ругаются при этом немилосердно! Все равны, все одинаково (не)титулованы, а значит: «Почему этот … (цензура)… позволяет себе…», «Да кто ты такой?», «Тоже мне, критик нашелся!», «Какого черта (о! вот и черт возник!), я буду слушать всякую …ню!»

Мы оказались копией «титанов», как ни печально. Обидчивые. Злопамятные. Не желающие слушать. И — главное! — постоянно спорящие: «…вы меня не поняли!», «…всё совсем не так!!!», «…глупость какая!»

А история с Бедной Лизой?

Девушка пришла на второй семинар. Стрижка «каре», трепетная, возвышенная девушка. Рассказ на трех страничках. Села, юбку расправила на коленях…

Первым выступал Анджей; обстоятельный, даром что не немец. «…пункт 12. Цитата: „Свет мягко замерцал, подстраиваясь под размеры зрачков Петра…“ — оратор сделал паузу и пояснил. — Глаза всегда адаптируются к изменению яркости, а значит меняется диаметр зрачков. Физиология. Представим оба процесса одновременно: Пётр входит, — свет подстраивается, — глаза адаптируются, — свет становится сильнее или слабее (учитывая размеры зрачков)… — и так до бесконечности».

Хохот зала. Анджей удивительно серьезен: «Пункт 13…»

Лиза не выдержала. Вскочила, раскрасневшаяся: «Вы… вы… жесткие люди! Бесчувственные!!! А этот… — она ткнула пальцем в своего критика — этот… в красной рубахе палача!» — и выскочила из комнаты.

Анджей ошарашено замотал головой. Отложил восемь страниц комментариев, растерянно обернулся, словно думал увидеть кого-то. И реплика: «Бе-едная Лиза…» — похоронила встречу громовым хохотом.

Ничему мы (они) не научились за этот семинар.

И за следующий тоже.

Увы.

…Екатерина собирала нас каждую неделю; какой кровью — ей одной ведомо. Михаил безуспешно пытался навести порядок в зале. Анджей уговаривал авторов помолчать — до хрипоты. Тщетно. Когда его рассказ стали обсуждать… терпения (и молчания) хватило на пять минут. «Я нэ это имел в виду, чьёрт побьери!» Мы его чаем отпаиваем, а он: «Ну не мог… не могу я молчьять, когда ви такой глупость про мой сказ говорить!» И никто из нас не мог.

Как вы думаете, он чему-то научился на этом разборе?

Расходились подавленные. «Хоть кляп вставляй, что ли», — сказала Катя на прощание.

* * *

Ну? Теперь видите? Совсем не моя была идея. Я только на пятую сессию семинара попал, по рекомендации. И истории из жизни «женщин Востока» мне потом рассказывали. А тогда настроение было: «Не придумаем, как конструктивно работать — придется лавочку закрывать», — с этих слов Михаил начал встречу.

«…Факелы плюются искрами. Низкие своды покрыты сажей, по камням чертенятами скачут ломаные тени. Где-то капает вода. У стены — высокий мужчина, скорее юноша, в откинутом на спину капюшоне.

— Бесы хитры и изворотливы, братья. Ты его словом праведным припечатаешь, а он, паскуда, прости Господи! — устами излечиваемого тебе два слова бранных в ответ. И грех на брате снова. Не желает тварь покидать телесной обители! И не выгнать его никак.

— Железом беса прижечь. Помогает знатно! — это второй мужчина, повыше ростом и с узловатым посохом в руке. — Железом бы прижечь… да братьев заблудших жаль. Кто из нас безгрешен?

— Жечь погодим. А вот уста, бесом оскверненные — замкнуть бы. Ты ему слово праведное, а бесу в ответ нечем сказать. Глядишь нечистый и оставит брата! — женщина в темно-синем клобуке, вступает в разговор.

— Уста замкнуть знатно бы, но… — сомневается юноша, что и робу носит записным щеголем. — Согласятся ли братья? Не посчитают ли уроном гордости своей…

— Не пришлось бы орден распускать, — тихие слова женщины пригнули своды ниже. — За-ради спасения дела нашего, готова первой тряпку в рот взять. Не погнушаюсь.

— Дозвольте слово молвить.

Свет вздрогнул, стало темнее на пару мгновений, затем факела нехотя разгораются и видно в темноте зала: монахи, монахи… и молодой послушник, совсем еще мальчик выступает вперед.

— Бесы не только слова гневливые или глупые братьям в уста вкладывают. Оне же, нечисть, и кляп заставят вынуть.

Шепотки: «Не глуп отрок…», «Истинно…», «Делать-то чего?..»

— Так связывать надо…»

…

Не отрекаюсь. Связывание я придумал. И ремень на благое дело пожертвовал.

Какие рожи Катя корчила, пока ей ошибки объясняли, — вспомнить страшно! Но, — ура! — всем удалось высказаться. Автор не перебивал, не мешал, поперек мысли не влезал с возражениями…

Как кляп вынули, да пока ремни развязывали, Екатерина костерила нас идиотами, и чем похуже. Потом — выпила стакан воды, помолчала минут десять и говорит: «В одном вы правы: в рассказе действительно две сюжетных линии. Я не думала, что эдак получится; для меня библиотекарь и его любовь — вот главное. А милиционер… Верно вы сказали… — подумала, отхлебнула еще. — Е-моё! Я-то думала, готовая вещь! Три месяца на нее угробила. Это ж весь рассказ переписывать заново!!!» И такая тоска в голосе; отчаянье, смешанное с благодарностью и еще с…

—Ты поэтому не желала слушать критику? — Кто оказался столь «тактичным» и не вспомню…

— На себя посмотри! Может в следующий раз сам сядешь?

— Да запросто. Мне-то кляп не понадобится!

Понадобился. И кляп, и связывание, и — автора лицом к стене. Невозможно же связно излагать, если на тебя глазищи выкатывают, грозно носом шевелят да ушами дергают. Мысли разбегаются от испуга. Так что: всех спиной к залу! Анджей, главный наш теоретик, и научную базу подвел, с отсылками к Фрейду, естественно.

Если понятна методология, остальное — проще. Мы быстро разобрались с «детскими» ошибками начинающих (и продолжающих) литераторов. Месяца три еженедельных встреч понадобилось, всего-то. Тебя в восемь голосов ругают — ты быстро учишься (если молчишь!). И в «семинаристы» перестали принимать новичков; пока все выскажутся, обоснуют свое мнение… Три, а то и четыре часа пройдут.

Первое пребывание на горячем стуле (тогда мы его еще не называли Старым Джо), мои впечатления?.. Я мало что помню, если честно. Ожидание, обида, ненависть к коллегам. «Издеваются над текстом, написанным кровью сердца! — и горло перехватывает, — …а этого я не ожидал, и здесь — тоже. Что за безумие, какой имбецил это придумал? — Кровь бьется в виски, — Так высказываться о моем рассказе? Да с примерами… Говорят, говорят. Когда же это закончится? Не могу молчать, не могу терпеть больше! М-м-м!.. — словно бормашина грызет больной зуб, — Лучше… что угодно, только не слушать, только не слышать. В чем-то они правы… сволочи. Безусловно, это правда! Никогда больше…»

«…я обнажен по пояс и на глазах плотная повязка. Раскаленные ручки блюда, вознесенного над головой; тяжесть, выворачивающая суставы. Удержать, удержать! А в плоской чаше — кипяток. Восемь (священное число) молодых послушников, пока не заслуживших право на пояс, вкруговую ведут боевой танец. Я знаю это. Их шаги шелестят по песку, пытаюсь услышать, почувствовать, предугадать… Хлесткий удар по ребрам. „Он забыл поклониться статуе Учителя, проходя по двору!“ — „Да, виноват, но…“ — „Не поклонился статуе Учителя, а непочтительность к учителю — непочтительность к императору!“ Удар в бедро. Держать, держать! Блюдо наклоняется, кипяток плещет на руку и стекает по спине. Шиплю сквозь зубы, …сейчас дольют свежего. Как же я смогу остудить это блюдо, если?.. Удар по спине. „Он проявил непочтительность к Учителю!“ — „Да, виноват“. Удар!

Клянусь, я смог! Услышал, как взвыл воздух, расступаясь перед палкой, я… Я почувствовал, куда попадет удар. Сумел предвосхитить его и податься навстречу, и сбалансировать! И ни капли, ни капли не пролилось!

«Он плохо убрался на кухне». Небольшой грех и бить будут слабее.

Слабый удар, не удар, так, легкий толчок в опорную ногу, подламывает ее. Падаю, падаю… и небо рушится на меня».

…

Итак, нас девять человек. Ходило больше, не все оказались готовы работать всерьез. Для каждого заседания имей рассказ. Изучи все тексты коллег, будь готов к выступлению: кто знает, какой фант вытащат из шляпы? А выступишь невнятно или бессодержательно… можно и партбилет на стол положить… (Извините.) Три предупреждения, и ты покидаешь семинар. Всё по правилам. Система непротиворечивая, стройная и… жесткая. А учились мы быстро. Те, кто сломался, — хлюпики! — их не жаль. Большая литература требует больших жертв. Если ты испугался трудностей и сбежал…

Мне за Михаила обидно. Из всех «отцов-основателей» он самым ярким был, самым… искренним что ли? Ладно, не повезло; его рассказы «из шляпы» четыре раз подряд вытаскивали, так что с того? Не менять же правила из-за одного человека? Ну высидел он, все выслушал… и — запил. И пропал из вида. А пропускаешь три семинара — извини, до свидания. Мы спорили… потом Миха просился назад… была пара безобразных сцен. Давно я его не видел, и чтобы он что-то писал — не слышал.

А у каждого семинариста количество публикаций стало двузначным, потом — трехзначным. Но не в этом дело, не в этом…

Главные правила семинара:

— Никого не интересует, о чем думают пчелы!

— Проблемы индейцев шерифа не волнуют (и горе краснокожим, что законников — восемь).

— Если винт не заворачивается — возьми молоток побольше.

Да, я знаю: мы насильно вбиваем навыки, необходимые писателям. Успешным писателям. Вколачиваем на уровень рефлексов. Мы вырабатываем отвращение к неточно подобранному слову, к банальному сюжетному ходу, к нелогичному поведению персонажей. Как? Простым, но действенным способом: сдирая словами кожу, проламывая черепа хлесткими фразами, распиная метафорами. Мы стали видим за написанными строчками — сущность автора. И бьем по его слабостям, страхам, комплексам. Безжалостно расковыриваем застарелые болячки, срываем бинты, тревожим раны. Мы опытные мясники и палачи.

Автор на всю жизнь не запоминает: впитывает, записывает на подкорку, усваивает всем естеством — так делать НЕ надо. Не дай бог повторить ошибку второй (а уж третий!) раз. Запятые или структура рассказа, использование архаизмов или деепричастные обороты — мы безжалостны. С нами безжалостны тоже. Все честно. Мы — профи.

А похвала — бесценна.

Побочные эффекты? Лишь Катерина сумела семью сохранить. Искренно завидую. Ибо главные проблемы — с женами (мужьями). Кому понравится, если ваш благоверный приходит глубокой ночью, с распухшими губами и следами от веревок? Вы поверите в россказни об обучении писательству? (Семинар давно стал закрытым для зрителей. Особенно — для супругов. Были… инциденты.)

Откуда следы, спросите вы? Сидящие на Старом Джо быстро осознали: возмущаться можно по-разному. Освободиться от ремней, извиваясь как змея. Можно порвать веревки (и откуда силы берутся?). Опрокинуть кресло и приложиться об пол затылком. Можно, наконец, оторвать подлокотник, к которому рука примотана (это ваш покорный слуга как-то проделал).

Бывало и хуже:

«…девушка на электрическом стуле… почудилось! Нет, стул не электрический; никаких проводов. Просто очень массивный, забетонированный в пол, свинченный из дубовых брусьев шириной в ладонь. Девушка прикручена к нему накрепко: руки к подлокотникам и к прорезям в спинке; тело охватывают ремни крест-накрест и вокруг талии; голова зафиксирована. Дополнительно — кляп. Не вырваться, хоть прижигай раскаленным железом. Капелька пота скользит по смуглой коже.

Молчание. Долгая тишина. За спиной, еле слышное, — гудение. Рой слов зашевелился, просыпаясь. Девушка вздрагивает. Шум нарастает, гул становится явственней. Первая фраза-разведчик, делает круг над головой жертвы и возвращается в улей: звать товарок… Слитное жужжание и шевеление за тонким деревом. Неясный шелест и гудение. Так поет самум, и смерть слышна в голосе ветра. Старая королева ворочается в глубине гнезда. Ее предвестники, пчелы-воины, уже примериваются к девичьей коже: щекочут лапками шею, задевают усиками волоски на руках. Неловкое движение и — первый укус. Слова-пчелы насмешничают, угрожают, язвят. А гудение усиливается, становится басовитым…

Девушка сопротивляется, раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь скинуть насекомых с себя, — тщетно, ремни держат крепко. Не вырваться! А слова все нахальнее, все бесцеремоннее. Пчелы ползают по сомкнутым векам, пробуют реснички жвалами. И трутень начинает протискиваться в ухо, упрямо отталкиваясь лапками. Девушка бьет ногой об пол: удар, удар! И верно, насекомые взмывают над беспомощной жертвой. Но, чтобы держать разжужженый рой на расстоянии надо стучать сильнее… сильнее! сильнее!!!

Крупным планом: каблук на туфле ломается (срывается со своего места) и следующий удар на сантиметр вгоняет его в подошву девушки. Та дергается от невыносимой боли, но, подчиняясь неумолимому ритму, не может остановиться. И еще один удар вбивает металлический штырь, являющийся основой каблука, почти на половину его девятисантиметровой длины. Несчастная жертва дергается и обмирает. Потеря сознания от болевого шока.

А из-под носка туфли начинает капать темно-красное…»

…

Какие уж тут метафоры, так все и было. Ручеек крови из-под кресла, и мы сообразили — беда… Лена прихромала на следующую встречу на костылях, а через две недели — снова села на Старого Джо. Кстати, тогдашний рассказ получил национальную премию… как ее там? У Анджея такая же. Не помню.

Мы сделали выводы. Теперь препарируемый снимает обувь, да и ноги у него до земли не достают, конечно. А трое наших прошли курсы медицинской помощи, и я тоже. (Даже роды принимать умею, не дай Б-г применить на практике!)

Смешное тоже случалось. Отряд ОМОНа, врывающийся посреди обсуждения, например. Леонид сидит прикрученный, а в нем метра два роста, бритая голова… эдакий типичный «браток». Этот бугай привязан к стулу, за его спиной группка интеллигентов: машут руками, говорят слова и в целом ведут себя неадекватно. С хлопком пирозаряда падает дверь, возникают фигуры в черном и видят это… полотно маслом и сыром: «Пенсионеры спрашивают Чубайса, куда он дел их деньги, негодяй»… Кирилл потом признался, что сразу подумал: «А может ну его, этот штурм? Если секта, то полезная ведь, бандюков перевоспитывает…».

Ментов натравила мамаша Игоря, дескать мы сектанты и растлеваем деток («мальчику» двадцать восемь лет, между прочим!). А Кирилл… — да, вы правильно поняли, это его «Букер» за цикл чеченских рассказов; из рук Солженицына (тот еще был жив) и в присутствии президента, — Кир не поверил ни нашим словам, ни объяснениям «заложника». Сидеть бы всем «до выяснения», но… «И мой рассказ можете „разобрать“?» — с ехидцей. «Можем, а чего ж не смочь», — переглянулись литераторы, стоявшие у стен буквой «зю».

…после «посиделок» Кирилла на Старом Джо мы стали использовать наручники; он трехсантиметровый кожаный ремень порвал! — здоров, чертяка.

* * *

О! Пока я вам байки рассказывал, наши подошли. За эти годы все изменились, я, наверное, тоже. Вот Ленкин хромает: «Привет, родная!» Хорошо хоть сегодня без палочки. «Здорово, старина! Ты как? …и тебе того же!» — давно я не слышал акцента Анджея… Года полтора как; словно обрезало. Парень «на все пуговицы застегнутым ходит», с того дня как Миха нас покинул; но пишет, зараза, лучше прежнего… «Леня, сколько лет! Выпустили из больницы? Сбежал? Славно, славно… Но разбирать мы тебя сегодня не будем, ага?» — еще бы ему со Старым Джо ручкаться, после инфаркта-то. «Кирюха, медведь, эдакий! Ты так руку и не мыл?» — традиционная шутка, ибо его президент поздравлял. А нервный тик… Кир говорит коротко: «Чечня. Контузия», — но подозреваю, и наш семинар лепту внес. Но парень вроде не жалеет, а значит все правильно: «Каждый выбирает для себя…»

Кто там задерживается? Девушка незнакомая пришла, а Игорь где… опаздывает?

Увы, нет.

Катя, наш бессменный организатор, сделала маленькое вступление. Игорь уехал в Штаты, соревноваться в тиражах со Стивеном Кингом. Успехов ему! А девушка, зовут ее Лиза, — «Очень приятно!» — вместо Игоряхи, по его рекомендации. Она знает правила и рассказ принесла, распечатанный в восьми экземплярах, как положено. Пусть так.

Пока все рассаживаются и Анджей замешивает в шляпу фант с костями и черепом… Жаль, конечно, что Игорь уехал. Я любил чертяку и без его кислотной язвительности семинар уже не тот, но… Три с половиной года мы вместе. На последнем национальном конкурсе десять первых мест — наши (Екатерина два рассказа написала, она у нас такая — плодовитая!). Соревноваться не с кем. Русский О’Генри, новый Толстой, русский Эдгар По, тиражи, премии, лауреатство, еще призы какие-то — это всё про нас. Дальше-то что?

Мы стали мало восприимчивы к «обычной» критике; лишь замечание собрата-семинариста, да и не просто замечание, а язвительное, жесткое и на которое ответить не можешь, хоть как-то цепляет. Остальное — преснятина! Тьфу! Что еще? Я, к примеру, без еженедельных встреч не могу, жду их, как… наркоман дозу? Пусть так. (Плохонькое сравнение, за такое меня на семинаре — ух, пропесочили бы!) Не знаю, как Игорь в Америке рассчитывает без литсеминара прожить… или он туда от него и бежал?

А пока — привычная рутина. Вытащить бумажку, убедиться, что отметки нет, подождать пока счастливца привяжут к креслу. «Кто у нас сегодня? Лиза?.. Ты уверена?» Машет головой утвердительно. «Ты точно уверена?» Сжала зубы, кивает… ладно. Пусть будет так. Придется тебе, девочка, минут пятнадцать в кресле посидеть, пока мы готовиться будем…

Рассказик так себе, слабенький. Даже не ученический, полудохлый скорее: пир воронов, смазка для клинка. Зато есть над чем постебаться, поязвить, поразбирать. В отсутствие Игоря надо мне попробовать быть пожёстче. «Начнем, коллеги?»

«…ничего он не успел, молоденький воин, вчерашний крестьянин. Только потянул меч из ножен: туман ощерился конскими мордами, навалился вонью мокрой кожи, оглушил храпом и лязгом металла. Мальчик застыл, оцепенев на мгновение…

Удара меча пожалели. Стоптали, не заметив, и поскакали дальше.

В туман».

* * *

Что-то Лиза долго держит паузу. Мы тоже молчим из уважения к оконечному правилу: «Никто не встает со Старого Джо, не сказав трех вещей, кои понял из разбора». Ждем шевеления пальца, мычания, знака, что покажет: девушка осознала критику и готова говорить. Пауза. Долгая пауза. Слишком долгая, пожалуй. Может потеряла сознание? Такое бывает. Катя пошла посмотреть, что и как, — хорошо, мне не надо суетиться.

Итак, что же делать с семинаром? Он выдыхается, нет перспективы, нет будущего. А без него — никак… И Лиза нас не спасет. Бе-едная Лиза, за три года ничему не научившаяся. Идеальная жертва. Разбирая ее «произведение» чувствуешь себя волком, давящим кролика. Интересное ощущение; надо запомнить и в какой-нибудь текст вставить…

«Катя?! Ты уверена???»

…я вскакиваю и бросаюсь к Старому Джо.

Катя не ошибается. Как же надо было так биться? …перелом шейных позвонков.

Лиза мертва.