Лёшка

Глава 1

Алексея Петровича Смирнова на заводе «Авангард» звали просто Лёшкой. Он не обижался. Он вообще редко обижался.

Был Лёшка сухим, поджарым, с жилистыми руками и светлыми, чуть выцветшими от цехового люминесцентного света глазами. С юности увлекался лёгкой атлетикой: бегал кроссы, зимой ходил на лыжах, а по утрам обливался холодной водой. Над ним посмеивались, но уважали. И в свои сорок пять он мог дать фору молодым.

А ещё у него были золотые руки — именно Лёшка когда-то придумал трёхступенчатую заклёпку. Изобретение внедрили, но завод потом перепрофилировали на пластмассовые тазы и горшки ядовито-зелёного цвета. Лёшка и тогда не озлобился. Пришёл в цех, осмотрел пресс-формы и сказал: «Тоже механизм. Тоже можно улучшить». И стал улучшать.

Жена Ирина его любила, хоть и пилила постоянно за то, что вечно пропадает в мастерской. А он только улыбался.

В тот вечер Лёшка, как обычно, вышел с завода к платформе. Электричку ждать ему было не нужно — он жил на другой стороне путей. Но в час пик на узком перроне яблоку негде упасть, а Лёшка не любил толкотни. Он встал у чугунного ограждения и стал смотреть в небо.

В небе кружили чайки. Их было много — со всех окрестных озёр. Они кричали пронзительно, тонко, как новорождённые. В их крике была странная, тревожная красота, и Лёшка засмотрелся.

А потом тишину разорвал женский крик.

Толпа качнулась. Лёшка обернулся и увидел: на рельсах лежит человек. Молодой ещё мужик, в грязной куртке и не двигается. А к перрону уже подходила электричка.

Кто-то кричал, кто-то стоял, зажав рот ладонью, а мужики на платформе топтались у края, но вниз не прыгали.

Лёшка прыгнул.

Он не думал в тот момент — ни о подвиге, ни о семье, ни о том, что электричка уже совсем близко. Просто увидел тело на путях — и прыгнул.

От упавшего разило таким густым перегаром, что Лёшка невольно отвернул лицо. Но руки уже делали своё дело: подхватили под мышки и подтащили к платформе. Сверху протянулись десятки рук. Мужика выдернули наверх, как мешок с картошкой.

Лёшка подпрыгнул, ухватился за край платформы, но в последний момент рука соскользнула...

***

На поминках стояла тишина. Ирина сидела у окна, прямая, как струна, и ни слезинки не проронила. Только пальцы без конца теребили бахрому скатерти.

Приехали родственники из Оренбурга, пришли заводские. Говорили тихо, скупо:

— Светлый был человек.

— Золотые руки.

— А помните, как он на спартакиаде первым пришёл? Грамоту на стенку вешать не стал, сказал: в цех несите, пусть молодые видят.

Кто-то даже улыбнулся.

А потом встал начальник цеха Николай Петрович, пожилой, грузный, с одышкой, и сказал:

— Я благодарен судьбе, что знал Алексея. Он жизнь отдал за другого человека. Это подвиг...

И тут грохнул стул. Директор завода поднялся — красный, с трясущимися губами.

— Да ты знаешь, кого он спас?! — голос директора сорвался почти на крик. — Гришку Косого! Это же алкаш конченый, его весь город знает! Вечно напьётся и под забором валяется! Да лучше б его электричка раздавила, а наш Лёшка был бы жив!

Повисла тишина. Такая, что слышно было, как на кухне капает вода из крана.

Ирина подняла глаза.

— Николай Петрович, — сказала она негромко, но так, что услышали все, — вы лучше помолчите. Мой муж погиб из-за этого человека. Не надо мне про подвиг.

Николай Петрович обвёл взглядом присутствующих. Увидел отведённые глаза, сжатые губы, каменные лица. И понял, что он один.

— Алексею было не важно, кого он спасает. Он просто увидел человека и прыгнул, — сказал он тихо, но твёрдо. И вышел.

***

Прошёл год.

Октябрь выдался тихим и золотым. На городском кладбище шуршала под ногами листва, пахло сырой землёй и поздними астрами. К одной из могил — скромной, с серым гранитным памятником — подошёл человек.

Он был невысок, худощав, но держался прямо. Чистая рубашка, выглаженные брюки, аккуратно подстриженные волосы, а в руках он нёс букет алых гвоздик.

Гриша, тот самый, от которого когда-то шарахались соседи, остановился у могилы. Прочитал надпись на камне: «Алексей Петрович Смирнов. Ценой своей жизни спас другого». Опустился на колено и положил цветы.

Долго молчал. Потом заговорил — негромко, будто стесняясь, что его может кто-то услышать:

— Здравствуй, Лёша… Вот, пришёл. Ты уж прости, что не раньше. Боялся. Думал, не имею права.

Он перевёл дыхание, провёл ладонью по холодному граниту.

— Я тогда… после того случая… две недели пил не просыхая. Думал, помру. А потом увидел во сне твоё лицо. Ты ничего не говорил, просто смотрел. И так мне стыдно стало… В общем, бросил я пить. Совсем. С женой помирился. Работаю на мебельной фабрике, учеником пока, но мастер хвалит. Сына вот в школу проводил первого сентября…

Голос дрогнул. Он замолчал, глядя на гвоздики.

— Спасибо тебе. Ты мне жизнь спас, которую я чуть не угробил. Я не потрачу её зря. Обещаю.

Гриша поднялся, перекрестился и пошёл по аллее — не оглядываясь. И шагал он, как человек, который наконец знает, куда идти.