Лида. Переезд в город N

Первое января

Коробки стояли в коридоре третий день. Лида проходила мимо них утром, когда шла ставить чайник, и вечером, когда возвращалась с чайником обратно. На верхней коробке лежал скотч, которым она заклеивала их в Москве. Ножницы она уже нашла — в кармане куртки, которая пахла бензином и долгой дорогой. Куртку повесила на крючок у двери, единственный, который держался. Остальные два лежали на полу вместе с дюбелями. Лида подняла один, повертела в пальцах и положила обратно.

Квартира была съёмная, двухкомнатная, с окнами во двор. Хозяйка сдавала её через знакомых и по телефону сказала: «Там всё есть, только занавески свои повесьте, мои старые». Занавесок Лида не привезла. В Москве на окнах висели рулонные шторы, которые подбирал муж — бывший муж — под цвет стен. Серые на серых. Здесь стены были жёлтые, местами до белизны выгоревшие, и голые окна впускали весь дворовый свет без разбора.

Первое января. Двор за окном был тихий и белый. Снег выпал ночью, пока Лида сидела на кухне этой чужой квартиры и слушала, как за стеной у соседей играет музыка и кто-то кричит «ура» в полночь. Она не кричала. Сидела с чашкой чая, в той же куртке, потому что батареи грели слабо, и смотрела, как цифры на телефоне сменяются с 23:59 на 00:00. Потом допила чай и легла.

Утром она стояла посреди комнаты и считала: три коробки с вещами, две сумки с одеждой, рюкзак. И четыре велосипеда в прихожей, прислонённые к стене друг за другом, как книги на полке. За их доставку она заплатила столько, что можно было купить пятый. Но пятый ей был не нужен — четырёх хватало. Шоссейный, гравийный, городской складной и старый хардтейл, на котором она начинала. Каждый для своей дороги, для своей погоды, для своего молчания.

Она провела ладонью по раме шоссейного. Холодный алюминий, знакомая царапина у нижней трубы — прошлогоднее лето, Дмитровское шоссе, грузовик обдал гравием. Лида помнила каждую царапину на каждом байке, как помнила расположение стеллажей в архитектурном бюро, где проработала шесть лет. Руки запоминали лучше головы.

Телефон на полу, у матраса. Матрас лежал прямо на полу — кровать хозяйка забрала. Лида посмотрела на экран. Четыре сообщения.

Мама: «С Новым годом, доченька. Как доехала?»

Бывший муж: «С наступившим. Как квартира?»

Подруга из бюро: «Лидка, ну ты даёшь. 31-го! Ты нормальная?»

Сестра: голосовое, две минуты четырнадцать секунд.

Лида ответила маме: «Доехала. Всё хорошо. Квартира тёплая». Квартира не была тёплой, но это слово закрывало вопросы. Бывшему мужу: «Спасибо. Квартира нормальная». Подруге не ответила. Голосовое сестры не открыла — потом.

Чайник закипел. Лида достала из сумки свою чашку – единственную, которую взяла из Москвы – белая с маленьким сколом на ручке. Скол появился в первый год в бюро, она тогда мыла чашку в офисной кухне и задела кран. Могла выбросить, купить новую. Не выбросила. Чашка с тех пор стояла на её рабочем столе, потом на кухне в квартире с мужем, потом — в коробке, обёрнутая в футболку, между книгами, по дороге сюда.

Чай пила стоя, у окна. Двор: три дома буквой П, между ними — площадка с горкой и качелями. Качели не двигались. На горке лежал снег. У подъезда напротив стояла машина с открытым багажником, из которого торчала искусственная ёлка, перевязанная верёвкой. Кто-то уже убирал.

Лида подумала: надо купить занавески. Потом подумала: а может, не надо.

Она поставила чашку на подоконник, присела на корточки рядом с коробками и начала открывать первую. Скотч отходил тяжело, тянул за собой верхний слой картона. Внутри: полотенца, два, свёрнутые в рулон. Под ними — настольная лампа, обмотанная пупыркой. Под лампой — папка с документами. Лида достала папку, раскрыла. Диплом архитектора. Трудовая книжка. Свидетельство о расторжении брака — новое, гладкое, с гербовой печатью. Она посмотрела на него, как смотрят на чек после покупки: проверить сумму и убрать.

Убрала. Закрыла папку. Положила на подоконник, рядом с чашкой.

Вторая коробка: книги. Немного — штук двадцать, те, которые не смогла оставить. Справочник по строительным материалам. Два романа, которые она перечитывала. Альбом японской архитектуры, тяжёлый, в суперобложке. Она поставила его на пол, прислонила к стене. На обложке — деревянный дом, простой, с плоской крышей, окружённый зеленью. Дом стоял на фотографии так уверенно, что казалось, он рос из земли, а не был построен. Лида посмотрела на него долго, потом отвернулась.

Третья коробка — кухонная. Нож. Разделочная доска. Солонка. Маленькая сковородка, которую муж — бывший — называл «твоя». Потому что она жарила на ней яичницу по утрам, всегда одинаково: два яйца, без масла, на медленном огне. Он жарил на большой, с маслом и беконом, на сильном. Это не было проблемой. Ничего не было проблемой — в этом и была проблема.

Лида поставила сковородку в шкаф, на нижнюю полку. Шкаф был пустой и пах деревом. Она закрыла дверцу и услышала, как петля скрипнула — тихо, коротко, как будто шкаф сказал «здесь».

К полудню все три коробки были пустые. Лида сложила картон и отнесла к входной двери. Велосипеды стояли на месте. Она протиснулась между гравийным и городским, взяла куртку с крючка. Куртка всё ещё пахла дорогой. Вчерашней. Семьсот километров, если по навигатору. Лида ехала не по навигатору — знала дорогу, выросла здесь. Свернула на объездную, потому что через город праздничные пробки. Машина — арендованная, белая, с царапиной на бампере, которая была до неё. Ехала без музыки. Не потому что не хотела — потому что тишина в машине была другой, дорожной, и эта тишина ей нравилась.

Она вышла из подъезда. Мороз был несильный, градусов пять, но воздух после московского казался другим — без веса, без примеси, как вода из колодца после фильтрованной. Лида стояла у подъезда и дышала. Свежий воздух. Не ритуал, не медитация. Стояла и дышала, потому что воздух был хорошим и его было много.

Магазин она ещё не видела. Помещение нашла на Авито за неделю до отъезда — фотографии плохие, тёмные, но видно было главное: три окна на первом этаже, угловое расположение, отдельный вход. Восемнадцать квадратных метров. Бывший хозяин торговал сантехникой, не потянул аренду. Лида написала, договорились на январь.

Сегодня первое января, и идти туда незачем. Но она пошла – захотела пройти мимо. Узнать, где это, в теле, ногами, не на карте.

Шла пятнадцать минут. Улицы были пустые, праздничные. Город N выглядел, как все провинциальные города первого января: снег, тишина, закрытые магазины с гирляндами, которые никто не выключил. У перекрёстка стояла аптека с зелёным крестом. Дальше — парикмахерская. Дальше — угол дома, три окна, отдельный вход.

Лида остановилась. Окна были грязные, за ними темно. На двери висел замок, тяжёлый, навесной. Крыльцо — две бетонные ступеньки, на нижней лежал окурок, припорошённый снегом. Вывеска снята, остался прямоугольный след на стене, чуть светлее остального.

Она стояла и смотрела. Не оценивала, не планировала. Стояла, как стоят перед пустой комнатой, в которой ещё ничего не расставлено. Когда всё возможно — не потому что ты веришь в возможности, а потому что ничего ещё не стоит на своём месте.

Замок был ржавый. Петли тоже. Она потрогала дверную ручку — железную, круглую, обледеневшую. Рука сразу заныла от холода, и Лида убрала её в карман.

Потом развернулась и пошла обратно.

По дороге зашла в единственный работающий магазин — «Магнит», на углу. Купила хлеб, масло, яйца, пачку чая. На кассе девушка в мишуре сказала: «С Новым годом». Лида ответила: «И вас».

Дома сняла куртку. Повесила на крючок. Крючок выдержал. Поставила пакет на пол в кухне. Достала сковородку из шкафа. Два яйца, без масла, на медленном огне.

Ела стоя, у окна. Во дворе появился мужчина с собакой — маленькой, в красном комбинезоне. Собака обнюхивала снег сосредоточенно, как будто искала потерянную вещь. Мужчина стоял и ждал. Потом собака нашла что-то, замерла, и они оба стояли неподвижно несколько секунд — человек и собака, на белом снегу, в тишине.

Лида доела яичницу. Помыла сковородку. Поставила на место.

Потом открыла голосовое сестры. Два часа четырнадцать минут — нет, две минуты четырнадцать секунд. Сестра говорила быстро, весело, фоном звенели бокалы и чей-то смех. «Лидка, ну ты сумасшедшая, тридцать первого, ну кто так делает, позвони мне, я хочу знать, что ты живая, и что квартира нормальная, и что ты не сидишь одна в темноте, позвони, ладно?»

Лида посмотрела на экран. Нажала: перезвонить. Сестра не ответила — спит, наверное, первое января. Лида написала: «Живая. Квартира нормальная. Не в темноте — окна большие».

Положила телефон. Подошла к велосипедам. Четыре рамы, четыре руля, восемь колёс. Они стояли в прихожей и занимали половину пространства. Между ними и стеной оставался проход шириной в одного человека. Лида протиснулась, провела рукой по рулю городского — складного, маленького, с потёртыми грипсами. На этом она ездила по Москве каждый день. На работу, с работы, в магазин, к маме. Сорок минут в одну сторону, через Садовое, мимо Курского, по набережной. Зимой тоже — шипованная резина, налобный фонарь, дыхание паром.

Здесь она ещё не каталась. Не знала маршрутов, не знала дорог. Не знала, есть ли велодорожки. Скорее всего нет. Это город N, здесь дороги для машин, тротуары для пешеходов, а велосипедисты — странные люди.

Она подумала: завтра. Потом подумала: или послезавтра. Потом подумала: когда руки сами потянутся.

Лида вернулась к окну. Мужчина с собакой ушёл. Двор был снова пустым. Снег лежал ровно, и только следы собаки шли по нему от подъезда до дерева и обратно — аккуратные, маленькие, как пунктир.

Она постояла. Допила чай. Чашка со сколом стояла на подоконнике, рядом с папкой документов и альбомом японской архитектуры. Вещи начинали занимать свои места. Лида не торопила.

Первое января кончалось.

Инвентаризация

Магазин открывался в девять. Лида приходила в восемь тридцать — не потому что нужно было готовиться, а потому что полчаса тишины в пустом помещении стоили дороже, чем полчаса сна.

Она отпирала замок — тугой, с усилием вправо, прежний хозяин, видимо, не менял его с двухтысячных, — толкала дверь плечом и входила. Две бетонные ступеньки вниз. Внутри пахло так, как пахнут старые магазины: картон, пыль, что-то сухое и ничьё. За три месяца запах стал её.

Восемнадцать квадратных метров. Три окна — восточные, утренний свет шёл прямой и ровный, ложился на пол полосами, доставал до второго стеллажа. К одиннадцати солнце уходило за соседний дом и до вечера не возвращалось. Лида знала это как расписание автобуса: не потому что учила, а потому что наблюдала каждый день.

Она включала свет — две лампы дневного, под потолком, одна гудела тихо, другая молча. Ставила сумку под прилавок. Снимала пальто — серое, длинное, с широкими карманами, — вешала на крючок за дверью, тот самый крючок, который продавала: хромированный, двойной, четыреста двадцать рублей. Надевала фартук. Не для красоты — карманы. В левом — маркер и блокнот. В правом — канцелярский нож и моток бечёвки.

Первое — протереть прилавок. Тряпка, вода, отжать. Поверхность — ДСП с плёнкой под дерево, местами плёнка отходила, и под ней белела прессованная стружка. Лида провела тряпкой слева направо, один раз. Этого хватало.

Второе — проверить кассу. Открыть, пересчитать. Вчера на конец дня: три тысячи четыреста семьдесят. Сегодня утром: три тысячи четыреста семьдесят. Всё на месте. Лида закрыла кассу.

Третье — стеллажи.

Их было четыре. Металлические, серые, из тех, что продаются в строительных как «стеллаж универсальный, пять полок, нагрузка до 80 кг на полку». Прежний хозяин оставил три, четвёртый Лида купила — такой же, с того же склада, но новее, и это было заметно: три тусклых, один чуть блестит.

Первый стеллаж, у входа: лампочки. Светодиодные, тёплый свет, холодный свет, нейтральный. Цоколь Е14, Е27. Каждая коробка стояла лицевой стороной к покупателю. Лида поправила две, которые за ночь чуть сдвинулись — от чего? Вибрация от трамвая, который шёл по проспекту Мира в ста метрах. Или здание дышало. Здания дышат — это Лида знала из прошлой жизни, хотя слово «прошлая» она бы не употребила. Из той жизни. Из бюро.

Второй стеллаж: крючки, петли, навесы, шурупы в пакетиках по десять штук. Мыльницы — пластиковые, белые, серые. Подставки для зубных щёток. Два вида: одинарная и на четыре щётки. Одинарная продавалась чаще. Лида записала в блокнот: «подст. 1х — заказать 10 шт.». Четверную покупали редко. Семьи, наверное.

Третий стеллаж: верёвки, клей, изолента, скотч, батарейки. Батарейки шли лучше всего — АА и ААА, пачки по четыре. Один мужчина приходил каждую неделю за батарейками ААА, всегда по две пачки. Лида не спрашивала зачем. В магазине мелочей не спрашивают зачем.

Четвёртый стеллаж, новый: свечи, спички, прищепки, тряпки для пола, губки. Мелочь мелочей. Вещи, которые покупают, не думая, — и которые заканчиваются первыми. Свечи стояли плотно: белые, толстые, без запаха. Ароматические Лида не брала — они пахли чужим домом, а здесь должно пахнуть ничьим.

Лида прошла вдоль стеллажей медленно, как обходят комнаты в квартире утром: не ищут, а проверяют, что всё стоит. Записала в блокнот: «губки — 8 шт., заказать 20. Клей ПВА — 3 тюбика, хватит до конца месяца. Изолента чёрная — 0. Заказать.»

Ноль — это плохо. Не потому что прибыль, а потому что дырка. Пустое место на полке. Лида смотрела на место, где вчера стояла изолента, и видела: прямоугольник чуть чище, чем полка вокруг. След присутствия.

В бюро она работала с планами зданий. Этаж за этажом, помещение за помещением. Каждая стена — линия. Каждая дверь — проём с размером. Лида думала пространством, и когда ушла из бюро, пространство никуда не делось — просто сжалось до восемнадцати квадратных метров и четырёх стеллажей.

Она не скучала по бюро. Она скучала по чертежам. По линиям, которые становились стенами. Здесь линий не было — были полки. Но полки тоже можно выстроить так, чтобы человек, войдя, не думал куда идти, а просто шёл. Лампочки у входа, потому что лампочки нужны всем. Крючки и петли дальше, потому что за ними приходят целенаправленно. Батарейки — в центре, на уровне руки. Свечи — в углу, где тише. Лида выстроила магазин как план этажа, только никто этого не знал, и ей не нужно было, чтобы знали.

В девять ноль три вошла первая покупательница. Женщина, шестьдесят с чем-то, в куртке-ветровке, с сумкой-пакетом. Лида знала её в лицо — приходила раз в неделю-две, всегда за чем-то одним.

— Здравствуйте. Губки есть?

— Есть. Вон там, нижняя полка.

Женщина пошла к четвёртому стеллажу. Лида слышала: шуршание пакета, пауза, снова шуршание. Женщина вернулась с двумя упаковками.

— Сколько?

— Сто шестьдесят.

Женщина достала кошелёк, отсчитала. Положила на прилавок. Лида пробила, дала сдачу — двадцать рублей, две монеты по десять.

— Спасибо.

— Спасибо вам.

Женщина вышла. Колокольчика не было — Лида не вешала. В магазине мелочей колокольчик — лишняя мелочь.

Лида записала: «губки — 6 шт.». Двадцать надо заказать. Нет. Тридцать. Апрель, уборка, все моют окна.

Она села за прилавок. Стул — офисный, на колёсиках, обивка серая, из тех, что стоят в каждом втором кабинете. Прежний хозяин оставил. Спинка скрипела при откидывании, но держала.

На прилавке — блокнот, маркер, калькулятор. Телефон. Лида открыла его: два сообщения. Мама: «Как погода у вас? Здесь дождь». Сестра: голосовое, тридцать четыре секунды. Лида не стала слушать — потом, вечером, когда будет тихо. Хотя здесь тихо всегда.

Она закрыла телефон и посмотрела в окно. Проспект Мира — машины, люди, трамвай. Через дорогу — аптека, зелёный крест мигал. Правее — парикмахерская. Ещё правее, за углом — табачка с латинскими буквами на вывеске. Лида не знала, кто там работает.

Свет из окна менялся. Полосы на полу сдвинулись — солнце шло выше, и через двадцать минут уйдёт за дом напротив. Лида смотрела, как полоса света медленно уползала от второго стеллажа к первому, и думала, что в бюро она рассчитывала инсоляцию для чужих квартир — сколько часов солнца в год, под каким углом, — а здесь считала для полки с лампочками.

В десять пятнадцать вошёл мужчина. Молодой, двадцать пять — двадцать семь. Куртка, кроссовки, наушник в одном ухе.

— У вас клей есть? Такой, прозрачный. Для пластика.

— Момент «Кристалл». Второй стеллаж, средняя полка.

Мужчина пошёл, нашёл, вернулся.

— А побольше нет?

— Только этот. Тридцать миллилитров.

— Ладно, давайте два.

Сто сорок рублей. Мужчина приложил телефон к терминалу. Терминал пискнул. Мужчина убрал тюбики в карман и вышел.

Лида записала: «клей Кр. — 1 шт.». Оставался один. Не ноль, но близко.

Она встала, прошлась по магазину. Поправила пачку батареек, которая стояла криво. Сдвинула мыльницу на полсантиметра влево — теперь ровно по краю полки. Провела пальцем по металлическому ребру стеллажа — пыль. Тонкая, сухая. Вчера протирала. Пыль в городе N садилась быстрее, чем в Москве, и Лида не понимала почему. Может, другой воздух. Может, окна хуже. Может, она просто стала замечать.

В бюро она не замечала пыль. В бюро пыль убирала уборщица, которая приходила после семи. Лида иногда работала допоздна и видела её: молчаливая женщина в синем, с ведром. Они не здоровались — не потому что не хотели, а потому что обе были заняты своим и чужое приветствие требовало усилия, которого не было.

Здесь пыль убирала сама. И это было нормально.

К обеду прошло ещё четыре покупателя: батарейки (ожидаемо), верёвка бельевая, свечи (две штуки, белые), и девочка лет десяти за прищепками — протянула пятьдесят рублей, получила сдачу и прищепки, сказала «спасибо» и убежала. Лида проводила её взглядом через окно — девочка бежала к подъезду через дорогу, и прищепки торчали из кармана куртки.

Лида открыла блокнот. Подвела итог утра:

Губки — 6 (заказать 30)

Клей Кр. — 1 (заказать 10)

Изолента чёрная — 0 (заказать 15)

Батарейки ААА — 7 пачек (норма)

Свечи — 18 (норма)

Прищепки — много (не считала, на глаз)

«Не считала, на глаз» — она зачеркнула и написала рядом: «32 шт.». Пересчитала сейчас, стоя у четвёртого стеллажа, пальцем по каждой.

В бюро считали квадратные метры. Здесь — прищепки. Масштаб изменился, привычка — нет.

Она сделала себе чай. Чайник стоял под прилавком — маленький, белый, электрический, литр. Чашка — белая, со сколом на ободке. Единственная вещь из московской квартиры. Скол появился в первый год в бюро: чашка стояла на краю стола, кто-то задел папкой. Лида подняла, посмотрела — трещина не пошла. Сказала «ничего» и пила из неё дальше. Шесть лет. Потом увезла с собой.

Она пила чай и смотрела на магазин. Восемнадцать квадратных метров. Четыре стеллажа. Прилавок. Окна. Свет уже ушёл — соседний дом забрал его, как и каждый день после одиннадцати. Теперь — лампы. Две, под потолком. Одна гудит.

Лампа гудела на частоте, которую слышишь только в тишине. Лида слышала. Надо заменить — не потому что мешает, а потому что в магазине, где продают лампочки, гудящая лампа — неправильно. Как трещина на чертеже: никто не видит, но ты знаешь.

Она встала, вытащила из-под прилавка стремянку — маленькую, трёхступенчатую, алюминиевую. Поднялась. Сняла плафон, достала лампочку. Е27, холодный свет. Взяла с первого стеллажа новую — такую же, только тёплый свет. Посмотрела на обе. Положила холодную обратно. Вкрутила тёплую.

Щёлкнула выключателем. Половина магазина стала чуть желтее, чуть мягче. Вторая — по-прежнему дневная, белая. Разница в два градуса — 4000 Кельвинов против 2700. Лида стояла на стремянке и смотрела сверху вниз.

Два света на одно помещение. Неправильно. По учебнику, по стандарту, по всему, чему учили, — неправильно. Источники должны совпадать. Глаз адаптируется к одной температуре; две — сбивают, утомляют, дешевят пространство.

Лида спустилась со стремянки. Отошла к двери. Посмотрела оттуда.

У входа — холодный свет. Лампочки на стеллаже выглядели чётко, коробки читались. Ближе к углу, где свечи, — тёплый. Мягче. Свечи в тёплом свете выглядели так, как выглядят свечи, когда горят.

Неправильно. Но — работает.

Лида постояла ещё минуту. Потом убрала стремянку. Записала в блокнот: «Лампа лев. — заменена. Тёпл. Оставить.»

После обеда пришёл мужчина с батарейками. Тот самый, еженедельный. Высокий, в рабочей куртке, молча взял две пачки ААА, положил деньги на прилавок — точно, без сдачи. Кивнул и вышел.

Лида записала. Батарейки ААА — 5 пачек. Ещё норма, но к пятнице закажет.

К четырём часам она устала. Не от работы — от присутствия. Восемь часов в помещении, восемнадцать метров, четыре стены. Тело просило движения — ноги, руки, воздух. Дома стояли велосипеды. Четыре, в прихожей, у стены. Каждый раз, проходя мимо, она касалась руля — машинально, как касаются дверного косяка.

Сегодня не поедет. Завтра — может быть. Или послезавтра. Руки потянутся, когда будут готовы.

Без десяти пять она начала закрываться. Пересчитала кассу: четыре тысячи девяносто. Минус утренние три четыреста семьдесят — шестьсот двадцать за день. Шестьсот двадцать рублей. Аренда — семнадцать тысяч в месяц. Шестьсот двадцать раз двадцать шесть рабочих дней — шестнадцать тысяч сто двадцать. Минус закупка, электричество. Минус.

Лида закрыла кассу. Цифры были такие, какие были.

Она прошлась по магазину в последний раз. Поправила мыльницу — снова сдвинулась, на те же полмиллиметра. Проверила свечи. Проверила батарейки. Свет выключила — сначала тёплый, потом холодный.

Надела пальто. Серое, длинное. В кармане — ключи и две пуговицы, купленные утром. Коричневые, матовые, двадцать миллиметров. Она купила их в маленькой студии в переулке, у женщины, которая красила стеллаж в лесной зелёный. Лида сказала «лесной» — и женщина посмотрела на неё так, как смотрят, когда слышат правильное слово.

Тридцать рублей. Две пуговицы. Пуговицы на этом пальто были другие — тёмно-серые, фабричные, целые. Коричневые — не для этого пальто. Для какого? Лида не знала пока. Может, для другого, которого ещё нет.

Она вышла. Заперла дверь — замок, ключ вправо, с усилием. Две ступеньки вверх.

На улице — апрель. Воздух пах водой и чем-то тёплым, земляным. Проспект Мира — машины, люди, трамвай. Зелёный крест аптеки мигал. В парикмахерской через дорогу девушка стригла кого-то, силуэт двигался за стеклом.

Лида пошла домой. Не быстро, не медленно — как ходят люди, которым не нужно торопиться и не хочется останавливаться. Мимо аптеки, мимо табачки с латинскими буквами, через двор, к подъезду.

В прихожей — четыре велосипеда. Лида сняла пальто, повесила на крючок. Достала из кармана пуговицы. Положила на полку у зеркала — рядом с ключами, рядом с фонариком, рядом с тюбиком крема для рук.

Две коричневые пуговицы на полке. Для пальто, которого ещё нет.

Лида прошла на кухню. Поставила чайник. Пока вода закипала, достала телефон. Голосовое от сестры — тридцать четыре секунды. Нажала.

«Лидка, ну ты как там? Я вчера была на выставке, там такие штуки — ну короче, тебе бы понравилось. Скинуть фотки? Ладно, скину. Целую. Звони давай, а то мама переживает, говорит, ты ей отвечаешь одним словом. Ну всё, пока-пока!»

Фоном — звон бокала. Голос сестры — быстрый, тёплый, живой. Противоположность.

Лида не перезвонила. Написала: «Скинь фотки. Всё хорошо.» Четыре слова.

Чайник закипел. Она налила в чашку со сколом. Вода, пакетик, минута. Чай слабый — она любила слабый.

Села на табуретку у окна. Кухня маленькая — стол, плита, холодильник. Жёлтые стены — хозяйские, не её. Она бы покрасила в белый, но арендодатель не разрешал. Ладно. Жёлтые.

За окном — двор, детская площадка, лавочка. Мужик с собакой — тот же, что и первого января. Может, другой. Может, тот же. Собака та же — крупная, рыжая, ходила медленно, обнюхивала каждый столб.

Лида пила чай и смотрела во двор. Не думала — или думала, но так, как думает дом: тихо, стенами, без слов.

Завтра пятница. Заказать губки, клей, изоленту. Лампа гудеть не будет. Мужчина с батарейками придёт, как обычно. Пуговицы лежат на полке. Велосипеды стоят в прихожей.

Всё на месте.