Лимб

Глава 1

Жизнь играючи швырнула прошлое в лицо, и Арсений Иванович застыл перед календарём, сжимая в кулаке оборванный лист.

Наступило 8 сентября 1923 года.

В этот день, казалось много-много лет назад, Арсений Иванович в кругу семьи, по обычаю, поздравлял, пел да кланялся матушке.

Всё так изменилось…

Арсений Иванович, трижды перекрестившись, с трудом отвёл взгляд от календаря к висевшим на той же голой стене часам, алые стрелки которых нагоняли друг друга в танцевальной позиции «7:40». Секунду спустя он шумно выдохнул, сунул вчерашний день в карман и, огибая изножье кровати, подошёл смотреться к зеркалу. Отныне Арсений Иванович мало походил на себя прежнего, и дело не только в одежде, простой, неприметной для улиц Берлина – свободные брюки галифе с подтяжками, грубая рубаха да неизменный галстук-бабочка – но и в огрубевшем взгляде, осунувшемся лице, общей исхудалости.

Каждое утро Арсений Иванович спотыкался на одних и тех же размышлениях, и каждое утро бежал от них прочь по пути из узкой спаленки на кухню, и каждое утро, вот уже четвёртый месяц кряду, он встречал в одиночестве: Вера уходила на работу, но всегда оставляла стол накрытым.

Спешно позавтракав, Арсений Иванович, лавируя среди острых углов скудной мебели, оказался в прихожей, накинул потрёпанный пиджак, надел удивительным образом не теряющие вида ботинки, нацепил на глаза шляпу, и выскользнул в коридор, где, стараясь не шуметь, просеменил по лестнице, отметив несомненной удачей то обстоятельство, что взбалмошная престарелая соседка снизу, как это часто бывало, не подловила его возле своих дверей и не одарила стопкой новых надуманных претензий.

На улице Арсений Иванович влился в проходившую мимо группу столичных немцев.

Но русскому человеку не затеряться в европейском городе. Даже одетый по моде в неотличимые от местных одежды, он тем не менее несёт в себе тот, въевшийся намертво в кожу простор, неотчуждаемый впредь ничем. А эти улочки, дома – всё непривычно, инородно, и Арсений Иванович был чужероден здесь. Он видел и чувствовал, как на него косились, как с любопытством рассматривали костюм, будто только что им украденный, как ядовито улыбались… В то же время и сам Арсений Иванович мог запросто за версту разглядеть соотечественника.

И вот, действительно, вынырнув из-за угла, навстречу ему шёл Игнат Матвеевич. Арсений Иванович тут же встретился с ним взглядом и несмотря на добрую сотню шагов их разделявшую не посмел свернуть, хоть это случайное свидание никак не входило в его планы.

– Арсений Иванович! – протянул радостно Игнат Матвеевич. – Вот так встреча!

– Игнат Матвеевич! – также растянуто, подстраиваясь, приветствовал Арсений Иванович. – Рад, очень рад вас видеть.

– Почему же вы не заходите? Право слово, мы начинаем волноваться по вам с Верочкой.

– Всё в бегах, Игнат Матвеевич… от адреса к адресу, от ученика к ученику…

– Понимаю, понимаю… Но, надеюсь, сегодня мы смеем вас ожидать? Всё-таки как-никак дата…

Арсений Иванович заверил, что они с Верой непременно будут, сослался на дела и наскоро, чуть неуклюже, попрощался.

Он устремился прочь с места встречи. Лицо горело, сердце громко выстукивало, а ноги были готовы сорваться в бег. Арсений Иванович ощущал всепоглощающий стыд.

С Игнатом Матвеевичем они познакомились уже в Берлине. К тому моменту остались позади тяжёлый переезд и адаптация на новом месте, поиссякли запасы, и ужас захлестнувшей жизнь революции, начал понемногу отступать. Русская община в Берлине была многочисленна, поэтому не чем иным, как провидением Божьим Арсений Иванович встречу с Игнатом Матвеевичем, человеком хватким, преуспевшим дельцом в почившей ныне России, объяснить не мог.

В тот же вечер Игнат Матвеевич со своей женой Надей принимали у себя гостей. Были там и Арсений Иванович с Верой.

Плелись разговоры, клубился табачный дым, и как-то незаметно всеобщее настроение, первоначально скреплённое многоголосьем рояльных нот, разбилось на осколки малых групп и зашелестело разностью тем.

Арсений Иванович и Игнат Матвеевич обсуждали русский Берлин, эмиграцию и годы юности. Они сидели на удобных креслах в углу комнаты, охватывая взглядом присутствующих, тянули трубки, говорили вполголоса. Арсений Иванович имел неловкость сетовать на кручины судьбы: как вышло, что, будучи русским музыкантом и приезжая в довоенные годы в тот же Берлин, он собирал залы, и его жена, хоть и не прима, всегда была на виду, но вдруг стоило им оказаться здесь в эмиграции – интерес местной публики мгновенно иссяк. Арсений Иванович имел неосторожность выразить обеспокоенность дальнейшей жизнью.

На что Игнат Матвеевич, улыбнувшись снисходительно, почти пропел: «Здесь нужно, чтоб душа была тверда; Здесь страх не должен подавать совета». И продолжил: «Арсений Иванович, вы образованный человек и знаете – ничто не ново под луной. Будьте спокойны, пройдёт два-три года, в России всё станет, как прежде, и вы сможете вернуться, уверяю вас. А до того я всегда рад вас выручить. Знаете, у меня здесь открыт отличный магазинчик…»

Игнат Матвеевич всё говорил. Арсений Иванович делал вид, что слушает, кивал, бывало невпопад, но все мысли его были заняты этим брошенным невзначай: «…вы сможете вернуться…»

Вернуться?! Но как он может вернуться туда, где в одночасье лишился всего? Петербургская квартира, в которой жили, отцовский дом и сад, где прошло детство… Да будь оно всё цело, не сожжёно, не осквернено сапогами революции, чернильными вымыслами доносов, будь оно точь-в-точь таким же мягким проявлением грёз… их некому встретить. Не засмеётся брат, не раскроет объятия поседевший отец, не расцелует мать…

– Арсений Иванович, – Игнат Матвеевич потормошил собеседника, – вам дурно? Вид у вас…

– Мне действительно нездоровится, – ответил Арсений Иванович, поднимаясь, – я, пожалуй, пойду. Извините меня.

– Подождите-подождите минутку, у меня кое-что для вас есть.

Арсений Иванович уже стоял у дверей, наспех одетый, когда Игнат Матвеевич его нагнал, удерживая в руках массивную коробку с часами – необычными, встроенными в большое полое кольцо, густо усеянное с внешней стороны метками делений. Арсений Иванович в другой ситуации непременно начал бы отказываться, но в этот раз просто принял подарок и от невозможности говорить, лишь отвесил полупоклон. Игнат Матвеевич подхватил его под локоть, напоследок сказав: «Не хороните в себе Россию, друг мой. Всё образуется. Вот увидите».

С того вечера и до 8 сентября 1923 года прошло тринадцать месяцев.

Арсений Иванович и Вера изредка навещали семью Игната Матвеевича, пытавшегося вернуться к разговору, но, в конце концов, махнувшего рукой; несколько раз они были главными героями вечеров, когда Арсений Иванович вдохновенно играл на рояле, а Вера кружила в танце, иногда мягко подпевая…

Но дела их становились все хуже.

Смена квартиры и новый район, заложенные фамильные ценности печальным итогом загнали Арсения Ивановича и Веру в тесную каморку на окраине Берлина. Казалось, всё было против них. Точнее, против Арсения Ивановича: пока ему отказывали в любом выступлении на сцене, он отметал кабаре и салоны, куда его зазывали; когда смирился – мест у расстроенных пианино не осталось. Спасением стали частные уроки, но и этот ручеёк начал вскоре иссыхать – «К чему поэты в скудные времена?»

Когда денег почти не осталось, Вера собственноручно взялась за спасение семьи: танцевала на третьих ролях в маленьких театрах, продавала билеты, разносила почту, наконец, устроилась швеёй на фабрику, куда убегала с рассветом. Арсению Ивановичу, видевшему, как она растрачивает остатки молодости на тяжкий труд, казалось происходящее чем-то невозможным, эфемерным, ускользающим сквозь пальцы. Его ужасала нужда отказа от самого себя, бросало в пот от мысли, что больше никогда в его жизни не будет ни сцены, ни оглушительного гула аплодисментов, ни тихого вечернего напева рояля. Как безумный он держался учеников, держался себе во вред, сбавляя и сбавляя стоимость урока, лишь бы отсрочить, лишь бы убедить себя в очередной раз, что, может быть, всё ещё образуется, лишь бы забыться, затеряться в бесконечном сне, там, где он до сих пор тот самый Арсений Иванович, где ему нет необходимости идти и кланяться, нет необходимости напоминать Игнату Матвеевичу о данном обещании…

И всё же он понимал – наступит день, когда всё кончится. Почему-то был уверен, что сразу поймёт, почувствует, узнает…

Его встретила мать ученицы; вышла в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь. «Арсений Иванович, – торопливо зашептала, – неловко говорить, но, сами понимаете, время тяжёлое, а Наташенька и так подавала мало надежд, да и буквально вчера просилась на танцы. Поймите, мы глубоко ценим то, что вы для неё сделали, но… решили продать пианино и выручить хоть немного… да, здесь, – она сунула в руки молчавшего Арсения Ивановича деньги, – за сегодня… и ещё немного – в знак нашей признательности. Всего вам доброго, Арсений Иванович».

И женщина скрылась за дверью квартиры.

Арсений Иванович, не помня себя, вернулся домой. Прошёл в спальню, уселся на кровать. Комната казалась ему местом, только что покинутым поэзией: стояла обволакивающая тишина, и было слышно, как скрепит встревоженное сердце.

На голой стене висел календарь.

И часы, которые давно не шли.