Лёгкий бег

Глава 1

Автобуса не было уже минут двадцать.

Город стоял в утреннем тумане, залитый им, как густым, перистым молоком. Мокрые рельсы уходили в белую мглу, петляли и заворачивали за смутно-выныривающие углы домов. Среди пустоты немощных улиц безэмоционально бежали в глубину помосты и тротуары.

На остановке стояло человек десять. Регов прислонился к железной трубе у самого края остановки, подняв воротник пальто и зарывшись в него лицом, от навязчивого тумана и взглядов. Рядом, на расстоянии локтя, стоял молодой парень в тонкой куртке, не по погоде, в разноцветном спорттрико под ней, как будто он бегун или велосипедист.

Он вгляделся в лицо бегуна, оно внушало уверенность и тревогу, слишком много в нем было отчаянной человеческой радости, которая вот-вот и вырвется каким-нибудь бездумным движением.

Может быть, именно это и запомнилось: отчаянная подвижность глаз и спелый оскал.

Автобус, выбравшись из тумана, остановился, фары обжигали туман, но он быстро вырабатывал невосприимчивость. Двери с шипением разъехались и народ ступил на асфальт черными подошвами.

Фонари горели тускло, не мигая, как слепнущие глаза больных ангельских детей. Их слепота обливала светом безмолвие мертвых, полупустых жилищ, делая окна матовыми и чёрными.

А парень сорвался с места и побежал — быстро, легко, не оглядываясь.

Регов провожал его долгим, странным взглядом.

Первой за ним побежала женщина с пакетом, из которого, сиротливо сражаясь с батоном, торчала одинокая бутыль пива. Пакет ударил её по ноге, и незнакомка, не остановившись, невпопад бросила его в сторону, прямо под колёса автобуса. За женщиной стартовал мужчина в пальто. Потом ещё двое. Потом трое.

Девушка с коляской, на которую Регов изредка бросал взгляды, оставила её и, забыв о кричащем ребёнке, побежала в белую муть. Какой-то мужчина, врезался в коляску и, опрокинув её, убежал. Регов бросился к ребёнку. Спасти! Затопчут! Но его сбил ударом корпуса молодой парень, и еще несколько, не останавливаясь, утянули следом.

— Эй! Куда? Там ребенок остался!

Толпа, ещё редкая, уже имела направление. И не имела желания отвечать на такие незначительные вопросы.

— Что случилось? — спросил Регов, задыхаясь.

Никто не ответил.

Человек в очках, весь замотанный в тряпки, как в чехол, бежал рядом, прижимая к груди портфель. Лицо у него было серьёзное и мокрое.

— Бежим, — сказал он.

— Куда бежим?

Человек в очках не ответил. Или не успел. Его оттеснили, кто-то наступил на ногу, он споткнулся и, упав лицом в бетон, остался лежать, пока по нему барабанили чьи-то ноги.

Спереди, сквозь топот и белый непроницаемый воздух, донёсся чей-то крик:

— В лучший мир!

Он подумал: «Сумасшествие!» Но ноги несли его дальше, и думать было неудобно: воздух входил в грудь толчками, как будто его запихивали внутрь ногами, подошвы били по асфальту, создавая ритмический, связный, целостный ритм, в котором вся эта масса народа находила чарующий и безотказный в душевном успокоении смысл.

На перекрёстке толпа стала плотнее. Из дворов выбегали люди. Кто-то в рабочей куртке, кто-то в домашнем, кто-то с телефоном, прижатым к уху. Никто ничего не спрашивал, все только слушали крики спереди.

Регов дёрнул за рукав мужчину в спортивном костюме.

— Слушай, кто это? Кто впереди?

Парень посмотрел на него с раздражением.

— Кто?

— Ну тот, первый.

— Бегун, — сказал парень и вырвал рукав.

— Кто?

Но парень уже бежал вперёд, стараясь протиснуться ближе к середине.

Он спросил женщину, бежавшую слева, её дряблое лицо то и дело подскакивало и растягивалось, так что казалось, будто она желатиновая:

— Вы видели его? Того, кто начал?

Женщина покачала головой.

— Я только что сюда пришла! — она задыхалась от усталости, говорить ей было непросто. — А вы?

— Я его видел!

Женщина взглянула на Регова с благоговением.

— Говорят, он знает, — ответила она. — Он бежит!

— Куда?

— В лучший мир.

Она сказала это так просто, будто речь шла о пересадке на автобус. А потом она устала и её затоптал какой-то толстый мужчина, раздавил горло, наступив тяжёлым башмаком.

Толпа выросла неимоверно. Слабые, ровные улицы и проспекты трещали и лопались от такого напора. Люди бежали по дороге, не обращая внимания на машины, по крышам и прыгали с одной на другую, пробуя угнаться, и часто падая вниз. Их тела кляксами расплёскивались по земле.

Сначала машины сигналили. Потом одна, серая, попыталась свернуть и застряла в потоке. Кто-то ударил ладонью по капоту. Потом прыгнули на крышу. Стекло лопнуло весёлым треском. Водителя вытащили и швырнули в толпу, где он побежал с остальными.

Витрина пекарни на углу разлетелась, в неё влетел не разбиравший дороги человек на очередном повороте. Осколки блеснули в тумане, как вода.

Регов видел, как под ногами мелькают чьи-то тела, и глаза, не видя, кричали, давимые и не способные передвигаться. Он хотел остановиться, но сзади напирали. Остановиться — значит упасть, упасть — значит стать асфальтом, который без жалости укатают бегущие вперёд.

Он помчал быстрее.

Где-то впереди началась драка. Люди толкались, пытаясь пробиться ближе к первому. Кричали:

— Не лезь!

— Я его видел!

— Пусти, пусти!

Один упал прямо перед Реговым. Он перепрыгнул и почувствовал, как внутри поднимается сухая злоба.

Он вспомнил остановку.

Парень стоял рядом. Совсем рядом. Можно было протянуть руку. На его лице не было ничего, кроме гиперактивности.

Никакого смысла.

Это невыносимо!

Если бы там был смысл — хотя бы один, маленький, уродливый, честный, страшный смысл, — можно было бы бежать бездумно. Можно было бы терпеть толчки, хруст под сапогами, крики, чужое дыхание бьющее по затылку. Но смысла не было. Регов знал это лучше всех, потому что он стоял у истоков.

— Пропустите! — закричал он.

Его не слушали.

— Мне нужно к нему!

Кто-то ударил его плечом, потом схватил за куртку.

— Куда ты?

— Назад! Отвали!

— Не трогай его!

Он развернулся и на бегу так саданул какого-то мужчину, что тот упал и повалил еще несколько человек. Все они вместе скрылись под ногами мчащих вперёд.

Они думали, он хочет коснуться пророка. Может, получить благословение. Может, занять место ближе. Их руки были везде: на его плечах, на спине, на горле. Он отбивался, лез вперёд, снова лез, но не падал, а только опрокидывал их, так что они один за другим становились мостовыми и бульварами, переулками и анфиладами, вдавленными лицами в бетон.

Воздух стал горячим, хотя был утренний холод. Во рту, как цветочная завязь, расцвел вкус крови.

Регов увидел его.

Парень бежал впереди, узкий, в тонкой куртке, как выпущенная кем-то литая пуля. Куртка хлопала на бегу. Один шнурок был развязан. Он не поднимал рук. Не кричал. Просто бежал.

Вокруг него образовалось небольшое пустое пространство: люди боялись его коснуться, думая, очевидно, что малейшая помеха замедлит их победоносный марш в мир иной, в лучший мир, с ним во главе.

Регов собрал последние силы и прыгнул.

Они упали.

Асфальт ударил в бок. Парень оказался легче, чем он думал. Под ладонью часто билось лёгкое на подъём, слепо страждущее движения птичье сердце.

Тысячи ног молча замерли там, где были. Земля вздрогнула.

Регов навалился на парня, прижимая его к земле.

— Зачем? — прохрипел он.

Парень смотрел на него снизу. Глаза у него были светлые, очень чистые, даже усталости он, пожалуй, не чувствовал.

— Зачем ты бежал? — яростно крикнул он, чувствуя, как его хватают за воротник. — Скажи!

Где-то над ними закричали:

— Убейте его! Он напал!

Голос у парня был тихий, пришлось нагнуться почти к самым его тонким, с проступившей испариной, лиловым губам.

— Не знаю, — выдохнул он. — Мне просто захотелось пробежаться! А потом всех их стало так много, что я уже не мог остановиться.

На секунду всё сделалось ясным, как будто Регову прострелили озарением оба виска.

Он снова увидел туман, мокрые дома, безумные, страдающие от нехватки бега лица. Увидел себя, одиноко сияющего на бегуне человека. Понял, что через мгновение его поднимут и разорвут, и никто не станет слушать.

Руки уже тянули его за плечи.

И тогда он закричал.

— Он лжебегун! Он бежит без цели!

Толпа качнулась, как отброшенный пощёчиной будущий дуэлянт.

— Статичность! Псевдодвижение!

Несколько лиц замерли.

— Я — настоящий бегун!

Регов вскочил на ноги. Парень на асфальте попытался поднять голову.

— Смотрите! — закричал он. — Он остановился! А я — бегу! Вперёд, за мной!

Регов бежал, наверное, просто потому, что впереди было пусто, а бесконечная застеленная туманом дорога давала сколь угодно много пространства для движения.

— Вперёд! — снова и снова кричал он, — В лучший мир!

Регов не знал, куда бежит, и всё только чувствовал, что сзади тысячи ног и туман, гонимый выдохами их ртов, глотает улицы за спиной. Так что уже не понять ни людей, ни улиц.

В чёрном стекле витрины мелькало его лицо. Где-то позади кричали его имя, хотя у него не было имени, которое они могли бы знать. Другие кричали: «Бегун!» Третьи уже повторяли его слова, и слова становились громче, чище, страшнее, резонировали с топотом однотипных ног, дыханием усталых, потных лиц.

Он может и хотел крикнуть: «Остановитесь!»

Но из горла вылетело:

— Вперёд! В лучший мир! Не останавливаться!

Эти слова давила из него сила бега, инерцию которой у него не получалось остановить.