Ледовый апокалипсис или же Новый ледниковый период 21 века.

Дневник Кирилла Воронова. Ледяная Пропасть.

Дневник Кирилла Воронова. Ледяная Пропасть.

Запись 1: 15 октября 2025 г.

Температура: -5°C (Но это ложь. На улице уже -30°C, а термометры врут или замерзают)

Место: Общага МедУнивера, Москва

Солнце... помню солнце. Желтое, теплое. Казалось, это навсегда. Как же мы ошибались. Все началось три недели назад. Не с прогнозов синоптиков – они мычали что-то про "аномалию". Нет. С тишины. Птицы просто... перестали петь. Потом – первый иней в середине сентября, белый и зловещий, как саван. А потом понеслось.

Сегодня вышел на "дежурство" в приемный покой городской. Дорога, обычно 20 минут на метро, превратилась в двухчасовой ад по сугробам выше пояса. Ветер, Кир, он не воет – он режет. Как скальпелем по открытой коже. Лицо немеет за секунды. В приемнике – хаос. Не травмы, нет. Обморожение. Старики, дети, те, кто не успел или не смог понять масштаб. Пальцы, похожие на восковые муляжи, носы, уши – белые, мертвые. Мы, медбратья и врачи, бегаем как угорелые, пытаемся хоть как-то помочь, но ресурсов – ноль. Электричество дают урывками, вода в кранах – ледяная крошка. Генераторы воют на пределе, топлива – кот наплакал.

Видел сегодня первую смерть от холода прямо в коридоре. Старик. Просто присел отдохнуть... и не встал. Не гипотермия в чистом виде, сердце не выдержало. Его глаза... пустые, остекленевшие, как два кусочка льда. Я, студент 3-го курса, который мечтал о кардиохирургии, чувствую себя беспомощным щенком. Учебники не учат, как лечить, когда твои собственные пальцы коченеют от холода, а единственный источник тепла – чахлое пламя в буржуйке, сколоченной из старой бочки. "Фростпанк" – Лера, моя девушка с физфака, зловеще усмехнулась, когда я сказал ей это слово вчера. "Это не стимпанк с его паром, дурак. Это – ледяной ад. Панк холода". Похоже, она права.

Лера... Бабуля в Подмосковье... Боже, как они? Связь мертва. Интернет – роскошь прошлого века. Рации у военных и МЧС, но нам, смертным, не светит. Надо искать их. Но как? Город превращается в ледяную ловушку. Запасы? В общаге творится что-то невообразимое. Ребята скупали все подряд неделю назад, пока были деньги и товар. Теперь – базар в холле: банка тушенки – золото, пачка гречки – состояние. Моя "заначка" из больничных перекуров (пару банок консервов, шоколадки) теперь кажется сокровищем Креза. Сплю в одежде, под всеми одеялами, что нашел. Холод пробирает до костей. Сквозь стены. Сквозь сны.

Завтра – снова в больницу. Или на поиски дров? Или на разбор завалов в надежде найти что-то полезное? Выбор между долгом и выживанием. Он теперь – постоянный спутник. Я медик. Но я хочу жить. Страшно.

Запись 2: 28 октября 2025 г.

Температура: -45°C (Примерно. Ртуть замерзла. Даже спиртовой термометр еле шевелится)

Место: Разрушенный супермаркет у м. Алексеевская

Больницы больше нет. Вернее, здание есть. Но это – морг. Морг без отопления. Эвакуировали нас вчера под предлогом "перевода в более оборудованный центр". Бред. Просто бросили. Военные на КАМАЗах, лица, скрытые балаклавами, ледяным дыханием. "Все гражданские – по домам! Оборудуйте укрытия! Ожидайте помощи!" Помощи... Хорошая шутка.

Мы с Лерой нашли друг друга чудом. Она пришла в общагу, полузамерзшая, с диким блеском в глазах. "Университет – крепость, Кир! Там генераторы, бензин, запасы еды у ректората! Но пробиться..." Она права. Наш мед – лишь часть огромного кампуса. И там – тепло. Относительное. Но путь туда... километры ледяной пустыни.

Сейчас мы в супермаркете. Вернее, в том, что от него осталось. Мародерство – теперь не преступление, а необходимость. Мы – не одни. Тени мечутся между развороченными стеллажами, хватая все, что не прибито: банки, пачки соли, коробки спичек, тряпки. Бои тихие, жестокие. Не из-за золота – из-за тепла. Теплой одежды. Спирта (для печек, да). Консервов, дающих энергию.

Нашел сегодня учебник по военно-полевой хирургии. Ирония судьбы. Раздел "Холодовая травма". Перечитываю при свете самодельного фитиля (банка, тряпка, солярка – святая святых). Теория обретает жуткую конкретику. Знаю теперь, как выглядит 4-я степень обморожения не по картинке, а на руке у парня, который пытался отобрать у нас ящик тушенки. Знаю, что "трение снегом" – смертельный миф. Знаю, что ампутация в полевых условиях без антибиотиков – билет в могилу. Мои знания... они теперь моя валюта. И моя ноша.

Лера спит, свернувшись калачиком под грудой одеял и пальто. Дышит ровно. Она сильная. Нашла где-то старую алюминиевую плитку, соорудила печурку. Тепло! Настоящее, драгоценное тепло! Мы греем руки, варим снег на чай. Мир сузился до этого маленького островка тепла в океане холода. Завтра – попытка прорыва к университету. Надеюсь, там еще держатся. Надеюсь, там есть место для пары выживших студентов. Страшно идти. Но оставаться здесь – смерть.

Запись 3: 12 ноября 2025 г.

Температура: -55°C (или ниже? Воздух густой, как сироп, дышать больно)

Место: Лабораторный корпус, Университет. "Цитадель"

Мы добрались. Чудом. Через завалы, через замерзшие трупы на улицах (их уже не убирают, они становятся частью пейзажа, ледяными памятниками), через отчаянные стычки с такими же отмороженными душами. Университет – крепость. Высокие стены (снег намел до третьего этажа), патрули с самодельным оружием, генераторы гудят где-то в подвалах. Тут есть тепло! Не везде, не всегда, но есть. Есть свет. Есть порядок. Жесткий, военизированный.

Ректорат рулит вместе с "комитетом выживания" – профессора, сильные старшекурсники, охранники. Все – на учете. Все – работают. Я – снова "медбрат Воронов". Только теперь моя "больница" – это бывшая химическая лаборатория на первом этаже. Окна забиты досками и снежными блоками. Печь-буржуйка – центр мироздания. Пациенты – обмороженные, больные пневмонией (лечить нечем, антибиотики – на вес золота), с травмами от падений или драк. Смерть – частый гость. Мы хороним в снегу во дворе. Глубина промерзания – два метра. Могилу копать невозможно.

Мои знания... они востребованы. Я учу других: как наложить шину из подручных средств, как отличить простое переохлаждение от начинающейся гангрены, как провести ампутацию пальца при минимальных потерях крови и максимальной антисептике (огонь, спирт, кипяток). Я стал тем, кем не думал стать еще лет пять – полевым хирургом в условиях апокалипсиса. По ночам перечитываю свои конспекты по терапии, хирургии. Они теперь – не абстракция, а инструкция по выживанию.

Лера – в группе "энергетиков". Колдует над генераторами, пытается наладить ветряк из старого вентилятора и хлама. Она говорит, что холод... он не природный. Что данные (она спасла ноутбук и портативную солнечную панель!) показывают аномалию, необъяснимую с точки зрения климатологии. Что-то сделало это. Что-то или кто-то. Слушаю ее, грею руки у печки, и леденею внутри. Это не ледниковый период. Это – война? Эксперимент? Божья кара? Не знаю. Знаю, что за стенами – царство Смерти-Холода. Знаю, что запасы тают. Знаю, что люди становятся злее, отчаяннее. Зафиксировал сегодня случай каннибализма на периферии "зоны контроля". Информация подана в комитет. Ответ: "Принять меры". Какие? Расстрел? Изгнание на мороз?

Бабушка... Мысли о ней – как нож. Подмосковье. Деревня. Отопление – печь. Была ли у нее еда? Дрова? Смогла ли пережить первые недели? Добраться до города? Без ответа. Эта неизвестность гложет хуже голода. Иногда мне кажется, я слышу ее голос в завывании ветра. Безумие? Или холод сводит с ума?

Запись 4: 1 декабря 2025 г.

Температура: -60°C+ (Термометры бессильны. Дыхание замерзает ресницами)

Место: Медпункт "Цитадели"

Ад. Абсолютный. Холод проникает сквозь стены. Генераторы на пределе. Топлива – на дни. "Комитет" ввел жесткую норму: тепло только в медпункте, столовой и командном центре. Остальные – греются группами в спальнях под всем, что есть. Работать стало невозможно. Руки не слушаются в хирургических перчатках (которые тоже рвутся от холода). Лекарства замерзают. Антисептики превращаются в лед.

Сегодня ампутировали ногу парню, который отправился в разведку за дровами. Обморожение 4-й степени, гангрена. Делали при свете фонарей (электричество дали на час). Инструменты – прокаленные на огне пила, скальпель. Анестезия – последний флакон новокаина и стакан чистого спирта внутрь. Он кричал. Потом потерял сознание. Выживет ли? Шансы 50/50. А если выживет – что его ждет? Калека в ледяном аду? Я сделал все, что мог. Но чувствую себя палачом.

Лера почти не спит. Ее группа пытается найти любой источник энергии. Разобрали на запчати половину машин в гараже. Экспериментируют с химическими источниками тепла. Она худая, осунувшаяся, с лихорадочным блеском в глазах. Говорит, что аномалия стабилизировалась на чудовищном уровне, но... есть "волны". Кратковременные ослабления холода на доли градуса. Она уверена – это ключ. К чему? Не знает. Но это дает ей надежду. Мне ее не хватает. Моя надежда тает, как снег на раскаленной (в прошлой жизни) плите.

Голод. Паек урезали. Консервы, сухари, чай. Силы покидают. Видел сегодня, как старый профессор биохимии украл у студентки сухарь. Его поймали. Публичное осуждение. Отправили на "холодные работы" – чистить снег у ворот. Это – смертный приговор в мягкой форме. Цивилизация рухнула за два месяца. Скорость поражает.

Слышал разговор в комитете (дверь была приоткрыта). Говорят о необходимости "уменьшить население Цитадели". Добровольный уход? Жребий? Или что-то более страшное? Я медик. Моя клятва... Но что она значит перед лицом вымирания группы? Перед лицом спасения Леры? Боже, во что мы превращаемся? Холод замораживает не только тела. Он замораживает души.

Запись 5: 24 декабря 2025 г. (Календарь – условность. Это просто точка в бесконечной зиме)

Температура: Адская.

Место: Подвал у Генераторов

Католическое Рождество. Ирония. Рождения нет. Есть лишь замерзающая смерть. Генераторы захлебываются. Последние капли солярки. Лерина группа совершила прорыв. Нашла способ использовать какую-то химическую реакцию с реактивами из разрушенных лабораторий – дает кратковременный, но мощный всплеск тепла. Этого хватает, чтобы подогреть воду для чая и немного обогреть медпункт. Она – героиня. Смотрит на меня усталыми, но сияющими глазами. "Мы не сдадимся, Кир. Не можем".

"Комитет" обсуждает отчаянный шаг. Штурм ближайшего заброшенного завода. Там могут быть запасы топлива, металла, еды на складах. Но это – за стенами. В открытом льду. На верную смерть для многих. Я в списке. Как медик группы прикрытия. Значит, шанс умереть первым. Страшно? До оцепенения. Но и... странное спокойствие. Если не я, то кто? Молодой, знающий, еще на ногах. Это логично. Лера не в списке. Ее знания слишком ценны здесь. Слава Богу. Хотя... остаться здесь без нее? Другая форма ада.

Писал этот дневник урывками, при свете фитиля, в шуме генераторов. Клочками мыслей. Он – моя нить к здравомыслию. К тому, что я был кем-то до этого. Кирилл Воронов. Студент. Медбрат. Парень, который любил Леру, волновался перед экзаменами, звонил бабушке по воскресеньям. Кто я сейчас? Выживальщик. Палач (пусть и во имя спасения). Потенциальная жертва. Орудие в руках комитета.

Завтра идем. На завод. В кромешную тьму, в ревущий ветер, в холод, способный разорвать атомы. Возьми с собой, Господи, если Ты еще есть в этом ледяном небытии. Возьми тех, кто не вернется. А тем, кто вернется... дай сил нести этот груз дальше.

Если не вернусь... Лера, я люблю тебя. Сильнее этого проклятого холода. Бабуля... прости.

(Следующая страница пуста. Или еще не написана).

Запись 6: [Дата неразборчива. Чернила замерзли, расплылись]

Место: Развалины завода "Кристалл"

Выжил. Чудом. Как и многие. Как и не многие. Завод – ледяной ад внутри ада. Гигантские цеха, забитые снегом и льдом, как пещеры. Тени мародеров (или призраков?) скользят в темноте. Мы нашли топливо. Бочки с замерзшей соляркой. Нашли металлолом. Нашли... склад с содой и стиральным порошком. Не еда, но тоже ценность. Цена? Пятеро наших. Двое замерзли на обратном пути, не выдержали марш-броска с грузом. Трое погибли в стычке с бандой, окопавшейся в котельной. Я пытался спасти одного – пуля прошла навылет через живот. Умирал долго, мучительно. Я мог только держать его руку и колоть последний промедол. Бессилие.

Холод здесь... он другой. Он не просто физический. Он... злой. Ощутимо злой. Ветер воет с каким-то осознанным бешенством. Иногда кажется, что в метели мелькают фигуры. Тени изо льда и пара. Лера скажет – галлюцинации от переутомления и гипоксии. Возможно. Но страх... он реален. Как лезвие ножа у горла.

Мои руки... два пальца на левой серьезно обморожены после того, как срывалась перчатка, когда тащил бочку. Боль тупая, постоянная. Потеряю ли их? Завтра покажусь нашему хирургу. Ирония – пациент и врач в одном лице. Лечить себя по своим же конспектам.

Вернулись героями. Топливо – это жизнь для генераторов. Для тепла. Для Лериных экспериментов. Она близка к чему-то, говорит. К пониманию импульса. Того, что вызывает эти "волны" холода. Если понять... может, можно предсказать? Использовать? Или... остановить? Безумная надежда шевелится где-то глубоко, под слоем льда и усталости.

Лера не отходит от своих приборов и ноутбука, питаемого от университетского генератора. Ее лицо сосредоточено, как у алхимика, ищущего философский камень. Она нашла... закономерность? Аномалию в аномалии? Говорит загадками: "Оно не случайно, Кир. Оно структурировано. Как... сигнал. Или дыхание".

Сигнал? Кому? Зачем? Откуда? Вопросы без ответов. Главное – она горит. Горит внутренним огнем, которого не может погасить даже этот вселенский холод. Ее пламя согревает меня больше, чем жалкое тепло буржуйки.

Завод показал: мир снаружи мертв. Или умирает. "Цитадель" – последний оплот. Или последняя иллюзия? Запасы топлива продлят агонию на недели, может, месяц. А потом? Новый поход в ледяную пустоту за крохами? Мы не выживем так. Надо что-то менять. Или... сдаться. Но Лера не сдастся. Значит, и я не могу.

Бабушка... Мысль о ней теперь – тихая, замерзшая боль где-то на дне души. Как реликт из другой жизни. Я молюсь (впервые за много лет), чтобы ей было не так страшно, как нам. Чтобы холод пришел быстро. Без мук.

Сплю. Вернее, проваливаюсь в забытье. Сквозь сон слышу вой ветра. Он звучит как смех. Ледяной, безжалостный.

Запись 7: [Клякса, похожая на слезу, замерзшую на бумаге]

Место: Медпункт. Ночь.

Она назвала это "Эпицентром". Не место. Состояние. Пик волны холода, несущей... информацию? Энергию? Лера почти не спит три дня. Ее глаза – угли в запавших глазницах. Она говорит быстро, сбивчиво, тыча пальцем в экран ноутбука, где пляшут безумные графики. "Видишь? Пульсация! Четкая! Это не природный процесс, Кир! Это... инженерия! Космического масштаба! Импульс идет сверху, из атмосферы, из... ниоткуда!"

Она уверена, что следующий "пик" будет сильнейшим. "Эпицентром Эпицентров". И что во время него... что-то можно сделать. Перехватить? Исказить? "Подсунуть палку в колеса этой ледяной машины!" Ей нужна антенна. Мощная. И точка максимально близко к "эпицентру" – на крыше главного корпуса, самой высокой точки в округе. И ей нужен помощник. С проводом, инструментами, и... крепкими нервами.

Она просит меня. Комитет запрещает. Слишком опасно. Температура на крыше в такую ночь убьет за минуты. "Безумие!" – сказал председатель. Лера посмотрела на него ледяными глазами: "А сидеть здесь и ждать, пока генераторы встанут – мудрость? Я иду. С Кирой или без".

Я иду. Конечно, иду. Если это шанс – он наш. Если нет... то лучше умереть, пытаясь что-то изменить, чем гнить здесь, ожидая конца. Я медик, но сегодня вечером я – электрик, грузчик, щит для своей безумной гениальной девушки.

Готовимся. Термобелье, все шерстяное, что есть. Поверх – ватник, потом куртка, потом еще одно пальто. Шапка, балаклава, очки. Руки... мои обмороженные пальцы плохо слушаются. Надену две пары перчаток. Лера собрала прибор – коробочку с проводами и мигающими светодиодами, питаемую от аккумулятора. Ее "палка в колеса". Выглядит жалко против вселенского холода. Но я верю ей. Не прибору. Ей.

Через час – выход. На крышу. В самое сердце бури. В "Эпицентр". Страшно до тошноты. Но рядом будет Лера. И ее безумная надежда.

Это может быть моя последняя запись. Если так... пусть кто-нибудь найдет этот дневник. Когда (если?) все закончится. Пусть знают. Мы не сдались без боя. Мы любили. Мы пытались.

Прощай, дневник. Или... до скорой встречи? (Надежда – последнее, что замерзает).

(Дальше – чистые, слегка загнувшиеся от холода страницы. Ждущие продолжения. Или конца.)

Записки Майи. Ледяной Дом.

Записки Майи. Ледяной Дом.

(Найдено в подвале разрушенного дома по адресу ул. Осиновая, д. 14, кв. 3)

Запись 1: 20 октября 2025 г.

Темп: Мама говорит, на улице -35. В квартире -10. Место: Наша квартира, 5-й этаж.

Птицы замолчали. Совсем. Сначала думала, просто улетели. Ага, щас. Потом иней на окнах в СЕНТЯБРЕ. Папа нервно смеялся: "Глобальное потепление, блин, перегрелись!" Смешно не было. Теперь не смешно вообще.

Школу закрыли неделю назад. Сначала "каникулы из-за аномалии", потом просто тишина. Интернет умер. Телефон – красивый кирпич. Одноклассники? Не знаю, где они. Катя, Лера, Ванька... Наверное, сидят по своим норам, как мы. Или... Лучше не думать.

Папа – сантехник. Мама – бухгалтер. Теперь они – команда выживания. Папа сразу снес старую кладовку в прихожей и начал строить что-то у стены с батареей. Говорит, "теплый угол". Из одеял, картона и фольги от шампанского (Новый Год помните? Смешно). Мама ревизию на кухне устроила. Все банки, крупы, макароны – в списки. "Нормы", говорит. "Чтобы растянуть". Я помогала. Нашла пачку шоколадных конфет "Мишка на Севере". Ирония судьбы, да? Спрятала одну для себя. Стыдно, но очень хочется.

Вчера папа сходил "на разведку" в ближайший магазин. Вернулся серый, с пустыми руками. Говорит, все вынесли. И дрались. ДРАЛИСЬ за последнюю банку тушенки. У него в глазах... страх. Я папу таким никогда не видела. Он всегда мог ВСЕ починить. А тут... нечего чинить. Только мёрзнуть.

Запись 2: 5 ноября 2025 г.

Темп: В квартире -15? Дышим паром. Место: "Теплый Угол".

Наш "угол" – теперь целый мир. Кровать мою и родительскую сдвинули вместе. Завесили одеялами со всех сторон. Внутри – буржуйка. Папа ее соорудил из ведра и трубы, выведенной в форточку. Топим книгами. Сначала жалко было – Гарри Поттер, мои дурацкие романы... Потом стало всё равно. Тепло дороже. Мама варит "суп" из снега, пары ложек гречки и кусочка вяленой рыбы. Паек.

Вылазила сегодня в "большую" квартиру. Бррр! Там как в холодильнике. Окна покрыты толстенным слоем инея. Не видно ничего. Только бело. И тишина. Жуткая тишина. Иногда слышно, как кто-то кричит на улице. Или воет ветер. Как голодный зверь.

Мама плачет тихонько, когда думает, что я не вижу. Папа постоянно что-то чинит, переделывает буржуйку, ищет щели. Он молчит. Я... пытаюсь не реветь. Но иногда накатывает. Хочу в школу. Хочу в ТЦ с Катькой. Хочу горячий душ. Хочу, чтобы папа улыбнулся по-настоящему. Вчера мама дала мне тетрадь: "Пиши. Чтобы не сойти с ума". Вот пишу. Глупости, наверное.

Запись 3: 1 декабря 2025 г.

Темп: Не знаю. Ведро с водой в "большой" комнате замерзло за ночь. Место: "Угол".

У нас проблема. Туалет. Канализация замерзла. Папа сделал "ведро" в ванной, за занавеской. Ужасный запах. Унижение. Каждый раз плачу. Мама говорит, что все так сейчас. Что это норма. НЕ НОРМА! Я хочу нормальный туалет! И еще... у меня начались эти дни. Кошмар. Прокладок мало. Мама отдала мне последние свои, говорит, у нее климакс, не надо. Врут, наверное. Стирать нечем, воды мало. Чувствую себя грязной и вонючей. Папа делает вид, что не замечает. Мне стыдно.

Папа ушел "на поиски". Сказал, надо найти хоть какие-то дрова или уголь. Книги кончаются. Бумага горит быстро. Боялась за него жутко. Он вернулся! Принес... старые табуретки, какие-то доски из подвала. И – ого! – банку соленых огурцов! Мы съели по половинке огурца. Счастье! Соленое, хрустящее... Плакали все. От счастья. Папа обморозил щеки. Мама мажет их скудным кремом.

Слышали сегодня автоматную очередь. Где-то недалеко. Потом крики. Затихло. Мы сидели в "углу", прижавшись друг к другу, не дыша. Мир снаружи стал страшной сказкой. Со злыми великанами-морозами и бандитами.

Запись 4: 25 декабря 2025 г.

Темп: Ад. Просто ад. Место: "Угол", под тремя одеялами.

Католическое Рождество. Мама сказала: "С праздничком нас". Папа хрипло засмеялся. Праздник... Раньше подарки, гирлянды, стол ломится. Сейчас... мама достала крошечный кусочек шоколада. Тот самый, "Мишку". Разломила на три части. Это был наш праздничный ужин. Шоколад таял на языке... и я вспоминала прошлый Новый год. Фейерверки, смех... Как будто это было в другой жизни. У другой Майи.

Папа болен. Кашляет. Глухо, страшно. Температуры нет (термометр замерз), но он горячий. Мама шепчет: "Воспаление легких". Антибиотиков нет. Даем ему горячий чай (снег + крошечная щепотка заварки), заставляем дышать над паром от кипятка. Он слабеет. Говорит: "Держитесь, девчонки. Я... скоро встану". Но глаза у него пустые. Страшные.

Я ненавижу этот холод. Ненавижу! Он забрал всё. Школу, друзей, будущее. Теперь он хочет забрать папу? Я сижу рядом с ним, держу его руку (она такая горячая!), и шепчу: "Пап, держись. Пожалуйста". Мама не спит. Сидит, смотрит в одну точку. Я боюсь остаться без него. Боюсь, что мама не выдержит. Боюсь, что я не смогу... Что мы будем делать?

Запись 5: 10 января 2026 г.? (Счет потерян)

Место: "Угол". Темно.

Папа... умер. Вчера ночью. Просто перестал дышать. Мама долго сидела рядом, гладила его руку. Потом сказала тихо: "Все, Май. Его больше нет". Не плакала. Как будто все слезы замерзли.

Мы не могли его вынести. Дверь завалена снегом снаружи по пояс. Окна не открыть. Да и куда? На улицу? Где -60? Где бандиты? Где смерть? Папа... лежит на своей кровати, в "большой" комнате. Завесили его одеялом. Это ужасно. Кошмарно. Но мы не можем ничего сделать. Мама говорит, что скоро... скоро станет так холодно, что... что он просто... замрет. Навсегда. Как статуя.

Мама другая. Стала резкой, какой-то... ледяной. Говорит только о деле: "Дров подбрось", "Снега натопи", "Ешь". Я пытаюсь помочь, но руки не слушаются от холода и горя. Папины инструменты валяются... Он больше не починит буржуйку.

Запасы кончаются. Осталась горстка гречки, немного соли, три чайных пакетика. Дров – вчера сожгли последнюю толстую книгу (сборник каких-то законов, папин). Теперь будем жечь мои тетради. Сначала старые, потом... эту. Наверное.

Иногда слышу, как мама тихо разговаривает с папой в "большой" комнате. Говорит, что мы держимся. Что я молодец. Что скоро... скоро что? Она тоже теряет надежду? Я так боюсь остаться одна. В этом ледяном гробу, с... с папой.

Запись 6: [Страница потемнела от копоти]

Место: "Угол". Дымно.

Сегодня случилось ЧП. Буржуйка начала дымить жутко внутри "угла". Густой, едкий дым. Мама закричала: "Труба! Забилась инеем!" Мы еле выгребли угли, чуть не задохнулись. Пришлось открыть одеяла, впустить ледяной ад. Выстуживали комнату час. Теперь внутри почти как снаружи. Мы дрожим под всеми одеялами, прижавшись друг к другу. Мама плачет. Впервые за долгое время. Говорит: "Прости, Майка, прости...". За что? Она же все делает!

Папины инструменты... Я попробовала прочистить трубу ершиком. Не получилось. Руки трясутся, пальцы деревянные. Мама пыталась – тоже. Мы не сантехники. Мы просто мама и дочка, запертые в ледяной ловушке. Без папы.

Еды почти нет. Сил тоже. Надежды... Какая надежда? Что кто-то придет? Военные? Спасатели? Похоже, весь мир такой. Как в тех фильмах про апокалипсис, которые я раньше смотрела с попкорном. Только это не кино. Это больно, страшно и ОЧЕНЬ холодно.

Пишу при свете тлеющей щепки. Экономим всё. Эта запись... может, последняя? Если не сможем прочистить трубу... или еда кончится... или просто... уснем.

Мама уснула. Держу ее руку. Она такая худая... Если бы не она, я бы давно сдалась. Надо держаться. Хотя бы для нее. Хотя бы еще чуть-чуть.

(Дальше несколько страниц пустых, с пятнами, похожими на замерзшие слезы или капли воды. Затем еще одна запись, очень неразборчивая, карандашом).

Последняя запись: [Даты нет]

Трубу... чистили. Чем-то. Еле-еле. Дым меньше. Тепло... чуть-чуть. Мама нашла... в папиных запасах... пачку сухого супа. Варим. Пахнет... едой. Настоящей.

Силы... нет. Писать... тяжело.

Но мы... живы. Пока.

Держимся.

За папу.

За тепло.

За... завтра?

(На этом записи обрываются. Тетрадь найдена пустой наполовину, рядом с потухшей буржуйкой в заваленной снегом квартире. Следов людей не обнаружено).