Лето утром воскресенья

Глава 1

С субботы на воскресенье Анчутку разбудили дважды. В первый раз — около двух ночи. Анчуткиной жене стало душно, и она отправилась умываться, а заодно замочить чечевицу для завтрашнего супа. Анчутка этот суп невзлюбил с первого взгляда, ещё до того, как попробовал.

— Это что за рацион? — проворчал он в темноту, когда жена вернулась и нырнула под одеяло с грацией дельфинихи. — Тоже мне кулинар. Кормить человека похлёбкой, как древних рабов Египта и Рима.

— Спи уже, — донеслось с другой стороны подушки. — Египетские рабы не ели чечевицу, они строили пирамиды.

— Ну и пусть строили. А я не буду.

Однако жена уже не слушала — она мирно сопела, умытая и довольная. А Анчутка лежал с открытыми глазами и злился на чечевицу, на духоту, на древних рабов и на собственную бессонницу.

Пришлось встать и полезть в телефон. Сначала на АТ, но там все спали, кроме Санго, который среди ночи желал всем доброго утра и традиционно показывал картинку с полуголым парнем для девочек и полуголой девушкой для мальчиков.

Потом зашёл на Шедеврум, порисовал. В это время он рисует намного быстрее, потому что все спят, но спать хочется и самому. Шедеврум, как обычно, порадовал: полуголые красотки спасали мир, стоя на фоне закатов и космических станций, иногда в объятиях сказочных бесов и принцев. Анчутка даже задержался на пару картинок, мысленно одобрил смелые цветовые решения и уже начал клевать носом, когда за окном стало светать.

— Совесть потеряли в своей небесной канцелярии, — сказал он рассвету. — Чуть за три часа, а уже светло. Раньше вставали с петухами, а теперь — с чечевицей. Петух хотя бы был вкусный.

Он отложил телефон, накрылся с головой и провалился в сон. Но и там его не оставили в покое. Во сне пришла жена, оглядела толпу шедеврумских красоток, которые уже вовсю флиртовали с Анчуткой, и строго сказала:

— А ну брысь отсюда, сисястые. Это моё!

Красотки исчезли, а Анчутка остался один в пустом сне и проспал несколько часов без приключений.

Проснулся он от мысли, что где-то в кастрюле мокнет чечевица, и с грустью понял, что сейчас семь утра, но воскресенье. В такие дни техника особенно любит напоминать, что человек — существо социальное.

Завибрировал телефон. На экране высветилась мама. Анчутка скорчил в камеру любезную рожицу — максимально бодрую для человека, которого дважды выдергивали из сна.

— Сынок, ты чего такой помятый? — спросила мама. — Опять не спал?

— Спал, мам. Меня разбудили. Сначала чечевица, потом жена, привет тебе от нее (жена согласилась с приветом, не просыпаясь), потом ты.

— При чём тут чечевица?

— Да так, стратегический продукт. Ты как там?

— Нормально. Я хотела сказать, у нас сегодня очень рано светает. Ты представляешь, уже в три часа!

— У нас тоже, — вздохнул Анчутка. — Пояса у нас одинаковые, мам. Хотя по солнечному времени у меня должно быть на пять с половиной минут раньше — я на пару градусов восточнее.

— Ой, сынок, не умничай. Ты лучше поешь.

— Есть чечевицу?

— Это полезно.

— Это противозаконно, — сказал Анчутка, но мама уже отключилась, оставив его наедине с мрачными мыслями о чечевице.

Он покряхтел, сел на кровати и посмотрел в окно. Воскресенье стояло за окном ясное и наглое, в небесной канцелярии дождь как раз отменили и запланировали жару. Где-то в кастрюле мокла чечевица из гуманитарного набора. Какая зараза её туда засунула? Не могли вместо неё ещё пару банок тушёнки положить? Фасоль-то уже съели — она хотя бы притворялась едой, в томатном соусе. А чечевица своими коричневыми линзочками упорно изображала здоровый образ жизни.

— Дурацкий Красный Крест, — сказал Анчутка, натягивая штаны. — Сам небось по праздникам чечевицей не разговляется.

Он вышел в коридор, и тут же с разных сторон послышалось:

— Гав!

— Мяу! Мяууу! (разными голосами)

— Кря?

— Тише вы, разбойники, — проворчал Анчутка, заходя на кухню. — Я иду. Крокодилы ненасытные.

Он насыпал корм в миски — одну побольше для гавкающей, две поменьше для мяукающих. Все трое смотрели на него с таким выражением, будто он им задолжал за прошлый месяц.

— А не хотите чечевицы? — спросил он. — Полезно. Для пищеварения. Хозяйка вон замочила.

Собака фыркнула и отвернулась. Коты демонстративно начали есть, делая вид, что ничего не слышали.

— Я так и знал, — сказал Анчутка.

Потом он покормил птичку. Птичка сидела на грядке, хитро поглядывала на слизняков и явно ждала к ним ещё и завтрак.

— Ты — молодец, — сказал Анчутка, насыпая ей зерна. — Ты яйца несёшь, ты слизняков ешь. Польза сплошная. Не то что некоторая стратегическая крупа.

Птичка склонила голову набок, посмотрела на окно кухни, где стояла кастрюля с чечевицей, и выразительно чирикнула. Индоутки не крякают, разве что только в минуту высшего душевного волнения, обычно они тихо чирикают. Анчутке показалось, что она сказала: «Ну, ты сам виноват, я бы на твоём месте эту кастрюлю вынесла».

— Умные мысли, — сказал он. — Но это будет скандал. Жена сказала — суп.

Птичка пожала плечами (у неё это получилось очень смешно) и принялась за зерно вперемешку с чем-то слизистым и подвижным.

Анчутка сел за стол, посмотрел на часы. Половина восьмого. Теперь уже не уснуть — сон обиделся и ушёл. Хотя Анчутка знал, что где-то в районе двух часов дня этот самый сон вернётся, подкрадётся исподтишка и заставит его героически клевать носом перед телевизором, делая вид, что он внимательно следит за сюжетом.

— Надо себя занять, — решил он. — Работой. Это самый дешёвый способ не заснуть. И в хозяйстве польза.

Он оглядел кухню. Чечевица в кастрюле смотрела на него с укором. Телевизор в гостиной молчал, но Анчутка знал: включится он в два — и начнётся передача про дачу. И тогда всё. Тогда он поплывёт.

— Так, — сказал он себе. — Без паники. Сейчас мы починим кран. Или… починим кран. Или утюг. Или вообще ничего не будем чинить, а пойдём в сад.

Он выглянул в окно. В саду было тихо, яблоня белый налив стояла загадочная. Анчутка вздохнул, надел кеды и пошёл к яблоне.

— Ну что, — спросил он дерево. — Ты тоже думаешь, что чечевица — это зло?

Дерево молчало.

— Ясненько, — сказал Анчутка. — Дипломат ты, а не дерево. Ладно, давай о полезном. Что мне делать с сегодняшним днём? Спать нельзя, работать лень, чечевицу варить — это вообще преступление против человечности.

Яблоня зашуршала листьями. На ветке висело ближайшее яблоко — маленькое, но гордое. Анчутка сорвал его, повертел в руках.

— Ты, конечно, не тушёнка, — сказал он. — Но хотя бы не чечевица.

Он надкусил. Яблоко оказалось сладким и чуть кисловатым, и на секунду Анчутке показалось, что мир не так уж плох. Где-то в доме снова спали его сытые, гавкающие и мяукающие крокодилы, на грядке птичка добивала слизняков, жена, наверное, уже проснулась и думает о своей проклятой чечевице, а он стоит в саду и жуёт яблоко, и солнце греет макушку.

— Хорошо, — сказал он яблоне. — Ты победила. Никакой чечевицы. Мы сегодня будем есть яблоки. И сделаем яблочный пирог на птичкиных яйцах. А чечевица… пусть мокнет до понедельника. Может, к тому времени ей станет стыдно.

Яблоня кивнула (Анчутка это точно видел), и он пошёл в дом. На кухне из кастрюли доносился тихий, покорный звук — будто чечевица сдавалась без боя.

— Вот так-то, — сказал Анчутка и накрыл кастрюлю крышкой. — Будешь знать, как портить воскресные дни.

За окном вовсю светило солнце, и лето утром воскресенья было почти счастливым — если не считать чечевицы, которая тихонько кисла в кастрюле и, кажется, начинала понимать, что её здесь не любят.

Анчутка вывалил мокрую чечевицу в другую кастрюлю, а в этой начал варить макароны. С тушёнкой, гулять так гулять.