Лекарство от одиночества

Лекарство от одиночества

– Расул Хамитович, вы в очередной раз пропускаете завтрак, – скрипучий женский голос воспитательницы сверлил Расулу черепную коробку через динамики сотового. – Сегодня у нас ячневая каша, в ней витамин «В», а он, чтобы вы понимали, крайне редок и поддерживает работоспособность нервной системы, но ваша дочь пропускает этот важный приём пищи, – под конец она красноречиво прицокнула. – Снова.

Беглый взгляд на окна: темно – не видно ни зги. Беглый взгляд на часы: без пятнадцати восемь очередного четверга. Радует, что именно четверга; совсем немного до очередных выходных. Рука упала на лицо с тихим обреченным шлепком и растёрла щеки – безуспешно. Желание гаркнуть на воспитательницу, сбросить и зарыться в своды тёплого одеяла в нем культивировалось с бешеной скоростью, но ребёнку нужно в сад – есть эту чёртову кашу, которую Расул, справедливо отметить, не приготовит, и самому отправляться на работу… Работа. О ней хотелось думать в последнюю очередь.

– Мы собираемся, – бросил он: и реплику, и трубку.

В его спутанных волосах застряли шершавые гудки разъединения.

Босыми пятками по морозному полу из своей спальни в детскую – резво, как утренняя пробежка. Зарядка же – перебирая под нос ругательства, переступать через безжалостно оторванные кудрявые головы и крыши кукольных домиков. Расул перепрыгивал через ужасы развлекательного маркетинга, как если бы добирался через минное поле, и настраивался на мозговую активность.

Чудом добравшись до кровати, он с заметным облегчением выдохнул: ребёнок на месте, живой и невредимый. За ночь его не украли ни инопланетяне, ни, что ещё страшнее, родные земляне.

Каждый раз замирая нежным взглядом на дочери, Расул не мог удержаться от сентиментального протяжного «уву» и неудержимого удивления: как у него могла появиться такая заварная пироженка.

Но всё это до пробуждения.

– Амира, вставай, жаным сол, – склонился он над постелью в попытке дочь растормошить. – Вставай, говорю. Папе надо на работу, выслушивать нытьё дяди Жанибека.

Протяжный высокий голос, сходящий от бессилия на шёпот, спросил:

– Зачем тебе это?

Действительно, зачем?

– Чтобы у нас были деньги, – ответил он, подумав, – мы могли покупать йогурт с ежевикой и игрушки для распотрошения.

– Можно я сон досмотрю? Там такое, ты не повери… – недосказанная фраза утонула в лиловой подушке.

За замкнутыми веками происходило неистовое: путешествия по неизведанным землям и необычайные открытия – то, во что папа ни за что не поверит. В мире грез играла громкая музыка, пока их простенькая двухкомнатная квартира неспешно отряхивалась от тишины.

Когда тебе исполняется семнадцать, ты списываешь своё одиночество и абсолютное непонимание жизни на норму современного общества; главное, говорить всем, что тебе семнадцать, ты сумасшедший и серьёзность тебе не к лицу. Когда тебе двадцать пять, ты все ещё ничего не понимаешь, но упорно борешься. И только когда тебе исполняется тридцать с хвостиком, ты с этим окончательно миришься и покупаешь себе наконец игрушку. Снасти для рыбалки или кухонный комбайн.

В туалете Амира умудрилась уснуть прямиком на горшке, подпирая неустанно падающую голову руками. Затем долго чистила зубы, пытаясь соответствовать рекламе «Oral-B». Расул тоже орал бы. Однако собрались они за рекордное время – семнадцать минут: незамысловатый гардероб, наскоро причесанные и собранные волосы, наспех съеденные сэндвичи.

В среднем любой ребёнок может передумать и вернуться, чтобы поменять шарф или футболку, но у них это превращается в поменять: шарф, футболку, носки, обои в гостиной и, стоя в дверях, снова задуматься над выбором шарфа.

– Шарф с Хэллоу Китти пойдёт, – крикнул Расул, зажимая кнопку лифта, чтобы тот не уехал. – Он теплее, чем тот, что с Кирби.

Долго борясь с ключами и сокращавшимся в бешеной прогрессии временем, они выехали в сад с избитым, как Расул всегда считал, названием «Ромашка».

«Солнышко», «Цветик», «Ласточка» были уже, надо полагать, заняты.

В саду дети, мило держась за руки и не менее мило прописывая друг другу подзатыльники, плелись с завтрака. Одна группа, вереницей, следовала от западной стены до столовой, другая, гусеницей, из. Настоящая миграция специфичных многоножек.

– Что-то ячневая каша не сработала, – подметил Расул, наблюдая за открывшейся взору картиной: мальчик лет пяти тянул за шкирку мальчонку уже чуть старше, тот лежал, как обезвоженный палтус, и орал: «Шакальте меня, шакальте!». – Мы не многое потеряли.

В группе же под ещё более безнадежным наименованием «Черепашка» стояла почти мертвая тишина. Было тихо, Амира с подозрением стянула с себя куртку.

– Ах, вот вы где! – неожиданно раздалось за спиной. Такие вещи обычно зовут скримерами. Расул развернулся, особенно нехотя, и болезненно натянул улыбку. – Наконец-то, наконец-то, вы герой, Расул Хамитович. – Воспитательница – женщина лет пятидесяти; один взгляд на нее напоминал скрученную ветку – хлопала в сухие ладоши, наигранно улыбаясь. – И как только вам не возвели монумент?

– Что вы, – вернул ей её же наигранность Расул, – они на ваш деньги собирают.

– О вас спрашивала Наргиз Файзулаевна, – воспитательница помогла Амире убрать вещи в шкаф и направила девочку в группу. Та бросила отцу скомканное «Пока» и скрылась за дверьми. – Она ещё здесь. Говорила с директором насчёт Зимней сказки.

Наргиз Файзулаевна – гроза родительского комитета. Сдирает с Расула последние деньги на шторы, а те, мать их, не меняются со времён блокады. Верная своему делу (Расул бы сказал: включенная) деспотша. Он кивнул, замечая сына Наргиз – шестилетнего Шерхана, пишущего задумчивые овалы вокруг метровой башни из кубиков, и направился к выходу.

Нарисованные на стенах динозаврики и белки с любопытством следили за пересекающим коридор за коридором Расулом. Только он вдруг опешил у одного из окон, заметив знакомый силуэт на парковке в непосредственной близости к своему подержанному автомобилю.

За последние полгода они пересекались с Наргиз несколько раз в неделю, что в теории могло сделать из них отличных знакомых, но ничего схожего не случилось и двое ограничились общими знаниями: Наргиз знала, что Расул – отец-одиночка, небогат и не особо умён, раз до сих пор работает там, где работает; Расул знал лишь то, что Наргиз – налоговик, контролирующая тем самым уровень суицидальных случаев среди работающего населения среднего возраста. Таких, как, например, сам Расул.

Расул пересёк двор и вышел на парковку, бесшумно остановившись около Наргиз. Та, завидев мужчину, улыбнулась. И откуда у людей столько энергии ни свет ни заря?

– Доброе утро, – сдержанно поприветствовав её, Расул снял сигнализацию со своей Субару, – Мне передали, что вы искали меня. Чем могу помочь?

– Доброе, вас не было на осеннем балу, – Наргиз запустила руку во внешний карман плотного пальто, и на свет явился ярко-желтый конверт, – ваши фото.

– Спасибо. – Конверт переполз из одной ладони в другую, тихо шурша в рассветном тумане, а его новый хозяин скрылся в салоне своего японца.

Автомобиль долгое время, барахля, сопротивлялся. Расул, очевидно, ездил не на видавшей виды Субару, а на старенькой газонокосилке. Недолго ту уговаривая, он выехал с парковки, наблюдая в зеркале заднего вида за стоящей возле своего иссиня-черного джипа Наргиз.

У магазина товаров для животных светофор покраснел. В такие моменты одиночество ощущалось особенно сильно. Расул сидел один в своей газонокосилке, один передвигался по городу, прожигая часы в бесконечной заполненности трафика, один ходил по магазинам. Один… звучит, мягко говоря, негусто. С Амирой он – «1+1», но она не была афроамериканкой, а он – инвалидом. Да и хотелось верить, что дочь проживет жизнь куда более счастливую, чем он сам.

Загорелся зелёный – у светофора появилось настроение; автомобиль перед Расулом тронулся, намекая на движение, и колёса покатили его в сторону офиса.

В конторе Жанибек уже, вот как пить дать, изводится. Привычка такая у человека – изводиться.

И по приезде в контору он увидел, что Жанибек, действительно, изводился. Расул без устали говорил, что вредно, но его превосходно игнорировали. В руках начальника кружка с соответствующей похвалой: «Лучшему боссу». Расул нисколько не удивится, если узнает, что тот подарил ее себе сам. Иначе подлизывать ему здесь некому; явно то была не девушка-студентка за столом у окна и уж точно не он сам. Единственное, что в Жанибеке запоминалось явственно – в юношестве он мечтал стать профессиональным игроком в теннис. На столе особое место занимал кубок «Соревнование юниоров, Пхукет 2002».

У Расула профессия гордая – дизайн интерьера, что не соответствовало строчкам в дипломе и ожиданиям родителей. Монитор горел, выводя красным, синим и зелёным планировку пятикомнатной квартиры и соответствующий ему нео-модерн. Жанибек присел на край стола и тоже сгонял сон со смыкающихся глаз. Они, работники его компании, может, и пахари по природе, но точно не дисциплинированные.

– Я умираю, – заключил начальник, задирая голову к потолку, на что Расул ответил:

– На кого вы нас бросаете, отец родной?

– Не такой я ожидаю реакции, когда говорю, что скоро отброшу коньки, Расульчик, – водил он кружкой в воздухе. – Я жду сострадания и совета, которым никогда не воспользуюсь.

– Вот и я о том же.

Жанибек посмотрел на Расула и ушёл к себе – тоже возводить стены и потолки многокомнатных квартир. Наверное, Расул бы тоже на его месте желал себя придушить.

Компьютер – вещь коварная, только и успевай, что поднимать голову и поражаться потраченному времени. Весь маршрут Расула состоял из «Кресло – туалет – буфет – кресло». Это ещё за исключением того, что от буфета одно название: старая кофемашина и три кружки, одна из которых с начальником и две с пионами (у Расула с надломанной ручкой), а ещё вазочка с конфетами трехлетней давности. Так они и сидят втроём, клацая по клавиатурам.

Заказ выполняться не желал, строптивый попался и с характером, а ругать не за что. Несколько легких пощёчин самому себе не помогали тоже. Срок сдачи горел, как деревянные фигуры на фестивале Бёрнин мэн, стрелка часов неумолимо бежала и бежала куда-то, как ошпаренная, а то и дело пищащий принтер так и напоминал: «Ты опаздываешь в сад за дочерью».

«Да завались ты», – хотелось рявкнуть в ответ, да Расул бы и рявкнул, не будь рядом студентки. Впрочем, к выходкам коллег ей не привыкать. Чего стоит тематическая вечеринка в честь увольнения их (уже бывшего) сотрудника, которую Жанибек устроил сразу после того, как выкинул четвёртую кружку в мусорное ведро.

Чёрт-те что, он снова отвлёкся и мысли бежали в разные стороны, пока рука подбирала дивану ворс и оттенок, а те не хотели накладываться. Но почему она отвозит и привозит своего сына самостоятельно, как если бы у такого человека не могло быть тронутой домработницы-нянечки, которая бы грызлась с Воспитательницей до пролитой крови.

Расул бы на такое посмотрел.

И почему она дожидалась Расула, чтобы передать фотографии, когда могла оставить их в группе? Он нагло соврёт, если скажет, что Наргиз ему не симпатизирует ни внешне, ни собранными за жизнь социальными навыками, которые же сам Расул наглухо замотал скотчем. Идиотская замша, кто ее вообще придумал?

– Расул, с вами все в порядке? – спросила студентка, врываясь в вихрь его мыслей.

– Да, а что?

– Не хотела отвлекать от неистовых ударов по кнопке мыши, – произнесла она безмятежно, падая взглядом под Расулов стол. – У вас там кабель дымиться начал.

– Йобан… – не сдержался он и, выдернув зеленый кабель из процессора, ударил себя по губам. – Дурацкий рот. Дурацкий. Спасибо, Зере.

Расул прислонился разгоряченным лбом к прохладной поверхности стола. Казалось, та даже тихо зашипела, как зашипела бы нагретая плита, положи на нее кусочек масла. Он нередко сравнивал себя со своими родителями, но отчего-то провести аналогию не выходило. Его родители воспитывали троих детей как минимум вдвоём, были одновременно и нежны, и строги, а он уже почти шесть лет действовал интуитивно, как если бы его просили вести велосипед с завязанными глазами. Где-нибудь в непосредственной близости к стометровой пропасти с пылающими колёсами.

Да, он любит утрировать.

По столу вдруг побежала легкая дрожь, стимулируя лоб Расула если не в попытке успокоить, то вернуть мозги на место – точно.

– Дурацкий сад, – почти вскрикнул он, принимая сопровождаемый его очередным наглым опозданием вызов от воспитательницы. Клавиатура подверглась избиению – пора было ставить проект на рендер, но с учётом всех недостатков его следующим подарком на рождество будет разве что кружка: «Худшему работнику года».

– Я вам расскажу историю об одной своей знакомой, – начала воспитательница спокойно, но в голосе определенно слышались нотки ярости, и с каждой произнесённой буквой они становились отчётливее. – Она бесконечно опаздывала. Вот приходим мы все к восьми, а она в восемь тридцать…

Жанибек оторвался от своего монитора, видимо, услышав зарождающийся в трубке Расула монолог, и произнёс:

– Давай, иди, я за тебя закончу.

Одарив начальника благодарственными поклонами и сжимая трескающийся под гнётом старческого голоса телефон меж плечом и ухом, он выбежал из офиса.

– Ничего, решили, значит, что можно сдвинуть ей график на полчаса, – продолжала женщина, пока Расул несся по коридору конторы, – как никак двое детей, мужа кормить, ещё самой надо накраситься и собраться, – он влетел в автомобиль, как шарик для пинг-понга в пивоной стакан на вечеринке (тоже бьется о края и почти что мажется носом об дверцу). – Так мы приходили все к восьми, а она вот в девять. Как думаете, что с ней случилось?

– Ума не приложу, – ответил Расул, выруливая с территории многоэтажного бизнес-центра.

– Ее уволили! – разорвалась трубка.

– За что?! – он очень надеялся, что в голосе читались истинные удивление и искренность. – Я уже здесь, совсем рядом.

***

Он буквально вбежал в группу и остановился, словно замороженный взглядом уже давно собравшейся (в пальто и несоразмерном красном кандибобре на голове) воспитательницы.

– Расул Хамитович, вот зачем вы заставляете меня надрываться? Неужели вам самому не надоело? – говорила она со своей шалью. – Вам повезло, что вы сегодня не единственный.

– Кто посмел посягнуть на мой трон? – спросил он, подгоняя дочь. Заинтересованный в том, чтобы ретироваться как можно быстрее, Расул шутил на автопилоте.

– Наргиз Файзулаевна ещё не приехала, – выдохнула она, отрывая Расула от завязывания шарфа с Хэллоу Китти. Он наконец поднял голову и удосужился заглянуть в группу: Шерхан сидел на полу, опираясь спиной на пластмассовые стенки средневекового замка.

– А папа почему не забирает?

– Нет у него папы… – она говорила шепотом, слышно было лишь Расулу; его правому уху, если быть точнее.

– Тогда, может, вторая мамочка?

– Очень смешно, мне смешно, вы видите? – она указала на своё лицо, не источающее ни грамма эмоций. Разговор оборвал звонок телефона воспитательницы, она ответила. – Да, Наргиз Файзуллаевна, мы тут с Шерханом, Амирой и Расулом Хамитовичем. Что? Передать ему трубку?

Расул принял сотовый, из которого донесся голос Наргиз.

– Расул Хамитович? Понимаю, что выгляжу сейчас не в лучшем свете и мне неудобно вас просить, но я стараюсь, как могу, отлучиться от важного мероприятия, – Наргиз говорила сдержанно, но было слышно – та скрывала нервозность. – Вам не трудно было бы… – она принялась подыскивать слова, – если бы…

Он резко застегнул куртку Амиры, та держала голову как можно выше, чтобы собачка на молнии не укусила её за шею.

– Забрать Шерхана к себе до вашего приезда? – подсказал Расул, замечая, как заблестели в свете софитов глаза мальчика.

– Если не обременит.

– Любой каприз за ваши деньги, Файзуллаевна, – он попрощался, пообещал выслать адрес и убрал мобильник в карман. – Шерхан, собирайся, составишь нам компанию до приезда мамы, хорошо?

– Да, да! – вдруг воскликнула Амира, забегая в группу за Шерханом, и принялась дрыгаться в неопознанном танце. – Танец живота, танец живота!

– Заберете Шерхана? Отлично. Значит, вторая мамочка сегодня вы.

***

Пакеты с продуктами обессилено приземлились на кафельный пол, Расул прислонился на дверной проем и поприветствовал антураж родной кухни:

– Мой дорогой срач, как же я тебя люблю, – обращаясь к беспорядку, говорил он сам с собой, – ты единственное постоянство в моей жизни.

Повозившись с пакетами, холодильником и кухонной утварью, он приготовил вполне утвердительную заявку на лагман, которую, как ни странно, оценили и дети.

– Мама не умеет готовить, – разоткровенничался Шерхан, поглощая лапшу. – Нам готовит бабушка, иногда приходит сама, а иногда передаёт. Бабушка вкусно готовит, но только не лагман. Он у неё, как говорит мама, пресный выходит. А что такое “Пресный”?

Еще через полчаса, обнаружив на дне ящика с игрушками восковые карандаши, дети решили играть в исконных жителей северной Америки, попутно втягивая Расула – «Будешь нашим Остроносым петухом». Почему именно петухом дети говорить не стали, но держали карандаши наготове, надеясь исписать лицо мужчины индейскими орнаментами. Амира смотрела на отца так, как смотрят на икону богоматери во время прошения.

– Папа, не будь кайфоломом, не будь кайфоломом, – девочка вцепилась в плечо Шерхана и затормошила его. Тот безупречно не понимал, что от него требуется. – Давай, Шерхан, вместе со мной, – агитировала она. – Не будь кайфо…

– Только никому не рассказывайте, – сдался Расул.

Как только по лицу побежали красные и синие полоски, зазвенел дверной звонок. «Явилась Наргиз Файзулаевна», – сказал бы рассказчик басом. Расул пулей ринулся к ванную и, игнорируя заползающие в глаза пузырьки мыла, смывал следы могиканского нашествия.

– Ма-ам, мама, можно мы ещё немного поиграем? – доносилось до Расула сквозь бешеное журчание воды. – Чуть-чуть, пожалуйста!

Как слышал и «Амира, где твой папа?». Он отключил подачу воды, напоминая себе, что стоит провести лекцию касательно взаимодействия с входной дверью, и вышел к гостье. С щиплющими глазами жить можно, но крайне неудобно, Расул даже засомневался: не было бы многим лучше выступить в амплуа Остроносого Петуха.

– Да, заходите, – произнес он, протирая лицо полотенцем, – поужинайте.

– Мне стоит предоставить причину? – спросила Наргиз, пройдя за Расулом на кухню.

– Если очень хотите. Давайте… – начал он, подумав, – предлагаю отбросить формальность и перейти на «ты».

– Согласна, – смахнув с лица пылинки усталости, откинулась на спинку стула гостья. – Я была на корпоративе. Одному из приглашённых пришло в голову вспомнить былые обиды касательно начальства и мероприятие превратилось в какофонию. Вплоть до вызова полиции.

– Такое ты, очевидно, еще нескоро забудешь, – подметил Расул, с теплотой вспоминая свой небольшой офис и три рабочих стола. – Но какое же хорошее мероприятия без скандала?

– Хорошо хоть выходные на носу. Даже если с ребёнком они превращаются в понедельник, – она пробежалась взглядом по столу, отмечая пустые тарелки. – Ты умеешь готовить?

– Приходится. – Плечи Расула подпрыгнули и опустились в подтверждении слов своего хозяина. Расул указал на порцию лапши в кастрюле. – Будешь?

– Не голодна, спасибо.

Он присел напротив. Казалось, он мог бы сейчас встать и сплясать, но продолжал сидеть и вдыхать аромат ужина вперемешку с необыкновенным умиротворением. Из детской доносились выкрики и даже крошечные экзекуции особо плохих кукол. Сдавалось Расулу, завтра ему придётся перебираться через развалины.

– Где мама Амиры? – неожиданно раздалось над столом.

Расул посмотрел на безымянный палец Наргиз, на золотое кольцо на нем. Она была, пожалуй, единственной, кто мог задать этот вопрос и не показаться при этом наглой или чрезмерно любознательной. Это как спросить «В каком городе ты родился?» или «Какая марка автомобиля тебе предпочтительней?».

– Ее не стало при родах. – Казалось бы уже отточенный со всех сторон камень болезненно повернулся в груди. – Он давно ни с кем об этом не говорил. Никто и не спрашивал.

Тяжесть этого камня оставалась неизменной, давя особенно сильно в салоне автомобиля.

– Соболезную, – почти прошептала Наргиз, в такую интонацию хотелось верить.

– Что насчёт, – Расул убрал отросшую челку со лба и аккуратно посмотрел на Наргиз, – папы Шерхана?

– Он ушел… в прямом смысле. Собрал чемоданы, заказал комфорт-такси и уехал к любовнице. В общем, развелись.

Расул снова ощутил себя подростком, которому дозволено свободно общаться с привлекательными девушками. В юношестве это приносило ему особое удовольствие. Тогда у него было превосходное чувство юмора и вагон энергии.

– Как думаешь, детей можно бить? – внезапно даже, кажется, для самой себя спросила Наргиз, как спросила бы то, что мучало её совесть годами.

– Сложно сказать… меня били. Тем более, – Расул сделал большой глоток из кружки, – на мою долю выпало быть старшим в большой семье. Родителям всегда сложно с первым, на нем пробуют все методы воспитания.

Наргиз опустошила чашку:

– Не говори.

– Ты тоже старшая?

– Это не так очевидно? – она коснулась щеки, и Расулу пришлось присмотреться к указанному месту, чтобы разглядеть небольшой шрам. – Это за то, что вышла на две клеточки дальше положенного. Мама вырывала листы и заставляла переписывать заново.

– А потом учительница ругалась, почему тетрадь стала в два раза тоньше, – закивал Расул. – Получаешь и от мамы, и от классной руководительницы. Двойное удовольствие.

– Я иногда могу дать по шее Шерхану, – она упала лицом в ладони – надо полагать, это и было причиной ее самоистязаний. – Он вчера разбросал вещи в комнате, встал – руки в бок и орал на меня: «Сама убирай!». Пришлось выбирать между уборкой и детской психикой.

За недолгое время обучения (посещения) Ромашки Расул понял лишь одну вещь: взрослый, который чрезмерно любезничает с ребёнком – кто угодно, но точно не его родитель.

– Мне еще сложнее, – он прислушался к горлопанному шуму из детской. – У меня девочка. Руку не поднимешь. Вообще, иногда поражаюсь, как у меня получается ее растить.

– Со стороны кажется неплохо. – Голова Наргиз склонилась к плечу.

– Наша воспитательница так не считает.

– Она старая дева с комплексом бога.

– Я ужасно сомневался, когда Аружан сообщила о беременности. Как сейчас помню, – он полнял голову к люстре. – Мы тогда всего полгода встречались. У нее были проблемы со здоровьем. – Наступила очередь Расула оголяться. – Врачи говорили о высоких рисках, но она настояла – это же живая душа. Я часто думаю, что было бы, отговори я ее тогда.

– В некоторых вещах, мы, женщины, не можем иначе.

– Я слышал, вам помогает бабушка.

– Именно, без неё я бы не справилась. – Рука Наргиз вела себя, как казалось Расулу, странно. Так, словно хотела прикоснуться. Впрочем, то были лишь догадки. – А тебе кто помогает?

– Родители или сестрёнка, но в редких случаях. Стараюсь не надоедать… и не тратить нервы.

– Знаешь, – Наргиз отодвинула чашку, – такое ощущение, что ты едешь на велосипеде с завязанными глазами, ведром воды на голове, а спину грызёт растущий не по дням, а по часам чупакабра.

Так далеко Расул не заходил.

– Зачем ты только взялась за родительский комитет? – спросил он то, что так давно хотел.

– Затем, что такой всегда была моя мать и она из кожи вон лезла, чтобы устроить нам детство высшего качества. Я бы очень хотела, чтобы мы с мужем могли этим заниматься совместно, ещё до того, как… всё случилось. Вышло так, как вышло. А ты? Почему именно дизайн интерьера?

– Ищу творческий подход к своей боли.

– Поэтому обои антрацитового оттенка?

– Стоит полагать, что да, – произнес он и впервые задумался: не выглядит ли его квартира мрачновато. Никогда ранее ведь не выглядела.

– Ты не пробовал снова с кем-нибудь сойтись? – спросила Наргиз чуть погодя.

– Я понимаю, что нужно. Но пока не получалось, да и боязно. В одиночестве легче.

– Тебе повезло, – она задумчиво улыбнулась, – ты понял, что такое настоящая любовь.

– Тем больнее было ее потерять.

– У тебя тут, – указательный палец Наргиз потянулся к его щеке, – что-то голубое, можно? – Расул, ничего не понимая, кивнул. Наргиз вытащила из сумочку упаковку влажных салфеток с изображением дельфинёнка на ней и стёрла последние голубые следы. Расул рассмеялся. Наргиз замерла. – Не поняла.

Расул вынул из кармана такую же упаковку и сквозь утихающий смех сказал:

– Шанс на миллион.

Через полчаса Шерхан попросился в туалет, который находится исключительно у него дома. Бороться с железными принципами никто не стал и, пожелав друг другу доброй ночи, семейства попрощались. Наступала ночь, и впервые за долгое время Расул уснул сразу же, без вихря непослушных мыслей.

***

Пробуждение сегодня, в эту на удивление безветренную пятницу, ощущалось иначе.

Расул вышел в коридор, обнаружив, что Амира уже проснулась. Он аккуратно толкнул дверь в детскую, вокруг которой тянулась тоненькая линия света, и вошёл в спальню. Было на удивление чисто: домики собраны, головы выстроены в ряд на трюмо, мягкие игрушки восседали на заправленной постели. Он гордо огляделся:

– К нам едет ревизор?

Амира рассматривала себе в зеркале, прикладывая поверх майки и криво натянутых белых колготок то красное платье с бантом на талии, то синее без. Ставить дочь в неловкое положение вопросом «Зачем прихорашиваешься?» он не хотел.

– А кто это? – спросила она у отцовского отражения.

– Тот, кто любит, чтобы было чисто и красиво, – детская кровать возмущено пискнула под его весом. В компании плюшевых игрушек он выглядел, надо полагать, забавно.

Она наклонила голову к левому плечу, на лицо спустились темные волосы.

– А зачем нам волосы?

– А ты как думаешь? – Расул читал, что это лучший способ развить в ребенке любознательность.

– Чтобы было красиво.

– В том числе, но волосы.

– А почему у мальчиков короткие, а у девочек длинные? – снова спросила она, словно предыдущий вопрос стал ей безынтересен.

Он только разинул рот с целью выдать объяснение, как сразу же осекся, не успев издать и звука. Ответа у него не было. Должно быть, Расул и сам ни разу над этим не задумывался, как никогда не задумываешься о том, почему мыло со вкусом апельсина на вкус не как апельсин. Когда что-то кажется очевидным, стоит задать вопрос: «А знаешь ли ты ответ на самом деле?».

– Может, оттого, что исконно мужской труд исключал неудобство с волосами, а девушки могли спокойно их отращивать. Точнее… просто не думать над тем, чтобы их срезать.

– Мда-а, – протянула дочь, как если бы отец произнес глупость. – Собери мне два хвостика, нет, лучше косички.

– Косички – это уже повышенный уровень. – На нее его слова нисколько не повлияли. – Хорошо, я постараюсь.

Амира бросила на спинку стула красное платье, вероятно, решив сегодня выгулять именно его, и подошла к отцу с расческой для волос и парой цветных резиночек. Обычно Расул легко и ловко справлялся с косичками, но в этот раз все никак не получалось. Пока он натыкался зубьями расчески на колтуны, ладони его слегка взмокли, а в голосе правила робость:

– Как думаешь, нам кто-то еще нужен?

– Как новая мама или сестренка с братиком? – предположила дочь.

– Почти.

– Каждому кто-то нужен, разве это не ты сам сказал? Когда мы думали покупать того Кумамона по скидке или нет, – она указала в сторону стеллажа с игрушками, на котором таких кумамонов была уже целая футбольная команда.

– Да, так и есть, – выдохнул он, заметив с каким облегчением теперь расчесывались волосы дочери, и словил ее взгляд в отражении напротив.

На секунду она улыбнулась, совсем как ее мама перед тем, как сказать Расулу: «Это просто замечательно!». Их отношения развивались стремительно, смешивая чувства и страхи. Но именно эта улыбка, лучом света, запомнилась ему навсегда.

***

Если честно, Расулу нравился детский сад с его лишенным фантазии названием «Ромашка». Ровные ряды цветных шкафчиков тянулись к окну, через которое робко напрашивалась пятница. Ее впускали приоткрытой форточкой за пятнадцать минут до первого занятия.

– Расул-мырза? – вдруг прервали его набежавший неожиданно дзен. Он обернулся, чтобы увидеть удивленно сжимавшую свою шаль воспитательницу.

– Шарипа-апай? – переспросил он, передразнивая, но не злобно, а так… тоже в стиле дзен.

– Вы сегодня рано.

– Тоже не ожидали?

Он словил себя на мысли, что действительно выискивал в зале Шерхана, чтобы… что конкретно он и не знал, но наличие того неизменно означало и наличие его матери; существование той в целом. Ботинки Шерхана уже стояли на полке. Но на парковке Митсубиши не возвышалась над иными автомобилям и, к сожалению, над Расуловым тоже.

Да, ему, наверное, всего навсего хотелось сказать «Доброе утро».

***

Сегодня работы в конторе было значительно меньше. Жанибек поставил перед уходом проект на рендер, и теперь тот выглядел достаточно привлекательно. На предпросмотре сказать точно никогда нельзя; это как судить о реальности по первым мультфильмам студии Пиксар. Начальника не было – надо полагать, отдыхал на крыше от беспощадно наступившего утра.

– Расул, – позвала его Зере.

– Снова кабель горит? – спросил он в шутку, но все же принюхался.

– Нет, вы выглядите усталым. Больше обычного, имею в виду, – девушка порылась в своей сумочке. – Может, кофе попьём? У меня тут печенье с собой есть.

«Ты-ж моя лапочка», – хотелось сказать совсем разнежено, но то было неуместно. По Зере было видно, что если она и преследует некую цель, то та не заключалась в желании Расулу угодить.

Разумеется, ему есть к кому возвращаться домой, у него есть Жанибек с нестабильным самолюбием и Зере, раз на то пошло. Она и о дымящемся кабеле напомнит, и кружку кофе подаст… Вошёл Жанибек:

– Без меня кофейничаете, – в глазах пробежала искра, когда те наткнулись на пачку принесенного Зере лакомства, – да ещё печеньечаете.

Так они около получаса пили кофе с шоколадным печеньем.

***

И в детский сад он успел относительно вовремя – борьба за трон проиграна.

– Я предлагаю продолжить разговор о детских травмах, – первое, что сказал он при встрече с Наргиз, когда дети переодевались и с особым нежеланием натягивали дутиковые куртки, загнав тем самым её в откровенный ступор. – Имею в виду, провести двухсемейный вечер.

Он даже посмотрел на дочь, отметив ее хитрую улыбку – подслушивает да ещё и заведомо радуется. Становилось зябко. Зима, в отличие от Расула, опаздывать не думала. Даже в сравнение с ее коллегами она оставалась до ужаса пунктуальной. Это весна – кокетливая дама, склонная колебаться в своём отношении к лету – вспыльчивому юноше. Осень двигается неспешно, обдумывая действия на множество ходов вперёд, а зима… Зима – это Шарипа-апай.

Расул выжидающе посмотрел на Наргиз. Ее черты лица, определенно, мягко ложились ему на душу.

– Мы не против, – сказала Наргиз, выходя из группы, отчего на лицо сама напросилась улыбка.

Желтый, любимый

Нагима ждала уже второй час, мучая несчастный двигатель автомобиля: включить-выключить, чтобы ненадолго согреться, затем снова впасть в оцепенение и не тратить остатки бензина в баке – там всего-то несчастных двадцать километров ходу, да и денег на эту уже нет. В пятидесяти метрах неоновым пятном издевательски горела эмблема заправки «Аурика», на которую она старалась не смотреть. Хотя, и смотреть-то на парковке перед караоке-клубом было откровенно не на что.

– Давайте дадим шанс новым эмоциям и группе Сандэй-пипл! – Лишь успело провозгласить радио перед тем, как снова вырубиться.

Стоял третий час мерзкий ноябрьской ночи, особенно мерзкой в сопровождении нового освежителя воздуха, купленного по вселенской ошибке. Теперь у Нагимы под зеркалом заднего вида висело биологическое оружие массового (не совсем массового… скорее, конкретно её) поражения под прикрытием хвойного леса.

Поражаемый объект дожидался свою маман (так она называла с детства), исполнявшую, по меньшей мере, сотую песню из сборника восьмидесятых на затянувшемся корпоративе. Очередное «Ещё пятнадцать минуточек, дорогая» как обычно растянулось в час.

Он появился у двери в клуб незаметно, наверное, в ту самую секунду, когда Нагима всё же отвлеклась на чертовый знак заправки. Он… Нагима решила, что Ему подойдёт имя Мирас, стоял, сложив продрогшие руки в карманы, и курил выпрошенную у друга (это Нагима тоже придумала, будучи не обделенной фантазией) сигарету марки… допустим, Мальборо голд. На нем была пухлая желтая парка и светлые джинсы, а ступни топтались на крошащемся льду в белых кроссовках с тремя узнаваемыми светоотражающими полосками.

Мирас на Нагиму не смотрел – для него был различим лишь откинувшийся в кресле силуэт.

В одеянии курящего сложно было отличить от светлого панельного здания позади. Своей непоколебимостью он, судя по всему, пародировал бездушный манекен. И лишь то и дело сверкающая оранжевым пламенем сигарета в зубах и ловящие легкомысленные вспышки рекламного билборда напротив адидасы выдавали в нём живого человека.

Высоко задрав голову, Мирас всматривался в небо, в беззвездное полотно с очертаниями облаков на нем. Смотрел он так, будто всё-всё в этом мире понимал. Ненадолго Нагима вспомнила, что и ночью по небу плывут облака, но это показалось ей бестолковой мелочью по сравнению с тем, что происходило на Земле в эту самую минуту и с тем, кто на них, эти бледные ватные комья, смотрел.

Мирас… действительно, ему очень шло это имя, думал о чем-то с сосредоточенностью и жадно высасывал никотин из плотно забитого в папирус табака (сигарета-то одна). Казалось, он хотел выйти за рамки своего привычного мышления и найти ответ на какой-нибудь новый не придуманный ещё вопрос, но он был уже слегка пьян для таких открытий… Да и ему, и смотрящей на него Нагиме было понятно – ответ этот так и останется неясным.

Зато Нагима знала многое о нём, о своём незнакомце: утром Мирас проспал (о чем свидетельствовали ореховые круги под глазами) и впопыхах неудачно побрился – под правой скулой покрывался корочкой неглубокий порез, днем торчал в офисе, а сейчас скучал на мальчишнике старого приятеля.

Скучал без Нагимы в своей жизни, очевидно.

А ещё он очень любил желтый цвет.

С легкостью можно найти человека, чей любимый цвет, к примеру, черный, ведь он, без сомнений, входит в разряд непобедимой классики. Так же просто найти любителя красного, такого жгучего-жгучего, как перчик чили, горящее зарево, страстные розы и алая губная помада роковой красотки. Синий и зеленый выбирают непременно за самые любимые глаза, а кто-то превозносит розовый и фиолетовый за свою экстравагантность и эпатажность.

Но чертовски… чертовски сложно найти человека, любящего желтый без каких-либо препирательств, так же сложно, как ночью на парковке перед заправкой “Аурика” найти смысл жизни в проплывающих над головой облаках.

Нагима знала, что монахи носят желтое, как символ кротости; желтая пресса частично именуется таковой из-за дешевой переработанной бумаги, на которой печатали самые грязные сплетни светской жизни; желтым домом клиника для душевнобольных зовется потому, что врачи верили в психологию цвета и покрывали стены палат толстым слоем желтого, а Ван Гог ел эту самую краску и в последствии к больным присоединился.

Однако её это нисколько не останавливало. Она любила желтый всегда.

Тот самый желтый, который далек от когда-то бывших солнцем следов цветного мела на грязном асфальте, от дорожного знака «Дорога уходит в спиральном направлении» или «Осторожно, олень». Нет, конечно, они так не называются… Даже не похожий на сигнал поворотника, а желтый… как холодное свежее сливочное масло или молодые лютики, как воздушные кукурузные хлопья и первые несмелые лучи рассвета. Рассветы – Нагима их тоже очень любит, даже больше, чем закаты. Хотя, и в закатах порой дребезжит этот самый еле уловимый любимый оттенок.

Это тот самый желтый, который совсем как июльское воскресное утро, прогретое щебетом кенаров.

Мимо пробежала группа из нескольких мужчин и, рьяно отстаивая права футбольного клуба «Манчестер Юнайтед», исчезла за поворотом. Они, как и многие другие, успевшие незаметно проплыть мимо, были совсем не в сравнение Ему, просто оттого, что это невозможно не заметить. Особенных людей Нагима чувствовала.Мирас, определенно, похож на того, кому предначертано нечто большее, нежели бесцельные офисные будни и одноразовые знакомые на фоне полного отсутствия единомышленников, а внешне ему бы подошел и выросший из каскадной стрижки хвостик, и дурацкий ирокез из нулевых, и… Он вовсе выглядел как человек, которому подошло бы что угодно, даже сплошная нелепица по типу лягушачьего кигуруми или растянутого старушечьего кардигана.

Вдвоем они (с Нагимой, а не кардиганом, упаси боже) бы очень хорошо смотрелись, да так, что и не придраться. Вот они просыпаются под группу Сандэй-пипл (чтобы потом возненавидеть тех за нежеланное пробуждение), Нагима безуспешно шутит, но Мирас отчего-то искренне смеётся; ужинают в Батчерс, где подают самые лучшие стейки, колесят от одной заправки “Аурика” до другой; не помещаясь в отражении узкого зеркала, чистят зубы, и на предложенную Нагимой помощь в бритье Мирас непременно ворчит, но в итоге покорно поддаётся, как поддаётся уже на все авантюры своей… Своей…

Не успел Мирас швырнуть окурок в урну, как дверь клуба отворилась настежь, с усталостью выпуская наружу группу из пятидесятилетних женщин. Среди них Нагима узнала и ту, что могла почти с уверенностью назвать своей матерью. В одночасье время стало неприятно ощутимым и сжалось до размера освежителя.

Мирас терпеливо дожидался, пока нетрезвая компания спустится по двум ступенькам (тем это никак не удавалось сделать без внезапных объятий и заливистого смеха) и в какой-то момент оказался крайне близко к матери Нагимы, придержав её за предплечье для благополучной балансировки. Ещё через секунду он уже юркнул за дверь, оставив за собой лишь дотлевающий в мусорном ведре окурок.

Нагима тоже кое-что потушила – свою фантазию, и снова завела двигатель: заиграло радио, подул ещё не достаточно нагретый воздух из кондиционера, справа раздался щелчок и, смеясь со своих мыслей, на пассажирском сиденье разместилась мать.

– Мы так хорошо посидели, – выдохнула она с удовольствием, разбавляя хвойный лес запахами спиртного и кальяна. – Попили, поели, попели – самое главное. Представляешь, Рухия так замуж и не вышла, зато до сих пор вспоминает тот случай со своей несчастной короткой юбкой.

– Представляю, – произнесла Нагима, не имея ни малейшего представления об упомянутой юбке. И, думалось, слава богу.

Помогая ей пристегнуться (все самостоятельные попытки успехом не увенчались), она легонько коснулась женской дубленки в том самом месте, где за нее ухватился парень по имени Мирас.