Ленин встанет через пять минут

Глава 1

Глава 1. Утро

Будильник «Слава» на тумбочке затрещал так, будто внутри него завели маленького сверчка с металлическими зубами. Саша открыл глаза и сразу посмотрел на свои часы «Электроника 5». Они лежали рядом с подушкой — чёрные, блестящие, с подсветкой. Если нажать — экран загорался тусклым зелёным светом, и цифры становились видны даже ночью. Саша нажал. 8:02. Пора.

На кухне уже гремел посудой отец. Вернее, не гремел, а производил «утреннюю симфонию трудовых будней» — так он сам это называл. Свисток чайника, шипение масла на сковородке, стук ножа по разделочной доске — всё это складывалось в какой-то особый ритм, под который отец ещё и мурлыкал себе под нос: «И вновь продолжается бой...».

Саша прошлёпал босиком по холодному линолеуму коридора. Пол был в мелкую коричневую шашечку, и между некоторыми шашечками уже появились щели — «тектонические разломы», как говорил папа. «Наш дом стоит на стыке литосферных плит: кухонной и коридорной. Поэтому пол и трескается. Геология, сынок, страшная наука».

— Проснулся, геолог? — отец уже стоял у плиты и переворачивал яичницу. — Садись. Сегодня у нас завтрак повышенной идеологической важности. Яйца «Дружба народов» и сосиски «Докторские» в разрезе «осьминожки». Чтобы щупальцами тянулись к светлому будущему.

Мама появилась в дверях, запахивая халат. Халат был синий, в мелкий белый горошек — «под ситец», как она говорила.

— Валер, ну серьёзно. Куда ты его тащишь? Холодрыга на улице. И вообще... ну зачем ребёнку на покойника смотреть в пять лет? Потом кошмары будут сниться, ко мне прибежит среди ночи.

Отец, не оборачиваясь, поднял лопатку для яичницы как дирижёрскую палочку:

— Людмила, во-первых, не покойник, а почётный сотрудник с вечным трудовым стажем. Во-вторых, холодрыга — это лучшее время для посещения мавзолея. Меньше очередь из иностранцев, которые думают, что Ленин — это такой русский Диснейленд, только без попкорна. И в-третьих, никаких кошмаров. Я Сашке всё объясню в формате... м-м-м... занимательной мифологии.

Мама вздохнула и села за стол, подперев щёку рукой.

— Ты ему про Зевса вчера рассказывал. Он теперь думает, что гром — это дяденька с молотком на небе.

— А что, разве нет? — Саша с набитым ртом уставился на отца. — Ты же сам говорил: Илья-пророк на колеснице.

— Говорил. Но это было в контексте грозы в прошлый четверг. Сегодня контекст другой. Сегодня мы идём смотреть на человека, который... м-м-м... придумал, как сделать так, чтобы заводы работали, а трактора ездили.

— Он изобретатель? — глаза Саши загорелись.

— Типа того. Изобретатели были в его личном пантеоне на втором месте после космонавтов. Только его изобретения нельзя потрогать руками. Они в голове. Идеи, Саша, называются. Например, идея, что все должны делиться. Ты же делишься с Вовкой из соседнего подъезда конфетами?

— Нет, он дерётся.

— Вот! А Ленин придумал, чтобы никто не дрался и все делились. Правда, пока он это придумывал, сам устал — и лёг поспать. Прямо посреди рабочего дня. И спит до сих пор. Потому что, если встанет и узнает, что Вовка до сих пор дерётся — расстроится и ляжет обратно.

Мама прыснула в кулак, но тут же сделала серьёзное лицо.

— Валер, у тебя ребёнок в школу через два года пойдёт. Что он там будет рассказывать? Что Ленин спит, потому что объелся идей?

— Люд, не драматизируй. К тому моменту я ему про Карла Маркса расскажу. Тот вообще бородатый и в библиотеке жил. Ещё веселее будет.

Саша внимательно слушал и делал свои выводы: «Папа говорит, что Ленин — изобретатель. Но изобретатели не спят в пирамидах. Изобретатели сидят в гаражах и чинят «Запорожцы», как дядя Коля. Значит, Ленин изобретатель, но особенный. Такой уставший, что ему построили каменную кровать с красной крышей. Интересно, а подушка у него мягкая? И будильник есть? Или его будят специальные дяди с ружьями?»

— Пап, а его будят дяди с ружьями?

Отец замер с чайником в руке. Потом медленно поставил его на подставку и посмотрел на сына с уважением.

— Саша, ты задаёшь вопросы, достойные академика Сахарова. Нет, дяди с ружьями его не будят. Они, наоборот, следят, чтобы НИКТО не разбудил. Потому что, если Ленин проснётся не вовремя — у него будет плохое настроение. А вождь с плохим настроением — это, знаешь ли, стихийное бедствие. Как мама, когда ты не убрал игрушки, только в масштабах страны.

Мама фыркнула уже откровенно.

— Сравнил! Я хотя бы не устраиваю революцию, я просто конструктор в пылесос засасываю.

— Вот! — отец поднял палец. — А Ленин мог бы и пылесос засосать, и ковёр, и соседей сверху. Поэтому пусть спит. И мы пойдём, посмотрим на него культурно. Как в театр. Только в театре все молчат, и здесь молчат. Потому что уважают трудовой стаж.

Саша доел сосиску и запил чаем. Чай был сладкий, с лимоном. Лимон мама резала тонко-тонко, «чтобы на подольше хватило, не Рокфеллеры».

Мысли Саши: «Значит, план такой. Мы идём в театр, где лежит изобретатель и спит. Его охраняют от шума. Потому что, если он проснётся — будет как мама с пылесосом, только хуже. Надо вести себя тихо. Очень тихо. Как мышь. Как муха в банке. Как... папина зарплата — её тоже никто не видит и не слышит, но она есть. Кажется, папа так шутил в прошлый раз».

Глава 2. Дорога

Одевались долго. Сначала рейтузы — синие, колючие, с начёсом внутри. Саша их ненавидел, потому что они собирались гармошкой под коленками и мешали нормально ходить. Потом свитер — серый, с оленями, связанный бабушкой ещё в позапрошлом году. Олени были кривоватые, один глаз у главного оленя съехал куда-то к рогам, и папа называл его «Страхалень» — потому что бабушке было лень его вязать или было страшно, но это точно неизвестно. Потом шапка-петушок — красная с белой полоской, самая модная вещь в Сашином гардеробе. И сверху — болоньевая куртка, синяя, блестящая, шуршащая при каждом движении. В такой куртке Саша чувствовал себя космонавтом в скафандре.

Отец оделся проще: дутик чёрный, шапка вязаная серая, шарф в полоску. И ботинки на толстой подошве — «прощай, молодость», как он их называл. «Потому что в них не побегаешь, только ходить степенно, как пенсионер на променаде».

— Валер, ты ему платок носовой положил? — мама выглянула из кухни.

— Положил.

— А варежки запасные?

— Люд, мы не на Северный полюс. Мы в центр Москвы, там микроклимат особый — тепло от дыхания мировой революции.

— Шутник... Смотри, чтоб не замёрз.

У двери отец вдруг остановился и посмотрел на Сашу внимательно.

— Так, боец. Инструктаж. Мы идём в Мавзолей. Это место особое. Там нельзя бегать, кричать, показывать пальцем и задавать вопросы громче шёпота. Всё понял?

— Понял. А почему шёпотом? — спросил Саша шёпотом.

— Потому что Ленин спит. А когда ты спишь, я же не хожу вокруг тебя с перфоратором?

— У нас нет перфоратора.

— Вот и у Ленина нет. Но если ты будешь громко разговаривать, он может проснуться и попросить перфоратор у коменданта. А это уже международный скандал. Ты готов к международному скандалу в пять лет?

Саша помотал головой. К международным скандалам он готов не был. Он даже к скандалу из-за разбитой чашки готов не был — прятался за диван.

— Тогда пошли. И запомни: сегодня ты не просто Саша Петров. Сегодня ты — делегат от всех детей Советского Союза, которые пришли посмотреть на дедушку Ленина. Неси это звание с гордостью.

На остановке дул ветер. Мартовский, сырой, противный. Он забирался под шапку, щипал уши и норовил залезть за шиворот. Саша прижимался к отцовской ноге — от дутика пахло заводом, металлом и чем-то ещё, неуловимо родным. То ли маслом машинным, то ли просто папой.

Подошёл автобус. «Икарус»-гармошка, длинный, жёлтый, с круглыми фарами, как глаза удивлённой рыбы. Двери открылись с шипением, и Саша первым заскочил на площадку — туда, где была та самая «гармошка», круглая вертящаяся платформа, соединяющая две части автобуса.

— Пап, а почему он качается?

— Потому что это гармонично развитая личность. — Отец уже достал талоны, пробил их в компостере. Компостер щёлкнул — раз, два. — Видишь складки? Это чтобы в час пик вмещалось ровно в три раза больше трудящихся, чем положено по технике безопасности. Социалистическая магия пространства. В капиталистических странах такого нет — у них каждый сидит отдельно и дышит своим воздухом. А у нас — коллективизм. Дышим вместе. Особенно в июле, когда окна не открываются.

Саша встал на круглую платформу «гармошки». Когда автобус поворачивал, пол под ногами ехал в сторону, и нужно было держаться за поручень, чтобы не упасть. Это было весело. Как аттракцион в Парке Горького, только бесплатно.

В автобусе пахло соляркой, мокрыми тряпками и чьим-то одеколоном. На сиденьях — дерматиновые чехлы, кое-где надорванные, с выглядывающим жёлтым поролоном. Над водителем — табличка: «Не отвлекайте водителя во время движения». И ниже, от руки, ручкой приписано: «И во время стоянки тоже, у него нервы».

Мысли Саши: «Автобус качается, как корабль. Наверное, поэтому папа говорит — «гармонично развитая личность». Корабли тоже качаются. И личности, наверное. Интересно, Ленин качался? Он же изобретатель. Изобретатели, наверное, все немного качаются. От усталости. Потому что много думают. Как папа, когда приходит с завода и ложится на диван, говорит: «Я думаю о судьбах отечества, не мешайте». И мама не мешает. Потому что, когда папа думает о судьбах отечества, он не просит есть и не лезет в холодильник. Это выгодно».

Метро в субботу утром было полупустым — редкие пассажиры, в основном такие же родители с детьми, да бабушки с тележками. Эскалатор тащил их вниз, вглубь, туда, где пахло сыростью, резиной и электричеством.

— Пап, а почему тут так глубоко?

— Стратегический объект. — Отец облокотился на поручень и смотрел вверх, на уходящий свод. — На случай, если капиталисты нападут. Здесь можно пересидеть и ядерную зиму, и финансовый кризис, и даже родительское собрание. А ещё тут особое освещение — видишь, лампы такие, тёплые? Это чтобы народ выглядел бледным и загадочным перед свиданием с вождём. Конспирация, сынок. Ты же не хочешь прийти к Ленину с румянцем во всю щёку? Он подумает, что ты бездельник и не читал «Материализм и эмпириокритицизм».

— Я и не читал...

— Вот и хорошо. Будешь выглядеть загадочно.

В вагоне Саша сел у окна. За стеклом мелькали чёрные стены тоннеля, иногда — огни, кабели, какие-то загадочные двери с номерами. Поезд качало, колёса стучали: «та-да-та, та-да-та». Отец достал из кармана газету — «Вечерняя Москва», сложенную вчетверо, — и сделал вид, что читает. Но Саша знал: папа не читает, папа думает. Потому что, когда папа читает, он шевелит губами. А сейчас губы не шевелились — значит, готовит очередную шутку для мамы. Или для Ленина.

— Пап, а Ленин в метро ездил?

— Ленин? — отец опустил газету. — Хороший вопрос. Я думаю, он предпочитал броневик. Знаешь, что такое броневик?

— Машина с железом?

— Именно. Представь себе «Жигули», только с бронёй и пулемётом. Вот на таком Ленин приехал к Финляндскому вокзалу и сказал: «Товарищи! Даёшь метро!» Но метро тогда ещё не построили, поэтому он расстроился, лёг поспать и спит до сих пор. А метро построили уже без него. Так что он его не видел. Получается, мы с тобой сейчас видим то, чего не видел Ленин. Мы — очевидцы прогресса.

— А он бы удивился?

— Ещё как. Особенно эскалатору. Представь: стоишь ты такой, вождь мирового пролетариата, а тут лестница едет сама. Я думаю, он бы написал про это отдельную брошюру. «Эскалатор как символ поступательного движения народных масс». Или «Лестница в светлое будущее: технический аспект».

Саша представил Ленина на эскалаторе. Маленький, лысый, в костюме-тройке и галстуке в горошек. Стоит, держится за поручень и удивляется. Смешно.

Мысли Саши: «Ленин не видел метро. Значит, он старше метро. Как бабушка старше телевизора. Бабушка тоже удивляется телевизору, говорит: «Как эти человечки туда помещаются?» Может, Ленин тоже спросил бы: «Как эти поезда под землёй помещаются?» А папа бы ему объяснил. Папа всё может объяснить. Даже почему сосиски называются «Докторские», хотя их едят не только доктора. И почему у мамы на халате горошек, а у Ленина на галстуке. Горошек — это, наверное, важно. Что-то значит. Спрошу потом».

Глава 3. Очередь

На выходе из метро «Охотный ряд» их встретил ветер. Здесь, наверху, он был ещё злее — гонял по брусчатке обрывки газет, трепал флаги на здании Исторического музея и норовил сорвать с Саши шапку-петушок. Саша придерживал её рукой и шёл, чуть наклонившись вперёд, как маленький ледокол.

Очередь в Мавзолей начиналась от Александровского сада и змеёй уходила вдоль Кремлёвской стены. Народу было прилично — суббота всё-таки. Иностранцы с фотоаппаратами «Полароид», группа пионеров с красными галстуками (Саша подумал — откуда сейчас пионеры?), несколько одиноких мужчин в пальто с поднятыми воротниками, две бабушки с авоськами, полными каких-то свёртков, и молодая пара — девушка в шубке из искусственного меха и парень в кожаной куртке. Парень курил, пряча сигарету в рукав, и оглядывался по сторонам — видимо, высматривал милицию.

Отец встал в конец очереди и глубоко вздохнул, выпуская облачко пара.

— Ну что, Саша, добро пожаловать в клуб избранных. Людей, которым в субботу утром не спится, и они решили приобщиться к вечности.

— Пап, а долго стоять?

— Как повезёт. Можем простоять час, можем — два. Всё зависит от того, насколько быстро трудящиеся проходят мимо вождя. Некоторые проходят быстро — боятся, что он встанет и спросит про производительность труда. Некоторые медленно — надеются, что он встанет и даст ценные указания. А мы с тобой пойдём в среднем темпе. Как и положено сознательным гражданам.

Саша начал разглядывать очередь. Пионеры о чём-то шептались и хихикали, толкая друг друга локтями. Иностранцы громко говорили на непонятном языке и щёлкали фотоаппаратами — снимали Кремлёвскую стену, башню, очередь. Один, в смешной шапке-ушанке, навёл объектив на Сашу. Саша на всякий случай нахмурился — как папа учил: «Если снимает иностранец, делай лицо суровое. Пусть думают, что у нас все дети такие — с пяти лет готовые к обороне страны».

— Пап, а почему все стоят и молчат? Как на линейке, только без галстуков.

— Это, сынок, коллективная медитация. Сейчас каждый мысленно вспоминает, сдал ли он металлолом в третьем классе, помогал ли бабушке переходить дорогу и читал ли перед сном журнал «Мурзилка». А иностранцы думают: «Почему в России даже в очереди к спящему человеку нужно стоять? У них что, будильников нет?»

— А у нас есть?

— У нас есть. Но не простые. Чтобы разбудить Ленина, нужен особый будильник — с боем кремлёвских курантов и подписью Совнаркома. А такие в магазине «Свет» не продаются.

Саша задумался. Будильник с боем курантов — вот это вещь. У бабушки есть будильник с петухом, который орёт по утрам так, что соседи стучат по батарее. А тут — целые куранты.

— Пап, а дядя с ружьём, — Саша кивнул на часового у входа, который стоял неподвижно, как статуя, — он в него выстрелит, если Ленин проснётся?

Отец наклонился к Сашиному уху и заговорил тихо-тихо, конспиративным шёпотом:

— Слушай сюда. Это караул. Особое подразделение. Они охраняют не Ленина. Они охраняют его сон. Понимаешь разницу? Если Ленин проснётся сам — они отдадут честь и доложат по форме: «Товарищ Ульянов, за время вашего сна в стране произошли следующие изменения...» И зачитают список. Список длинный, Ленин устанет слушать и ляжет обратно. А вот если кто-то посторонний попытается его разбудить — тогда да. Тогда они сделают лицо, как у мамы, когда ты разбил её любимую чашку с ромашками. И попросят пройти в отделение для профилактической беседы о вреде шума в общественных местах.

Саша представил мамино лицо. Да, с таким лицом лучше не спорить. Даже Ленин, наверное, не стал бы.

Очередь медленно двигалась. Каждые три-четыре минуты — шаг, ещё шаг. Саша начал замерзать. Ноги в ботинках «прощай, молодость» (у него были такие же, только маленькие) уже начинали неметь. Он начал переминаться с ноги на ногу.

— Замёрз, геолог?

— Немножко.

— Это хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что холод способствует ясности мысли. Все великие открытия были сделаны в холоде. Менделеев свою таблицу увидел во сне, когда у него в кабинете было плюс четырнадцать. Архимед кричал «Эврика!» в ванне, но ванна-то была с холодной водой, горячую рабы не успели нагреть. А Ленин вообще писал «Государство и революция» в шалаше в Разливе или в Финляндии… — немного задумался папа. А там, знаешь ли, не Таити. Так что мёрзни, сынок, мёрзни. Может, тоже что-нибудь великое придумаешь.

— Я уже придумал.

— Да? И что же?

— Что надо было надеть вторые рейтузы.

Отец посмотрел на Сашу с уважением, потом хмыкнул и расстегнул свой дутик.

— Иди сюда, гений термодинамики.

Саша прижался к отцу. От дутика пахло заводом, табаком (хотя отец не курил — наверное, надышался в курилке с мужиками) и чем-то ещё, тёплым и родным. Сразу стало легче.

— Пап, а расскажи ещё про галстук.

— Какой галстук?

— Ну тот, про который ты маме говорил. Что он... как это... анти... антигравитационный.

Отец прищурился. Потом улыбнулся уголком рта — так он улыбался, когда готовил особо удачную шутку.

— А, ты про это. Ну слушай. Это секретная информация, но ты уже взрослый, делегат, можно. Видишь ли, Саша, Ленин — он не просто человек. Он — символ. А символы, они имеют свойство... как бы сказать... воспарять. Возноситься. Улетать в небо, как воздушный шарик. Чтобы этого не произошло, был разработан специальный антигравитационный стабилизатор. Внешне он выглядит как обычный галстук в горошек. Но на самом деле это сложнейшее устройство, которое удерживает вождя на грешной земле.

Саша слушал, открыв рот.

— Горошек — это не просто горошек. Это миниатюрные гироскопы. Каждая горошина вращается с бешеной скоростью и создаёт поле, компенсирующее символическую левитацию. Галстук завязан на особый узел — «узел нерушимой дружбы народов». Развязать его можно только по спецразрешению Совнаркома, но Совнарком давно в отпуске. Поэтому Ленин лежит и никуда не улетает. Хотя, говорят, по ночам, когда смена караула, он слегка приподнимается над саркофагом. Сантиметра на три. Проветривается.

— Врёшь!

— Зачем мне врать? Я инженер. Я знаю, как работают гироскопы. У нас на заводе такие стоят в навигационном оборудовании. Только там горошек побольше.

Саша замолчал, переваривая информацию. Гироскопы. Горошек. Узел нерушимой дружбы. Всё сходится. Папа — инженер, он знает. Если папа говорит, что галстук удерживает Ленина от полёта — значит, так и есть.

Мысли Саши: «Значит, Ленин может летать. Но не летает, потому что галстук держит. Как привязной ремень в самолёте. Только самолёт — это Ленин, а ремень — галстук. Интересно, а если галстук снять, он сразу в потолок врежется? Или плавно поднимется? Наверное, плавно. Он же вежливый. Папа говорил, у него воспитание дворянское. Дворяне не врезаются в потолок. Они парят».

Очередь продвинулась ещё. Теперь они стояли уже напротив входа — тёмного проёма, в который периодически заходили люди и исчезали, словно проваливались в другое измерение.

— Пап, а там темно?

— Там полумрак. Специальное освещение. Чтобы посетители не отвлекались на детали, а сосредотачивались на главном. На вожде. И на своих мыслях о вечном.

— А о чём надо думать?

— О чём хочешь. Хочешь — о мороженом. Хочешь — о том, почему у троллейбуса рога в проводах путаются. Хочешь — о судьбах мира. Ленин не обидится. Он сам много думал. Поговаривают, что его мозг даже сохранили отдельно, в банке. Чтобы он и после смерти мог думать.

— В банке?! Как огурцы?!

— Как очень дорогие огурцы. В специальном институте. Учёные изучают. Пытаются понять, как в одной голове поместилось столько идей про трактора, революцию и электрификацию. Пока не поняли. Но работают.

Саша представил банку с огурцами. Только вместо огурцов — мозг. Плавает в рассоле и думает. Интересно, о чём думает мозг в банке? Наверное, о том, как выбраться из банки. Или о том, почему рассол такой солёный.

— Пап, а его мозг тоже спит?

— Нет, мозг не спит. Мозг работает круглосуточно. Анализирует. Сопоставляет. Делает выводы. Потом, когда накопится достаточно выводов, Ленин встанет и огласит их. Поэтому мы и ждём. Все. Вся страна. Ждём, когда накопится достаточно выводов.

— А долго ещё?

— Думаю, ещё минут пять.

— Пять минут?!, — очень удивлённо сказал Саша.

— Ну, плюс-минус вечность. Время — понятие относительное. Эйнштейн доказал. Ленин с ним не спорил — у них были разные сферы ответственности.

Очередь дёрнулась в последний раз — и они оказались прямо перед входом. Часовой стоял неподвижно, глядя куда-то поверх голов. Саша задрал голову — карабин на плече, фуражка с кокардой, подбородок гладко выбрит. Настоящий солдат. Не как в кино — а настоящий.

— Пап, а он моргает?

— Раз в час. По расписанию.

— А дышит?

— Через раз. Чтобы не запотевала амуниция.

Саша кивнул. Всё логично. Если моргать часто — можно пропустить момент, когда Ленин начнёт приподниматься для проветривания. А это государственная тайна.

Двери открылись. Повеяло холодом — мраморным, каменным, музейным. И ещё чем-то неуловимым. То ли вечностью, то ли дезинфекцией.

— Пошли, делегат. Веди себя тихо. Помни: ты — лицо советского детства. Не подведи.

И они шагнули внутрь.

Глава 4. Мавзолей

Внутри было холодно. Не так, как на улице — там холод был живой, ветреный, мартовский. Здесь холод был другой — каменный, неподвижный, как будто сами стены вытягивали тепло из воздуха. Пахло мраморной пылью, старостью и чем-то неуловимо торжественным. Может быть, историей. Может быть, дезинфекцией. Саша не мог понять.

Свет был тусклый, приглушённый, красноватый — лампы прятались где-то за карнизами, и их свет падал на чёрный и красный мрамор стен. Шаги звучали гулко, отдаваясь эхом под высоким потолком. Люди впереди шли медленно, парами, как в музее. Только в музее можно было показывать пальцем и шёпотом спрашивать: «А это что?» А здесь даже шёпот казался громким.

Саша вцепился в отцовскую руку. Ладонь у папы была тёплая, большая, шершавая от заводской работы. Саша старался идти тихо-тихо, как мышка. Как муха в банке. Как папина зарплата — никто не слышит, но она есть.

Они спустились по нескольким ступенькам, повернули — и Саша увидел его.

Ленин лежал в стеклянном ящике, освещённый мягким светом. Руки сложены на животе, глаза закрыты, лицо спокойное, даже умиротворённое. Костюм тёмный, строгий. И галстук. Тот самый. В горошек.

Саша замер. Он ожидал увидеть... он сам не знал, что. Может, гиганта. Может, человека с горящими глазами, как на портретах в садике. А тут лежал обычный дяденька. Небольшой, лысоватый, с бородкой. Как бухгалтер из маминой конторы, только в стеклянном ящике.

Люди впереди замедляли шаг, некоторые задерживались на пару секунд, рассматривая. Женщина в платке мелко перекрестилась — быстро-быстро, украдкой. Иностранец в очках наклонился к стеклу, чуть не касаясь его носом, и что-то прошептал своему спутнику. Пионеры прошли быстро, опустив глаза, как будто боялись, что вождь сейчас откроет глаза и спросит уроки.

Отец наклонился к Сашиному уху. Его шёпот был тёплым и чуть щекотным:

— Видишь галстук? Работает. Видишь — лежит ровно. Никуда не улетает. Гироскопы в норме.

Саша вгляделся. Галстук действительно лежал ровно. Горошек был мелкий, белый по тёмному фону. Обычный галстук. Но теперь Саша знал — не обычный. Специальный. Антигравитационный.

— Пап, а почему у него руки так сложены? — прошептал Саша, приподнимаясь на цыпочки, чтобы лучше видеть.

— Он показывает международный жест «Хватит!». — Отец говорил еле слышно, одними губами. — Дескать, товарищи, я устал. Дайте поспать. И без меня разберётесь со своей перестройкой, гласностью и ускорением. У меня тут вечный покой по графику.

Саша посмотрел на руки Ленина. Действительно, похоже на «хватит». Как будто он только что сказал: «Всё, ребята, совещание окончено, расходимся по домам, а я пока полежу».

— А он мягкий?

— Кто?

— Ленин. Он мягкий? Как подушка? Или твёрдый, как камень?

Отец задумался на секунду.

— Я думаю, он... музейной консистенции. Не мягкий и не твёрдый. Оптимальный для длительного хранения. Учёные постарались. У них была задача: сохранить вождя в товарном виде для будущих поколений. И они справились. Ленин лежит уже... много лет. И будет лежать ещё столько же. А может, и больше. Всё зависит от госфинансирования.

— А он не замёрз?

— У него подогрев. Специальный. Как в хорошей и очень дорогой иномарке — подогрев сидений. Только у Ленина подогрев всего. И кондиционер. И влажность по ГОСТу. Условия — лучше, чем у нас с тобой в спальне. Не жизнь, а курорт. Только без бассейна. С бассейном пока не договорились — протекает.

Саша представил Ленина в бассейне. В галстуке. Плавает брассом. И гироскопы не дают утонуть. Смешно.

Они поравнялись с саркофагом. Теперь Ленин был совсем близко — руку протяни (но стекло мешало). Саша вгляделся в лицо. Спокойное. Даже доброе. Как у дедушки на старых фотографиях, только дедушка был с усами, а Ленин с бородкой.

— Пап, а он смотрит сны?

— Обязательно. Ему снятся трактора, фабрики, пароходы. И очередь в Мавзолей. Он смотрит на нас сверху... то есть, снизу... в общем, из своего измерения — и думает: «Ходят, ходят. И чего им неймётся? Дали бы человеку поспать».

— А если ему скучно?

— Скучно? Скучно не бывает. У него есть мы. Мы приходим, мы смотрим, мы думаем о вечном. Это его развлекает. Как телевизор, только наоборот. Не он смотрит передачу, а мы — на него. Самая главная программа советского телевидения. «Время». Только без ведущего.

Они уже прошли саркофаг и теперь двигались к выходу. Саша оглянулся. Ленин остался позади — маленькая фигурка в стеклянном ящике, освещённая мягким светом. Галстук в горошек поблёскивал.

— Пап, а когда он встанет?

Отец остановился у самого выхода. На него шикнула смотрительница — строгая тётенька в синем костюме. Отец извинительно кивнул и потянул Сашу за руку на улицу.

Уже на крыльце, под серым мартовским небом, он присел перед Сашей на корточки и сказал тихо, но отчётливо:

— Ленин встанет через пять минут.

Саша посмотрел на отца. Лицо у папы было серьёзное, но в уголках глаз пряталась улыбка. Как всегда, когда он шутил свои «взрослые» шутки, которые Саша понимал не до конца, но чувствовал — что-то тут не просто так.

— Через пять минут? Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Через пять минут он встанет, потянется, поправит галстук и выйдет на свежий воздух. Покурить. Или просто проветриться. Он же человек. Ему тоже нужно иногда вставать.

— А почему через пять?

— Потому что это оптимальное время. Меньше — он не выспится. Больше — проспит всё на свете. А пять минут — в самый раз. Чтобы и отдохнуть, и не опоздать на раздачу ценных указаний.

Саша кивнул. Пять минут — это понятно. Это как в садике, когда воспитательница говорит: «Через пять минут идём гулять». И нужно ждать.

Отец выпрямился и огляделся.

— Значит, так, боец. Ты стоишь здесь. Видишь вон ту дверь? — он показал на выход из Мавзолея. — Смотришь на неё. Ждёшь. Как только Ленин выйдет — кричи мне. А я пойду раздобуду пломбир.

— Пломбир?!

— Пломбир. В вафельном стаканчике. Настоящий, сливочный. Помнишь, мы ели летом в Парке Горького? Вот такой же. Только сейчас он зимний. Ещё вкуснее.

У Саши потекли слюнки. Пломбир был его любимым мороженым. Не то что эскимо на палочке, которое капало на пальцы. Пломбир — это серьёзно. Это по-взрослому.

— А ты долго?

— Пять минут. Ровно столько, сколько нужно Ленину, чтобы встать. Я — за мороженым, он — на прогулку. Кто быстрее?

Саша задумался и посмотрел на часы.

— Вот и посмотрим. Засекай время.

Саша нажал кнопку на своих «Электрониках». 11:02. Через пять минут будет 11:07. Он запомнил.

Отец быстрым шагом направился в сторону Александровского сада — туда, где обычно стояла тележка с мороженым. Саша остался один.

Один на Красной площади. Перед Мавзолеем. В ожидании Ленина.

Он стоял и смотрел на дверь. Дверь была тёмная, тяжёлая, с бронзовыми ручками. Из неё периодически выходили люди — по двое, по трое, некоторые оглядывались, некоторые сразу шли к метро. Ленина среди них не было.

Саша нажал кнопку подсветки. 11:03. Прошла минута.

Мысли Саши: «Минута — это долго. Когда ждёшь. Когда играешь — быстро. А когда ждёшь — минута как целый час. Интересно, Ленин знает, что я его жду? Наверное, знает. Он же вождь. Вожди всё знают. Может, он сейчас надевает пальто. Или поправляет галстук перед зеркалом. Гироскопы проверяет — не разболтались ли. Узел нерушимой дружбы подтягивает. Солидный мужчина должен выглядеть солидно».

11:04. Ещё минута. Ветер трепал Сашину шапку-петушок. Он придерживал её рукой. Ноги начинали замерзать снова.

Мысли Саши: «А что, если Ленин выйдет, а я его не узнаю? Он же в пальто будет. И, может, в шапке. Все лысые дяденьки в пальто будут похожи на Ленина. Как я пойму, что это он? Может, спросить: "Вы Ленин?" А он скажет: "Допустим". Или: "А вы, товарищ, собственно, кто?" И я скажу: "Я Саша Петров, делегат от советского детства". А он скажет: "Молодец, Саша Петров. Держи конфету". И даст конфету. "Красную Шапочку" или "Мишку на Севере". У него, наверное, в карманах полно конфет для делегатов».

11:05. Три минуты прошло. Осталось две.

Саша переминался с ноги на ногу. Мимо прошла пара — девушка в шубке и парень в кожаной куртке. Парень сказал: «Ну что, в ГУМ?» Девушка ответила: «Там очереди». И они пошли в сторону Исторического музея.

Мысли Саши: «В ГУМе очереди. В Мавзолее очереди. Везде очереди. Папа говорит, очередь — это признак народного признания. Если товар лежит, и никто за ним не стоит — значит, товар плохой. А если стоит — значит, хороший. Ленин — как хороший товар. За ним всегда стоят. Даже когда он спит. Особенно когда спит. Спящий товар — самый ценный. Его не нужно кормить и поить. Только охранять. И ждать, когда проснётся и встанет».

11:06. Четыре минуты. Ещё одна — и всё.

Саша вглядывался в дверь. Люди выходили, но Ленина среди них не было. Может, он выходит через другую дверь? Может, у него специальный выход, для почётных гостей? Или он решил ещё полежать — подумать над выводами?

11:07. Часы пискнули.

Саша посмотрел на дверь. Дверь была закрыта. Никто не выходил. Ленин не вышел.

— Ну что, дождался?

Саша вздрогнул. Отец стоял рядом с двумя стаканчиками пломбира.

— Пап! Ты сказал — через пять минут! А он не вышел!

— Не вышел? — отец сделал удивлённое лицо. — Странно. Очень странно. Я точно слышал, как он вставал. Может, ты в другую сторону смотрел?

— Я смотрел на дверь! Всё время!

— А он, может, вышел тихо. На цыпочках. Чтобы не создавать ажиотаж. Ты же знаешь, он скромный. Вышел, осмотрелся, увидел, что ты на часы засмотрелся — и ушёл в народ. Держи мороженое.

Саша взял стаканчик. Пломбир был холодный, сливочный, с крошечными кристалликами льда. Самый вкусный. Но сейчас он не чувствовал вкуса. Было обидно. Он ждал. Честно ждал. А Ленин не вышел.

— Не расстраивайся, геолог. — Отец присел рядом и тоже откусил мороженое. — Я тебе обещал, что ты увидишь Ленина живым — ты увидишь. Пошли, тут недалеко.

— Куда?

— Тут, недалеко, один его хороший знакомый часто бывает. В кепке. С бородкой. Очень похож. Может, это он и есть, только переодетый? Конспирация, сам понимаешь.

Саша недоверчиво посмотрел на отца, но пошёл. И потом — вдруг папа прав? Вдруг Ленин просто переоделся и теперь гуляет где-то рядом?

Мысли Саши: «Папа никогда не обманывает. Он шутит. Это другое. Шутка — это когда говорят неправду, но все знают, что это неправда, и смеются. Но сейчас папа не смеётся. Значит, это не шутка. Значит, Ленин правда где-то здесь. Переодетый. В кепке. А что делает Ленин, когда не спит? Наверное, проверяет, как работают заводы. Или читает газеты в библиотеке. Или просто гуляет. Он же человек. Ему тоже нужно гулять».

Глава 5. Двойник

Они прошли мимо Исторического музея, мимо памятника Жукову (Саша думал, что это памятник какому-то генералу на коне, но папа сказал — маршалу, а это ещё значительнее), и вышли к Манежной площади.

Здесь было людно. Художники рисовали портреты прохожих, продавали матрёшек и шапки-ушанки, какие-то люди в старинных костюмах фотографировались с туристами. Пахло чебуреками из ларька и хот-догами — новым, ещё непривычным запахом. Где-то играла музыка — парень с гитарой пел что-то про «перемен требуют наши сердца».

— Вон, смотри. — Отец кивнул в сторону фонтана.

Там стоял человек. Невысокий, коренастый, в тёмном пальто и кепке. У него была бородка клинышком и узнаваемый прищур. Рядом с ним уже собралась небольшая толпа — кто-то фотографировал, кто-то просто глазел. Человек позировал: выставлял руку вперёд, как на плакате, делал серьёзное лицо, а потом вдруг широко улыбался и подмигивал зрителям.

— Пап... Это он?!

— Похож, правда? Пойдём, познакомимся.

Они подошли ближе. Человек в кепке как раз закончил фотографироваться с какой-то семьёй и теперь пересчитывал мятые купюры. Увидев отца с Сашей, он приосанился и привычным жестом поправил бородку.

— Желаете сфотографироваться с вождём мирового пролетариата? Исторический момент, между прочим. Внукам покажете.

Отец улыбнулся своей особой улыбкой — той самой, за которую его любили на заводе. Улыбкой, которая обещала хорошую шутку.

— Владимир Ильич! Разрешите обратиться как к живому классику? Вот, сына привёл. Он, понимаете ли, сомневается, что вы встаёте из Мавзолея. Говорит — ждал пять минут, а вы не вышли.

Двойник прищурился. Он явно был опытным артистом и умел входить в роль мгновенно.

— Молодой человек! — он обратился к Саше, чуть наклонившись. — Я вышел. Честное слово, вышел. Но вы, товарищ, смотрели на часы, а не на дверь. А вожди, знаете ли, выходят незаметно. Это у нас профессиональное.

Саша открыл рот. Голос у двойника был похож — немного картавый, с характерными интонациями. Как в кино про революцию.

— А вы... вы настоящий?

— Настоящий — понятие растяжимое. — Двойник развёл руками. — Я — материализация исторической памяти. Памятник, который решил прогуляться. Размяться. А то лежать целыми днями — спина затекает. Вы не представляете, молодой человек, как это тяжело — быть символом. Ответственность колоссальная. Каждый день — как на параде. Даже когда спишь.

Отец хмыкнул и полез в карман за кошельком.

— Владимир Ильич, а можно вопрос? Вот вы — материализация. А галстук у вас настоящий? Антигравитационный?

Двойник на секунду сбился с образа, посмотрел на свой галстук (обычный, чёрный в белый горошек, точная копия того, что в Мавзолее), потом на отца, потом снова на галстук.

— А вы, батенька, в курсе секретной технологии?

— Инженер я. С завода. Навигационное оборудование. Гироскопы, всё такое.

— А-а-а! — двойник понимающе кивнул и снова вошёл в роль. — Тогда да. Галстук настоящий. Удерживает от левитации. Но сегодня я его немного ослабил. Для прогулки. Всё-таки выходной, имею право.

Саша смотрел на них обоих и ничего не понимал. Они говорят серьёзно, но как-то странно. Как будто шутят, но не смеются. Как будто знают что-то, чего он не знает.

Мысли Саши: «Они говорят про галстук. Значит, папа не врал. Галстук правда антигравитационный. И этот дяденька — он похож на Ленина. Очень похож. Может, это и есть Ленин? Только он не в Мавзолее лежит, а гуляет. А в Мавзолее — это так, для отвода глаз. Чтобы никто не догадался. Конспирация. Папа говорил — конспирация. Значит, так и есть. Ленин живёт обычной жизнью, ходит по Москве, фотографируется. А в Мавзолее — муляж. Или робот. Как в «Гостье из будущего». Только не робот Вертер, а робот Ленин. С гироскопами».

— Ну что, товарищи, сфотографируемся? — двойник приобнял Сашу за плечи. — Молодой человек, не бойтесь. Я не кусаюсь. Я вообще вегетарианец. Почти.

Отец достал фотоаппарат — старенький «Зенит», который всегда брал «на ответственные мероприятия». Навёл объектив.

— Внимание! Сейчас вылетит птичка. Владимир Ильич, скажите что-нибудь историческое.

Двойник выпрямился, выставил руку вперёд и с пафосом произнёс:

— Вся власть... фотографам!

Щёлк.

— Ещё раз, для надёжности. Саша, улыбнись. Владимир Ильич, можно без пафоса, просто по-человечески.

Двойник расслабился, опустил руку и вдруг подмигнул Саше:

— Мороженое любишь?

— Люблю.

— Я тоже. Но мне нельзя. Диета. Вечный покой обязывает следить за фигурой.

Щёлк.

Отец опустил фотоаппарат и протянул двойнику купюру.

— Спасибо, Владимир Ильич. Вы нам очень помогли. Сын теперь точно знает — вы встаёте.

— Встаю, встаю. — Двойник аккуратно сложил деньги в карман пальто. — Через каждые пять минут. По расписанию. Приходите ещё. Я тут часто бываю. Когда погода хорошая.

Они отошли от фонтана. Саша оглянулся — двойник уже позировал с новой семьёй, снова вытягивал руку и говорил что-то про власть и фотографов.

— Ну что, геолог? — Отец взял Сашу за руку. — Убедился?

— Он похож. Очень. Но он не настоящий.

— Почему ты так думаешь?

— У него галстук был ослаблен. Для прогулки. А настоящий Ленин не ослаблял бы. Он ответственный.

Отец остановился. Посмотрел на Сашу внимательно, с каким-то новым выражением лица — не весёлым, а скорее удивлённым и немного гордым.

— Саша, ты знаешь... Ты, наверное, прав. Настоящий Ленин не ослаблял бы. Он лежит и держит галстук туго. Потому что он — символ. А символы не гуляют. Символы лежат и ждут.

— Чего ждут?

— Когда мы перестанем ждать, что они встанут, и начнём жить сами. — Отец взъерошил Сашину шапку-петушок. — Но это сложная тема. Давай оставим её на потом. Лет через двадцать. Договорились?

— Договорились. А мороженое можно ещё?

— Мама обещала пельмени. А после пельменей — чай с вареньем. Малиновым. Бабушкиным. Идёт?

— Идёт.

Они пошли к метро. Ветер утих, и даже выглянуло солнце — бледное, мартовское, но всё-таки солнце. Саша держал папу за руку и думал о том, что сегодня был странный день. Он видел Ленина. Сразу двух. Один лежал в стеклянном ящике, а другой гулял у фонтана и фотографировался. Какой из них настоящий — Саша не знал. Но папа сказал, что объяснит через двадцать лет. Значит, надо подождать. Двадцать лет — это долго. Но у Саши есть «Электроника». Он засечёт.

Глава 6. Дорога домой

В метро было тепло. Они сели на красную ветку, и поезд понёс их обратно — от центра к окраине, от брусчатки и мрамора к панельным девятиэтажкам и хрущёвкам. За окном мелькали станции: «Библиотека имени Ленина» (Саша подумал — вот где Ленин читает, когда не спит), «Кропоткинская», «Парк Культуры»...

Саша смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Отражение было смешное — шапка-петушок сбилась набок, нос красный от ветра. Он развернулся и сел, и стал смотреть на людей в вагоне.

Напротив, сидела бабушка с тележкой, полной каких-то свёртков. Рядом — мужчина в очках читал газету. Через проход — молодая мама с коляской, ребёнок спал. Все были обычные, не то что в центре. В центре люди были какие-то... другие. Более нарядные, что ли. Или более спешащие.

— Пап, а почему в центре все такие... не как у нас?

Отец, который, кажется, задремал, приоткрыл один глаз.

— В центре, Саша, энергетика другая. Там — история. Брусчатка помнит и царей, и революцию, и парады. А у нас, в спальном районе, история только начинается. Мы её сами делаем. Каждый день. Когда на завод ходим, когда пельмени лепим, когда тебя в садик отводим. Это тоже история. Только не парадная, а повседневная. Но она — настоящая.

Саша задумался. История, которую делают каждый день. Это как? Вот он сегодня ходил в Мавзолей. Это история? Наверное, да. Папа скажет маме, мама расскажет тёте Вале из бухгалтерии, тётя Валя — своему мужу, и так дальше. Через сто лет все будут знать, что мальчик Саша Петров ходил смотреть на Ленина и ждал, когда он встанет. И не дождался. Но встретил другого. Который фотографировался.

Мысли Саши: «Интересно, а про меня напишут в учебнике? «Саша Петров — первый ребёнок, который честно ждал пять минут и засёк время на «Электронике». Наверное, не напишут. В учебниках пишут про других. Про тех, кто что-то изобрёл или открыл. А я просто ждал. Но папа говорит, что ждать — это тоже важно. Потому что пока ты ждёшь, ты думаешь. А когда думаешь — растёшь. Значит, я сегодня вырос. На пять минут. Как Ленин, который встаёт через пять минут. Только я не встаю, я расту».

Вышли из метро и пересели на троллейбус. Троллейбус был старый, скрипучий, с такими же, как в автобусе, дерматиновыми сиденьями и круглыми плафонами на потолке. Водитель — дяденька в кепке — крутил баранку и что-то насвистывал. В троллейбусе пахло резиной, электричеством и чьим-то одеколоном.

Они сели у окна. За стеклом проплывали дома — серые панельные девятиэтажки, школа, детский сад с облупившейся штукатуркой, гаражный кооператив. Саша знал здесь каждый двор, каждую лужу, каждую скамейку. Это был его мир. Маленький, но понятный.

— Пап, а Ленин в нашем районе бывал?

— Вряд ли. Он больше по центру специализировался. У него маршрут был: Кремль — завод — вокзал — броневик. До спальных районов руки не дошли. Но это и к лучшему.

— Почему?

— Потому что если бы он сюда приехал, он бы увидел, как мы живём, и сказал: «Товарищи! Это не то, что я имел в виду! Давайте переделывать!» И началась бы опять революция. А мы только-только ремонт в коридоре сделали. Жалко.

Саша представил Ленина в их коридоре. Стоит, смотрит на щели в линолеуме, на обои, которые отошли по швам, на велосипед без одного колеса. И говорит: «Товарищи! Это тектонические разломы! Надо срочно менять геологическую обстановку!» И все бегут менять. А мама вздыхает и говорит: «Валер, ну вот, опять».

Смешно.

Саша заметил, что папа тоже смотрит в окно. Он сидел рядом, чуть отвернувшись, и Саша видел его лицо в профиль. Папа молчал. На лбу появилась небольшая складка, и руки лежали спокойно, без привычных движений. Он смотрел куда-то вдаль, будто видел там что-то такое, чего Саша не видел.

Саша раньше не замечал, что папа иногда так смотрит.

О чём он думает? Наверное, о работе. Может, о маме. Или о Саше. А может, просто о чём-нибудь своём.

Ленин тоже много думал. О заводах, о людях, о том, как всё должно быть. А папа, наверное, думал о своём.

Саша немного помолчал.

— Пап, а ты всё знаешь?

Папа повернулся к нему.

— С чего ты взял?

— Ну… ты всё объясняешь.

Папа улыбнулся.

— Это я делаю вид.

Саша задумался.

— А если правда не знаешь?

Папа снова посмотрел в окно.

— Тогда думаю.

— И что?

— И что-нибудь придумаю.

— А если не получится?

Папа пожал плечами.

— Тогда ещё подумаю.

Саша посмотрел на папу. Сейчас он почему-то совсем не шутил. Папе тоже иногда надо было о чём-то подумать.

Троллейбус дёрнулся и остановился. Их остановка. Вышли, пошли через дворы. Ветер здесь был тише — дома загораживали. Пахло мокрым асфальтом и кошачьей мятой из-под скамейки. У подъезда спал рыжий кот — местный старожил, которого все подкармливали. Саша погладил его, кот лениво приоткрыл глаз и снова задремал.

— Пап, а у Ленина был кот?

— Был. Но не рыжий. Чёрный. И звали его... не помню. Но точно был. Все великие люди любят кошек. Кошки успокаивают. А вождям нужно успокаиваться. Иначе они начинают слишком много думать, а это вредно для окружающих.

Поднялись на третий этаж. Лифт не работал — как обычно. «Профилактика, — говорил папа. — Чтобы жильцы не забывали, что у них есть ноги». Саша считал ступеньки. Раз, два, три... На площадке между вторым и третьим этажом стоял старый велосипед без переднего колеса. Он стоял здесь уже год. Папа говорил, что это скульптура «Ожидание запчастей». Мама говорила, что это хлам и пора выкинуть. Велосипед стоял.

Дверь в квартиру была обита коричневым дерматином с ромбиками. Отец достал ключи — связку с брелоком в виде шестерёнки (подарок с завода) — и открыл замок.

— Люд! Мы дома! Встречай героев, покоривших Мавзолей!

Глава 7. Ужин

В квартире пахло пельменями. Настоящими, домашними, которые лепили вчера вечером всей семьёй. И Саша тоже лепил — у него получались кривоватые, с хвостиками, но папа говорил, что это «авторский стиль» и «так даже вкуснее».

Мама вышла в коридор, вытирая руки полотенцем.

— Ну как? Не замёрзли? Я тут волнуюсь, а они гуляют.

— Людмила, это была не прогулка. Это была историко-культурная экспедиция. Сашка теперь знает о Ленине больше, чем некоторые академики.

— Да ну? — мама недоверчиво посмотрела на Сашу. — И что же ты узнал, Саш?

Саша начал разуваться, аккуратно ставя ботинки на коврик.

— Что у Ленина галстук антигравитационный. С гироскопами. Чтобы он не улетел. И что он встаёт через пять минут. Но я не дождался, потому что смотрел на часы. А он вышел через другую дверь и пошёл гулять к фонтану. Там мы с ним сфотографировались.

Мама перевела взгляд на отца. В её глазах читалось: «Валер, ты опять?»

— Люд, не смотри на меня так. Всё чистая правда. Саша, скажи маме, чему равен суммарный вектор сил в системе «вождь — галстук — гравитация».

— Нулю, — уверенно сказал Саша. — Потому что галстук держит.

— Вот! — отец поднял палец. — А ты говорила — рано ему физику. Он уже квантовую механику на примере ленинского галстука освоил.

Мама вздохнула, махнула рукой и пошла на кухню — накладывать пельмени.

— Мойте руки, физики-ядерщики. И за стол.

Мыли руки по очереди. В ванной пахло мылом «Земляничное» и зубным порошком. Саша тщательно тёр ладони, как учили в садике — «каждый пальчик, каждую складочку». Потом смотрел на себя в зеркало. Из зеркала смотрел мальчик с красными от ветра щеками и взъерошенными волосами. Глаза блестели. Мальчик в зеркале был доволен.

За столом было уютно. Пельмени в тарелках дымились, сметана в розетке ждала своей очереди, в чашках — чай с лимоном. Отец рассказывал маме про очередь, про иностранцев с «Полароидами», про часового, который «моргает раз в час по расписанию». Мама смеялась, но потом спохватывалась и говорила: «Валер, ну нельзя же так про серьёзные вещи». А отец отвечал: «Можно, Люд. Серьёзные вещи только так и можно — через улыбку. Иначе они становятся слишком тяжёлыми и придавливают».

Саша ел пельмени и слушал. Ему нравилось, как папа рассказывает. У папы был особый дар — даже скучные вещи в его пересказе становились интересными. Вот, например, очередь. Что такого интересного в очереди? Стоят люди, ждут, мёрзнут. А у папы получалось, что это «коллективная медитация» и «клуб избранных». И сразу очередь казалась не скучной, а важной. Как будто они не просто стояли, а выполняли какую-то миссию.

— Пап, а завтра мы куда пойдём?

Отец переглянулся с мамой.

— Завтра, Саша, у нас воскресенье. День отдыха трудящихся. Будем отдыхать.

— Как Ленин?

— Именно. Только без Мавзолея. И без очереди. И без галстука. В пижаме и с книжкой. Идёт?

— Идёт.

После ужина Саша помогал маме убирать со стола. Относил тарелки в мойку, вытирал крошки. Потом папа включил телевизор — показывали «В мире животных». Про пингвинов. Пингвины смешно ходили, переваливаясь, и ныряли в ледяную воду. Саша смотрел и думал: пингвинам не нужен галстук. Они и так не улетают. У них крылья маленькие. А у Ленина, наверное, были большие. Символические. Поэтому и нужен галстук. Чтобы удерживать.

— Пап, а у пингвинов есть вождь?

Отец оторвался от газеты.

— У пингвинов, Саша, анархия. Они живут колониями и всё решают сообща. У них нет вождя. Но есть главный пингвин — самый толстый и громкий. Он кричит громче всех, и все его слушаются. Но это не вождь. Это, скорее, заводила.

— А у нас кто?

— У нас? У нас, Саша, сложная система. У нас есть президент, есть правительство, есть начальник цеха, есть председатель домкома, есть мама. И все — главные. Но по-разному.

— А Ленин?

— Ленин — он над системой. Он — символ. А символы не управляют. Символы... м-м-м... освещают путь. Как маяк. Маяк не управляет кораблём, но без него корабль может налететь на скалы. Понимаешь?

Саша кивнул. Маяк — это понятно. Маяк светит, и корабли видят, куда плыть. Ленин — маяк. Только он не светит, а лежит. И все смотрят на него и понимают, куда плыть. Или не понимают. Но смотрят.

Мысли Саши: «Если Ленин — маяк, то почему он лежит? Маяки стоят. Высокие такие башни. А Ленин лежит в пирамиде. Может, это специальный маяк — горизонтальный. Чтобы светить не вдаль, а вглубь. В историю. Или в душу. Папа говорит, что в душу смотреть важнее, чем вдаль. Потому что вдаль все могут, а в душу — только смелые. Ленин был смелый. Поэтому лежит и смотрит всем в душу. Через закрытые глаза. Так даже страшнее».

Глава 8. Кровать

Время уже было не детское, но Саша не хотел спать. Он лежал в своей кровати с панцирной сеткой, которая прогибалась и скрипела, если на ней прыгать. Прыгать не разрешали. Саша лежал смирно и смотрел в потолок.

На потолке были трещины. Папа называл их «картой боевых действий» и каждый раз придумывал новую историю. Вот эта трещина — река Волга. Вот эта — Уральские горы. А это пятно от протечки (соседи сверху залили прошлой весной) — Каспийское море. Саша вглядывался в «карту» и думал о Ленине.

Ленин лежит в Мавзолее. Саша лежит в кровати. Оба лежат. Но Ленин — вождь, а Саша — просто Саша. В чём разница? В галстуке? В том, что к Ленину очередь, а к Саше — нет? В том, что Ленин спит и видит трактора, а Саша спит и видит мультики?

Мысли Саши: «Если я надену галстук в горошек, я стану вождём? Нет, наверное. Галстук — это не главное. Главное — что-то другое. Что-то внутри. Папа говорит — идеи. У Ленина были идеи. У меня тоже есть идеи. Например, идея построить из конструктора космический корабль. Или идея не есть манную кашу. Это идеи? Наверное, не такие. У Ленина идеи были про всех. Про заводы, про фабрики, про то, чтобы все дружили. А у меня — про себя. Может, когда вырасту, у меня тоже будут идеи про всех. И тогда я стану вождём. Но вряд ли. Вождей много не бывает. Папа говорит — один на страну. Остальные — так, заводилы. Как пингвины. Я, наверное, буду заводилой. Буду кричать громче всех, и все будут слушаться. Или не будут. Как повезёт».

В комнату заглянул отец.

— Не спишь, геолог?

— Не сплю. Думаю.

— О чём?

— О Ленине. Почему он лежит, а все стоят?

Отец присел на край кровати. Сетка скрипнула.

— Хороший вопрос. Знаешь, есть такая штука — уважение. Когда ты уважаешь человека, ты можешь стоять, даже если он сидит или лежит. Не потому что боишься. А потому что ценишь. Ленин много сделал. Много думал. Много работал. Он устал и лёг. А мы стоим — в знак уважения к его усталости. Понимаешь?

— Понимаю. Как когда мама устала, и мы не шумим?

— Именно. Только мама устаёт от стирки и готовки. А Ленин устал от... от истории. От того, что всё время нужно было придумывать, как жить дальше. Это тяжело. Попробуй придумать, как жить дальше, хотя бы на день вперёд. Получится?

Саша задумался. Придумать, как жить дальше. Завтра — воскресенье. Они будут отдыхать. Папа будет читать газету, мама — вязать, Саша — играть в конструктор. Это легко. А придумать для всех? Для целой страны? Чтобы заводы работали, чтобы трактора ездили, чтобы все дружили? Это сложно.

— Не получится, — честно сказал Саша.

— Вот видишь. А у него получилось. Не сразу, не идеально, но получилось. Поэтому он лежит, а мы стоим. Или сидим. — Отец похлопал по кровати. — А теперь спать. Завтра будем отдыхать. Как Ленин. Только без очереди.

Он встал, поправил Саше одеяло и уже у двери обернулся.

— Саш. А про галстук — это я серьёзно. Ну, почти. Спокойной ночи, геолог.

— Спокойной ночи, пап.

Дверь закрылась. В щёлку пробивался свет из коридора — тонкая жёлтая полоска на полу. Саша смотрел на неё и думал.

Галстук. Антигравитационный. Гироскопы. Узел нерушимой дружбы. Ленин лежит и не улетает. Потому что галстук держит. А если галстук снять? Он взлетит? Или просто встанет и пойдёт?

Мысли Саши: «Наверное, встанет. Папа сказал — через пять минут. Значит, встанет. Может, не сегодня. Может, завтра. Или через год. Или когда я вырасту. Но встанет обязательно. Потому что папа так сказал. А папа никогда не обманывает. Он шутит. Но в каждой шутке есть правда. Просто она спрятана. Как Ленин в Мавзолее. Лежит, но на самом деле — стоит. В мыслях. В наших мыслях. Пока мы о нём думаем — он встаёт. Через каждые пять минут».

Саша закрыл глаза. Часы «Слава» на тумбочке тихо тикали — отсчитывали секунды.

11:07 — где-то в другом измерении, где время идёт по-другому. Там Ленин уже встал. Поправил галстук. Вышел на свежий воздух. И пошёл гулять по Красной площади. А здесь, в Сашиной комнате, было тихо. Только тиканье часов и мамины шаги на кухне.

Саша уснул.

Ему снились гироскопы. Маленькие, блестящие, они вращались в горошинах на галстуке и удерживали мир от падения. И Ленин стоял рядом и улыбался. И говорил: «Молодец, Саша Петров. Держи конфету». И протягивал «Красную Шапочку». А потом добавлял: «И не забудь засечь время. Я встаю через пять минут».

Глава 9. Двадцать лет спустя

Москва, 2016 год. Конец марта.

Саша Петров — теперь уже Александр Валерьевич — стоял на Красной площади и держал за руку своего сына. Мальчика звали Петя. Ему было шесть. И он был очень похож на Сашу в детстве — такой же любопытный, такой же смешливый, с такими же «Электрониками» на запястье. Только теперь это были не советские часы, а смарт-часы с сенсорным экраном.

— Пап, а мы правда туда пойдём? К Ленину?

— Пойдём. Я тебе обещал.

— А ты там был? С дедушкой?

— Был. Давно. Ещё когда был как ты.

— И что? Он встал?

Александр улыбнулся. Та самая улыбка — отцовская. Уголком рта, с хитринкой в глазах.

— Встал. Только я его проглядел. Засмотрелся на часы.

— Как это?

— А вот так. Стоял, ждал, смотрел на дверь. А он, оказывается, вышел через другую. И пошёл гулять. Я его потом встретил у фонтана. Он фотографировался с туристами.

Петя недоверчиво посмотрел на отца.

— Ты шутишь?

— Нисколько. У меня даже фотография есть, в альбоме. Покажу вечером. Там я, дедушка Валера и Владимир Ильич собственной персоной. В кепке. С бородкой. Очень похож.

Очередь в Мавзолей была короче, чем в девяносто шестом. Меньше народу, меньше ажиотажа. Иностранцы всё так же щёлкали фотоаппаратами, но теперь не «Полароидами», а смартфонами. Пионеров не было — вместо них какие-то школьники с рюкзаками, которых привели на экскурсию. Всё было почти так же. И в то же время — по-другому.

Александр смотрел на Кремлёвскую стену, на брусчатку, на тёмный проём входа. Двадцать лет прошло. Целая жизнь. А кажется — вчера. Вот он стоит, маленький, в шапке-петушке, держит папу за руку и слушает про антигравитационный галстук.

Отца не стало пять лет назад. Инфаркт. Быстро, неожиданно, как это часто бывает с мужчинами, которые много работают и мало жалуются. Александр помнил тот день — звонок из больницы, мамин голос, сорванный и чужой, дорогу в морг, которую он проехал на автопилоте. И потом — долгие месяцы, когда он ловил себя на том, что хочет спросить у отца совета. Про работу, про жизнь, про Петю. Про то, как отвечать на сложные вопросы, которые задают дети. И каждый раз — тишина в ответ. Только память. Только те самые шутки, которые теперь всплывали в голове в самые неожиданные моменты.

— Пап, а ты чего?

Александр моргнул. Петя смотрел на него снизу-вверх — встревоженно, по-детски чутко.

— Ничего, Петь. Вспомнил дедушку. Он бы тебе сейчас рассказал про часового, который моргает раз в час.

— А правда моргает?

— Правда. По расписанию. Чтобы не запотевала амуниция.

— А дедушка смешной был?

— Очень. Все на заводе его любили. Он мог даже про самую скучную вещь так рассказать, что все смеялись. А потом думали. Он умел шутить так, что шутка оставалась в голове надолго. Как... как галстук.

— Какой галстук?

— Потом расскажу. Пошли, а то очередь пройдёт.

Внутри Мавзолея всё было по-прежнему. Тот же холод, тот же мрамор, тот же приглушённый свет. Только теперь Александр смотрел на всё другими глазами. Не снизу-вверх, а сверху-вниз. Не с вопросом, а с пониманием. Или с попыткой понять.

Ленин лежал в своём стеклянном ящике. Всё такой же — маленький, лысоватый, с бородкой. Галстук в горошек на месте. Гироскопы работают.

Петя притих. Он смотрел на вождя широко раскрытыми глазами — так же, как когда-то смотрел Саша. Смесь страха, любопытства и непонимания.

— Пап, — прошептал Петя, — а почему он лежит?

Александр наклонился к сыну. Совсем как отец когда-то.

— Потому что устал. Очень много работал. Думал про заводы, про фабрики, про то, чтобы все дружили. И устал. Лёг отдохнуть. А мы приходим — уважаем его усталость.

— А когда он встанет?

Александр выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы Петя начал сомневаться — шутка это или нет.

— Ленин встанет через пять минут.

Они вышли на улицу. Мартовское солнце слепило после полумрака. Александр присел перед Петей на корточки — как когда-то отец перед ним.

— Значит, так. Ты стоишь здесь. Смотришь на дверь. Ждёшь. Как только Ленин выйдет — кричи. А я пойду за мороженым.

— За пломбиром?

— За пломбиром. В вафельном стаканчике. Идёт?

— Идёт!

— Засекай время.

Петя нажал на свои смарт-часы. На экране побежали цифры: 5:00, 4:59, 4:58...

Александр пошёл к ларьку. Шёл и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Не больно. Скорее — тепло. Как будто отец стоял рядом и улыбался своей улыбкой уголком рта. «Ну что, геолог? Убедился?»

Мороженое купил быстро. Два стаканчика. Пломбир настоящий, сливочный, с кристалликами льда по краям. Вернулся. Петя стоял на том же месте и хмуро смотрел на дверь.

— Не вышел.

— Не вышел? — Александр сделал удивлённое лицо. — Странно. А я точно слышал, как он вставал.

— Я смотрел на дверь! Всё время!

— А он, может, вышел тихо. На цыпочках. Чтобы не создавать ажиотаж. Пошли, тут недалеко. У фонтана. Один его знакомый часто бывает.

Они пошли к Манежке. Петя хмурился и ел мороженое — обида мешалась с любопытством. У фонтана и правда стоял человек. В кепке, с бородкой, в тёмном пальто. Рядом — табличка: «Фото с Лениным. 300 рублей».

— Пап! Это он?!

— Похож, правда? Пойдём, познакомимся.

Двойник был уже другой — не тот, что двадцать лет назад. Время не щадит даже материализацию исторической памяти. Но кепка та же, бородка та же, и прищур узнаваемый.

— Желаете сфотографироваться с вождём? Для детей скидка.

Александр улыбнулся.

— Владимир Ильич, разрешите обратиться. Вот, сына привёл. Он сомневается, что вы встаёте.

Двойник приосанился, поправил кепку.

— Молодой человек! Я встаю. Честное слово. Каждые пять минут. По расписанию. Просто вы, товарищ, смотрели на часы, а не на дверь. А вожди, знаете ли, выходят незаметно.

Петя открыл рот. Потом посмотрел на отца. Александр кивнул.

— Он прав. Я тоже когда-то смотрел на часы. И проглядел.

Фотография получилась отличная. Петя стоял рядом с двойником, который вытянул руку вперёд и говорил: «Вся власть... фотографам!» Александр снимал на телефон и думал о том, что вечером покажет Пете старый снимок. Там, где маленький Саша, папа Валера и другой Ленин. И они будут сидеть на диване, и Петя будет смеяться, и Александр будет рассказывать про гироскопы, про узел нерушимой дружбы, про то, что Ленин встаёт через пять минут. И где-то там, за кадром, будет стоять отец и улыбаться.

Глава 10

Вечером того же дня. Квартира — та самая, с линолеумом в шашечку и трещинами на потолке. Александр сделал ремонт, но кое-что оставил как было. «Тектонические разломы» на потолке в бывшей Сашиной комнате он не тронул. Зашпаклевал, покрасил, но контуры оставил. Как память.

Петя лежал уже в другой, современной кровати — без сетки, с хорошим ортопедическим матрасом. Он лежал и смотрел в потолок.

— Пап. А почему дедушка так шутил? Он что, несерьёзный был?

Александр сидел рядом — на том самом месте, где когда-то сидел его отец.

— Он был очень серьёзный, Петь. Просто он знал одну важную вещь.

— Какую?

— Что настоящее — это не когда Ленин встаёт. Настоящее — это когда ты ждёшь и веришь, что это возможно. И пока ты ждёшь, папа успевает купить мороженое. А это гораздо важнее любых исторических потрясений.

Петя помолчал. Потом спросил:

— А дедушка сейчас где?

Александр посмотрел на потолок. На «карту боевых действий». На реку Волгу, Уральские горы и Каспийское море.

— Дедушка... Он встал. Через свои пять минут. И теперь гуляет. Где-то там. — Он кивнул на потолок. — Может быть, у фонтана. Может быть, в цеху. Может быть, просто сидит на кухне и пьёт чай. Но он встал. Это точно.

Петя закрыл глаза. Александр посидел ещё немного, слушая, как дыхание сына становится ровным и глубоким. Потом встал, поправил одеяло и вышел.

В коридоре он остановился у старой тумбочки. Открыл ящик. Там лежали часы «Электроника 5». Чёрные, блестящие, с подсветкой. Александр взял их в руки. Нажал кнопку.

Экран загорелся. 23:07.

Он улыбнулся.

— Привет, пап.

И пошёл на кухню. Пить чай. С лимоном.