Лечебный дар уголовника – чудо онкологии
Лечебный дар уголовника – чудо онкологии
Лечебный дар уголовника – чудо онкологии.
Апрель 1986-го года.
Глава 1.
Автобус маршрута номер пятьсот пятнадцать отправлялся с остановочного пункта «Посёлок лесной» чётко по расписанию. На посадочной платформе толпилось огромное количество народу. Каждый человек старался первым оказаться в салоне совсем ещё нового, комфортного по тем временам, недавно сошедшего с конвейера красавца-ЛиАЗа. Люди настойчиво и сердито работали локтями, жестоко расталкивая друг друга. Мужчина грубоватой внешности, а именно об этом свидетельствовали здоровенный шрам на его правой щеке, сильно рассечённые и небрежно сшитые когда-то лагерным хирургом брови, покрытые никотиновым налётом послюнявленные губы, стоя неподалёку, с интересом наблюдал со стороны за происходящим, повседневным советским обычаем, небрезгливо куря дешёвую папиросу. Взгляд только-только освободившегося из мест лишения свободы зэка пал на пытающегося пробраться к дверям автобуса плохо выглядевшего, больного человека, которого толпа буквально сметала со своего пути, словно мощная конница.
- Инвалида пропустите, мать вашу за щеку! – сердито пробасил освободившийся буквально только сегодня зэк. – Не всех вас, уродов, Гитлер перебил!
Последние ряды толпы на какие-то доли секунд настороженно оглянулись на гражданина не первой свежести. Именно только в этом и заключался единственный эффект, произведённый на людей столь бурной, вульгарной, пошлой словесной торпедой. Люди продолжали энергично втискиваться в автобус.
- «Шняги вертухайные», «суки» гнилые! Ни сегодня, так завтра сами все «фитилями» сделаетесь! – продолжал от души и в своё удовольствие материться всё тот же кадр, со злостью сплёвывая себе прямо под ноги непотушенную папиросу.
Несколькими шагами, сделанными вперёд, грубиян оказался рядом с инвалидом и, приподняв его за плечи, своими могучими, густо разрисованными наколками руками, заботливо поставил обессиленного на подножку, примостившись сам около его же худого тела. Двери с большим напрягом закрылись. Автобус, хорошенько поднатужившись, выпуская из выхлопной трубы облако сизого дыма, тронулся выполнять свою главную задачу: следование к своей конечной цели – остановочный пункт «Московский вокзал».
Бушевавший при посадке уголовник, всё ещё никак не мог успокоиться. Водитель, возгремев властно из кабины, при помощи имеющегося микрофона и встроенных над каждой дверью динамиков, восстановил запнувшийся порядок, но люди только теперь, наконец-то, сосредоточили своё внимание на измождённом, изрядно вспотевшем мужчине. Девушка, примостившаяся на ближайшем к дверям сиденье, уступила своё место, вымолвив сахарным голоском:
- Присаживайтесь, дедушка.
При помощи всё того же уголовника обессилевший занял освободившееся персонально для него место, поставил портфель на колени и, отвернувшись к окну, с привычной тоской подумал, что жить ему на свете осталось всего ничего: может быть месяц, может неделю, а может только одни сутки.
Любая болезнь человеку не доставляет блаженного удовольствия, не красит его.
Но!
Каким новым взором смотрит вперёд и вокруг себя тот, чьи дни сочтены!
Это верно, что в каждом бьётся надежда, наше второе сердце, но всё же, когда осознаётся её призрачность, когда организм сломлен, и не имеет сил жить и бороться, как жил и боролся прежде, всё предстаёт уже иным.
Именно об этом и подумал с досадой в настоящий момент, обречённый на адские пытки и боли, прислонившись головой к прохладному стеклу, принимая близко к сердцу слова, сказанные девушкой.
«Дедушка. Да! Вот я уже и на дедушку похож! А ведь мне всего-навсего тридцать шесть лет от рождения!».
Буквально только вчера Скриптова Владимира Ивановича выписали из онкологической больницы. Лечащий врач, глядя мимо сказал с досадой:
- Никто не знает, будет ли он жив завтра. Даже вполне здоровый человек. Я уже много лет работаю в больнице и за это время повидал много разных пациентов. Как врач, смотря в будущее, могу вам уверенно заявить, что после аварии на Чернобыльской АЭС количество онкологических заболеваний возрастёт в разы.
- Простите, о какой аварии вы сейчас ведёте речь?
- А вы разве не знаете? Это случилось буквально вчера. Двадцать шестого апреля. Поэтому, учитывая свой уже давненько пенсионный возраст, я по собственному желанию собираюсь бросить всё то, чем занимаюсь около сорока лет, и остаток жизни побродить без всякой цели. А деньги? Они не самое главное в нашей жизни, по крайней мере, для меня. Дети мои уже давно на своих вольных хлебах, внучки институты заканчивают, находясь под надёжным родительским крылышком. Так что меня в больнице больше ничего не держит.
У Скриптова семьи не было. Оставаться далее доживать в посёлке, расположенном под Минском, он просто не хотел.
Получив в больнице одежду, пропитавшуюся неистребимым казённым запахом, Скриптов отыскал в особом карманчике сто пятьдесят рублей. Убедился, что деньги в ценности и сохранности. Зайдя домой, он взял только самые крайне необходимые вещи, документы, все имеющиеся у него в наличии деньги, и отправился в Минск. Владимиру Ивановичу хотелось как следует отпраздновать свой отъезд из столицы и её прилегающей окрестности, где он уже много лет подряд учился и работал. Мужчина поехал в один из лучших столичных ресторанов и заказал торжественный обед.
Но.
Видимо.
Уже молебен был бы уместнее: там же в ресторанном туалете, желудок конвульсивно опростался от перлового супа с куриным мясом, а также стакана азербайджанского гранатового сока и облитых сметаной сырников.
Скриптов вышел на улицу, плохо соображая от жгучей, расслабляющей боли во всём теле, как пьяный, натыкаясь на встречные предметы, прошёл по проспекту Независимости, привлекая к себе взгляды многоликих прохожих, идущих в двух противоположных направлениях. Каждый из них спешил к осуществлению своей формальной и повседневной деятельности, направляясь на работу, учёбу, службу. Скриптову в этом самом большом по численности населения белорусском городе спешить было уже некуда.
Да и незачем.
Куда может спешить признанный недееспособным человек?
Об этом может знать лишь только он один.
Скриптов потолкался в очередях возле лотков у главного универмага, раздумывая над тем на каком именно транспорте ему ехать до Гомеля. В своё время Скриптов отдавал предпочтение междугородним автобусам – удобным, просторным, с мягкими сиденьями выходцам венгерского происхождения. Сейчас же болезнь, напрочь, лишала его даже мысли о подобной езде. В любой момент могли начаться непредсказуемые болевые симптомы, результатом которых могло бы послужить создание дискомфорта для всех остальных пассажиров салона в виде зловонии, вызвать брезгливость. Именно по этой причине Владимир Иванович решил ехать поездом.
Желая передохнуть, переждать приступ слабости, Скриптов направился на железнодорожный вокзал. В аптечном киоске станции мужчина закупил болеутоляющие. Правда, самых действенных лекарств не оказалось. Впрочем, как и всегда. Видимо, они разошлись по особым рецептам или по блату, но всё же и те, которыми он набил целлофановый кулёк, могли оглушить слона.
В аптеке увидел трясущегося старика в пигментных пятнах. Старик обстоятельно выбирал клизму. Перед ним лежало несколько штук разного размера из жёлто-красной резины.
- Эта подойдёт, - старик тронул корявым пальцем. – Но дорого берёте.
- По цене, - сказала полная, пожилая аптекарша, и по её голосу Скриптов догадался, что старик был ей хорошо знаком.
- Жестокое время. Помнится, ещё совсем недавно вы брали у меня мужской товар, - откровенничала аптекарша.
- Да, были времена, а теперь лишь мгновения, - безо всякого чувства сказал старик.
У входа в зал ожидания Владимиру Ивановичу стало совсем плохо.
- Эй, гусь, - тронул мизинцем Скриптова дачник в панамке. – Болен или нализался с утра пораньше? «Скорую» или наряд?
- Я сам, - Скриптов присел на корточки.
- «Сам». Вот она, нынешняя наша страна, - громко объяснил дачник своей жене, нагруженной сетками и сумками. – Только бы назюзюкаться, а куда тебя потащат, в вытрезвитель или морг, к сияющим вершинам или в новый тупик, уже безразлично! Разве спасёшь народ, который не понимает, что нужно спасаться?
- Ну-ка, «отвалил» от него «по-бырленькому», - раздался грозный бас за спиной возмущающегося.
Дачник, вздрогнув, обернулся. Скриптов от возникшей неожиданности резко поднял голову, желая посмотреть на своего защитника, и увидел всё того же аморального уголовника, благодаря которому были созданы сравнительно благополучные условия проезда в пятьсот пятнадцатом автобусе, вплоть до конечной остановки.
- А вы собственно кто такой? – полюбопытствовал дачник, рассматривая округлившимися глазами кадра с физиономией социума, отсидевшего ни один год за колючей проволокой.
- Хрен в кожаном пальто. Вали отсюда пока целый.
- Сказал бы я вам, но постесняюсь...
- А что б ты мог сказать?? – прорычал уголовник, глядя на объект своего раздражения исподлобья глазами взбешённого зверя.
Проходящие мимо люди с опаской и в то же время недоумением посматривали на происходящую безобразную сцену у входа в зал ожидания. Взгляды прохожих, в основном, поочерёдно падали на размалёванное наколками лагерное хамло, для которого в общественной жизни на воле уже давно не существовало элементарных правил приличия, а также сидящего на корточках, и стыдящегося сложившейся ситуации Скриптова. В неловкое положение он угодил благодаря своей беспомощности, но не исключая, при этом, и беспардонность, так называемого, недавнего знакомого.
Так низко в чужом мнении Владимир Иванович ещё никогда не опускался.
Не оскорбившись, он поднялся и пошёл в станционный зал ожидания. Лёг там на скамейку, поджав под себя ноги и радуясь, что никто здесь уже не обращает на него внимания. Он проваливался в беспамятство. Временами казалось, что он опять в больнице, и тоска обдавала всю душу. Скриптов спросил воды, и какой-то солдат принёс стакан воды. Он запил новую дозу лекарств, хотел поблагодарить солдата, назвать его «браток», сказать о том, что тоже служил, но сил не осталось.
Скриптов прошёл Афганистан.
Священный долг, который он исполнил с душою, оставил тяжёлую зарубку в судьбе. Повседневное нарушение режима питания, сухой паёк, а также случившееся ЧП привели в конечном итоге к раку желудка. Находясь в тылу врага, Скриптов получил несколько сильнейших ударов ногами и прикладами орудий в живот. Жив остался, проявив героизм. Вот только нанесённые сильнейшие физические воздействия, нарушения режима питания, испытанный страх и жуткие мысли о лишённом будущем повлекли за собой плачевные последствия.
В палате онкологической больницы, где лежал Скриптов, больные держались отчуждённо. Говорили много и охотно, но только с врачами. Пытались выяснить, нет ли новых способов лечения неизлечимых недугов. С близкими держались обычно молодцами, правда, Владимир Иванович быстро раскусил, что показной оптимизм предназначался не столько для поддержки близких, сколько для того, чтобы вызвать к себе больше сочувствия.
Осуждённых не осудишь.
Обычным днём, незадолго до выписки, разговорился на прогулке с молодой незнакомкой. Глаза её просили об одном: понять и пожалеть. А он, Скриптов, всего-то и сказал:
- Понять могу, а пожалеть, простите, - нет уже сил.
Незнакомка стала его караулить ежедневно, лелея какие-то свои надежды. Он замечал на больничном дворике тонкую, пугливую фигурку в синем фланелевом халате.
Однажды молодая женщина рассказала Скриптову о человеке, который обладает лечебным даром, переданным ему родным отцом незадолго до смерти. Гражданин за последние восемь-десять лет поставил на ноги ни один десяток безнадёжно лежащих больных, вернул зрение слепцам, слух – глухим. Признанные когда-то бесплодными женщины на сей момент воспитывают своих рождённых самими же ими детей.
- Отыскать бы его. Вполне возможно, он мог бы совершить и чудо в области онкологических заболеваний.
- Это исключено, - апатично вымолвил Скриптов. – В наших случаях помочь может только сам Бог, забрав как можно быстрее к себе.
- И всё-таки надежда умирает последней. Я вчера попросила своего брата отыскать лекаря.
- И где же ваш брат собирается начать свои поиски? – вяло поинтересовался Скриптов.
- В местах лишения свободы.
- Где?!
- Не надо так эмоционально реагировать. Этот человек – рецидивист. За его плечами двадцать пять лет тюрьмы из сорока четырёх прожитых.
- Гениально!!!
- Зря иронизируете. Он и в тюрьмах многих безнадёжно больных вылечил, например, от туберкулёза открытой формы.
Через несколько дней женщина пропала.
Скриптов не расспрашивал ни медсестёр, ни больничных нянек.
Женщина вместе с собой унесла и свою надежду на чудо.
И горько, горько было на душе у Владимира Ивановича от того, что он в последнюю минуту жизни не поддержал морально, ставшую ему близкой за эти считанные дни, одну из пациенток больницы, в которой находился на, так называемом, лечении сам.
Если это конечно можно назвать лечением, в отдельных конкретных случаях.
Промучившись четыре часа в поезде, прибыв в Гомель, Владимир Иванович окончательно и бесповоротно определился – ехать в деревню Залесье к своей родной сестре Надежде.
И вот теперь за окнами пригородного автобуса мелькали набиравшие зелень перелески, поля с буйной удавшейся озимью.
Небо было голубым от края до края, но радости это не прибавляло. Мир отодвинулся, замкнулся, будто другими совсем стали его измерения.
От живота через грудь шли боли.
Развяжи нервы – и сами собой потекут стоны.
Имеющихся лекарств, Владимиру Ивановичу хватит до крайнего часа, а пища его не интересует вовсе. Даже томик стихов Есенина он не позволит себе раскрыть наугад, как делал прежде, - зачем ворошить то, что подвернулось уже траурной дымкой? Его удел – безотчётно ловить солнечный луч, слушать вой ветра, глядеть на простор болота, над которым кружит долгоносая птица – безнадёга.
Глава 2.
Родная сестра Надежда встретила Владимира Ивановича обеспокоенно, как бы он не стал выселять её из дому, который по составленному их покойной матерью завещанию принадлежал лишь только ему на законных основаниях. Сестричка же, по отцовской линии дедовский дом, в свою трудную минутку жизни, продала практически за бесценок, покрывая своим доставшимся от отца наследством, пороки собственной же шальной молодости.
- Что ж ты раньше не приехал? – говорила Надя, наливая молока и подовая хлеб. – А я всю прошедшую неделю, не разгибаясь картошку сажала. Ты надолго?
- Навсегда, - стиснув зубы, процедил брат.
Скриптов начинал сердиться. Не объяснить было с ходу всей сложности судьбы.
- Но не подумай, что я своим возвращением собираюсь отяготить твою личную жизнь, стану помехой. Я ведь и жить в доме вовсе не собираюсь, - пояснил суть своего визита сестре Скриптов.
- А где же ты собираешься жить? – быстро спросила Надя и покраснела.
Была она всё такая же, как и прежде: по-девичьи худая, мелкогрудая, коротко остриженная, но по-старушечьи рассудительная и сдержанная. Чего не скажешь о самом Владимире Ивановиче Скриптове.
- Да хоть в курятнике, - усмехнулся брат. - Куры-то остались?
- Остались. Шестнадцать несушек и два петуха. А корову продала.
- Жаль. Очень жаль, - покачал головой Владимир Иванович.
Скриптов отметил про себя, что после смерти родителей заметно растаскивалось и разбазаривалось их когда-то нажитое совместным трудом имущество. Происходило как бы второе погребение.
- Коровку продала, а денежки припрятала. Может и тебе понадобится?
- Спасибо. Ни копеечки уже не надо.
Владимир хотел, чтобы сестра увидела, как он немощен и болен. Но она ничего этого не замечала.
В дом вошла девочка. Застеснялась, прижимаясь к матери.
- Давай знакомится, - предложил Скриптов. – Как тебя зовут?
- Олей, - ответила за девочку сестра.
- Как бабушку. Хорошо. А где же муж?
- Объелся груш, - Надя опустила глаза. – Захотел иметь нечестно заработанные деньги. Вот и попался. Теперь отбывает срок в известных местах. Тюрьма для него уже давно стала родным домом. Мученье было с ним, а не жизнь. Пил и бил.
Скриптов никогда не поднимал в злобе руки на женщин. Не терпел превосходства силы. Даже когда жертва, привыкшая к унижениям, как бы тешилась ссорой, после которой засыпала в объятиях раскаявшегося обидчика.
- И что же ты, одна?
Только сейчас Скриптов обратил внимание на заметно округлившуюся талию сестры.
- Одна, - смущаясь, ответила Надя. – Теперь не знаешь, какой мужик лучше, уходящий или приходящий.
На том и закончили первую беседу. Надя заторопилась к вечерней дойке. А Олечку оставила на брата, попросив, чтобы он уложил её спать. Не знала, совсем не знала Надя, что у родного брата из-за болезни совсем уже нет никаких абсолютно сил, чтобы ухаживать за пятилетней крохой – племянницей, которую Скриптов в своей жизни видел впервые.
И такое бывает.
- В детский сад ходишь?
Девочка улыбалась и молча усаживала облупленную куклу на табурет.
- Чего хочет куколка?
- Мультики посмотреть.
- Давай включим телевизор.
- Он не работает. Сломан.
Скриптов окончательно поразился бедности всего жилища. Даже не самой материальной бедности, - тут стояли швейная машинка и допотопный чёрно-белый «Рекорд», и дрожание холодильника слышалось из кухни, и ещё немало всяких других необходимых вещей было. Но даже если бы вещей было в три раза больше, это ничего бы в принципе не изменило. Вещи не изменили бы уклада жизни, при котором никто не интересовался богатствами души.
Олечка попросила борща. Скриптов достал из печки чугунок, налил в тарелку и украдкой наблюдал, как ела девочка, тщательно перетирая зубками картошку, свёклу и лук.
Потом Оля заснула, не раздеваясь, и Скриптов вновь смотрел на неё и жалел, что и она уже связана отношениями и нравами жестокого мира по рукам и ногам. Отец на сей момент сидит в тюрьме и вряд ли вспоминает, находясь за колючей проволокой, о таком замечательном, ангельском создании.
Через полтора часа пришла Надя, дохнула грязным хлевом, парным молоком и сеном. И Скриптов вспомнил мать, тоже доярку, безотказную труженицу, которая свято верила каждой газетной статье и каждому выступающему на собрании. Жизнь тыкала её в обман и бесчестность, но не отчаяние вызывала, а увеличенную в несколько раз веру в правду.
- Ты сейчас о матери вспоминаешь? – словно прочтя мысли брата, спросила Надя, ища прямо с порога глазами Олечку.
Дочка покойно спала в своей деревянной кроватке с высокими спинками.
- Честной женщиной была наша мама. Ни то что председатель. На сотни тысяч обчистил колхозную кассу.
Скриптов уловил неприязнь.
- Языком всё же меньше ляскай! Твоё дело маленькое – дёргай за вымя коров каждый день, и не лезь туда, куда тебя не просят. Всё действительное разумно, всё разумное действительно. Верила в то не одна мать.
- Завелись мы с тобой по пустяку, - тихо сказала Надя, опустившись на диван, - а на свете такое твориться, что страшно подумать. Люди говорят, авария случилась, атомная станция позавчера рванула. Зарево видели в полнеба.
«А вы разве не знаете? Двадцать шестого апреля произошла авария на Чернобыльской АЭС. Будьте уверены, после такой катастрофы число онкологических заболеваний существенно возрастёт в разы», - Скриптову припомнились слова, сказанные его лечащим врачом в день выписки из больницы.
- Атомная бомба? Враньё!
- Не знаю, атомная или какая. Грохнуло в стороне, где Чернобыльская станция. Враги взорвали?
- Могли и враги. Теперь, когда никто ни за что отвечать не хочет, врагов будет прибавляться. Хотят, скорее всего, чтобы мы из тупиков выбрались. Что известно конкретно?
- Не знаю, - пожала плечами Надя. – Радио у нас не слушают. В воскресенье на дорогах посты ставили, на базар никого не пускали.
- Не может быть, - до Скриптова постепенно доходил ошеломительный смысл известия. – Если бы случилось должны, были бы передать официально. На базар не пустили – на это найдутся сотни причин.
- И я к тому же склоняюсь, - кусая губы, вздохнула Надя. Сняла кофту и ушла на кухню.
Пожалуй, Скриптов вновь вернулся бы к зловещему слуху, если бы Надя, наскоро поужинав, не изъявила желания спать на улице.
«С чего бы это вдруг? Или в доме места не хватает? Или меня выгоняет, кого-то ждёт?»
- Сделаем так, - сказал Скриптов, видя, как мнётся сестра, пытаясь увезти от подозрений. – Я буду спать на сене в сарае, а ты оставайся с дочкой в избе.
- В сарае сена нет. Мне одной трудно заготавливать, поэтому и корову продала.
- По кормам ходишь, а кормов не имеешь, - упрекнул брат, подумав про себя, что живёт Надежда точно так же, как и жила в своё время мама, не зарясь на общественный гвоздь, и осуждает мать именно потому, что усомнилась в правильности такой жизни. – Постели хоть что-нибудь пригодное для сна.
Уже было довольно-таки темно на дворе, поэтому устраивался второпях. На отобранные ровные доски примостил принесённые Надей матрац и подушку, а одеяло Владимиру Ивановичу не требовалось. Много лет тому назад он не раз спал здесь. Но тогда в доме была мама и корова в сарае рядом, за тонкой перегородкой, законный член семьи, главная кормилица. Покой исходил от её запаха и дыхания, глухого и мерного пережёвывания жвачки. Сейчас всё было пусто, как и положено на отлёте жизни.
- Не переживай, - успокаивал он сестру, приметно усердствующей ради него. – Твоей личной жизни не нарушу, не бойся. Не чужой же ты мне человек. А мне, уже недолго осталось.
Надя вопросительно посмотрела на брата, ожидая дальнейших объяснений последних слов, произнесённых, словно ужасный приговор.
- Иди Надя, иди спать. Тебе завтра рано утром на работу, - только и смог сказать Скриптов в ответ на немой вопрос сестры.
Надежда ушла.
Совсем загустела тьма, в которой смерть кажется ещё ближе, ещё неотвратимей.
Скриптов долго ворочался, вздыхая, охал. То знобило его, то в жар бросало. То, поёжившись, подтягивал колени чуть ли не к подбородку, то подставлял грудь прохладе сквозняка. На ощупь съел две таблетки – для одури и сна. Но сон не шёл.
Беспокойно лаяли собаки, кошки неподалёку затеяли истерику, их кто-то прогнал, сердито постучав палкой по железу. Луна золотила щель.
Принятые лекарственные препараты постепенно оказывали своё воздействие на больной организм, обвораживая и проваливая человеческое сознание в бездну бессмысленного пустого сна.
Очнулся Скриптов среди ночи, заслышав голоса петухов. Чудно перекликались петухи между собой, и темь на улице стояла зрелая. Горланили петухи, вторили им охрипшими, захлёбывающимися голосами собаки.
Обеспокоенной роковой силой ночи, Скриптов поднялся со своей лежанки. На небе россыпью светились звёзды, дразня своим многочисленным обманом.
Шаг ступил Скриптов – пронзила жгучая боль, отдалась в затылке, застряла в груди, выворачивая всё наизнанку. И захотелось света, огней, людских голосов, сострадания.
Он торкнулся в дом, но наружная дверь оказалась запертой на крюк. Торопясь увидеть Надю и вдохнуть успокоительного тепла дома, Скриптов поднял крюк щепкой, которую сам когда-то обстругал и держал на всякий случай в щели между дверным косяком и прилегающей стеной дома.
Дверь из сеней была растворена настежь. Скриптов вошёл в комнату и тотчас унюхал густой запах курева и водочного перегара. За занавеской, где стояла Надина кровать, слышались шевеления, почмокивания и стоны.
Сообразив, что здесь происходит, Скриптов поспешил назад и перевёл дух лишь только на крыльце. Стыд, одиночество, тоска соединились в единое целое.
Одинокий человек. Никому ненужный, как в печи зола. Да и последняя-то, порой используется в качестве удобрения, а в давние времена заменяла людям стиральный порошок.
Мог ли предположить когда-либо Владимир Иванович Скриптов, что именно так, а не иначе, будет он финишировать свою личную жизнь? Во все её времена, каковыми они бы ни были, он всегда приносил свою, пусть и не существенную, но всё-таки пользу окружающим его людям: в детстве – родителям, в школе – учителям, в институте – однокурсникам, в армии – сослуживцам, на работе – коллегам.
Корчась от давно знакомой физической, а также только что нанесённой душевной боли, Скриптов, побрёл на своё место в сарай. Лёг на лежанку и попытался заснуть.
Сон не шёл.
Доски впивались в больное, тощее тело.
Было холодно, и хотелось подохнуть, но так, чтобы не чувствовать собственного издыхания.
А смерть, в это время, всё гуляла где-то, не желая забрать Скриптова с собой, в мир жаждущего им покоя и облегчения.
Глава 3.
В тринадцать часов следующего дня стены родительского дома стали вольными свидетелями напряжённого разговора между братом и сестрой. Неожиданно появилась Надя, сердито гремела вёдрами, разбила тарелку, изругала Олечку, а затем, крайним делом набросилась с упрёками на Скриптова:
- Грамотный человек, помог бы нам тёмным слепцам! В смятении все, что делать, не знают! Одни говорят, нужны какие-то лекарства, другие – что колодцы нужно позакрывать полиэтиленовыми плёнками и три дня ничего не пить. А скотина? Ей как быть? Она же ведь точно три дня без воды и жратвы не выдержит! А надои?..
- Подожди, не строчи эмоциями так быстро, - остановил Скриптов. – Я тебе вчера, кажется, ясно дал понять, что мне уже ни до чего нет дела.
- Я поняла, поняла, - чуть не плача вскричала Надя. – Не думай, никому не сказала, что ты в деревне! Уж я-то очень хорошо понимаю, по какой причине ты сюда приехал! Нечто натворил в столичном центре своими научными экспериментами? Думаешь, наказания избежать, живя здесь на отшибе? Не выйдет! У правоохранительных органов руки длинные, если понадобится, здесь тебя тоже отыщут!
- Совсем не о том ты, милочка, думаешь, - тряхнул он Надю за плечо. – Рак у меня, понимаешь, рак, болезнь такая, очень долгое время в больнице пролежал, отпустили, потому что мне жить осталось на этом свете уже совсем ничего. Если не веришь, могу справку показать.
- А почему ты мне сразу об этом напрямую не сказал, а всё какими-то намёками? – Надя смотрела округлившимися глазами на брата.
- Извини, - развёл руками в стороны Скриптов. – Я вчера думал, что ты меня прекрасно понимаешь, а оказалось…
- Оказалась, оказалась! Твоя беда, тебя только одного касается, а у нас в деревне общая беда. Так помоги же людям, не оставляй на самотёк… распространилось уже известие – всё точно… Что же делать теперь?
Надя заплакала, глядя на Скриптова.
- Что-нибудь придумаем, - немного разжалобился Скриптов, утешая плачущую сестру. – Нет такого чёрта, у которого бы не ломались рога, а насчёт моей болезни точно не сомневайся – не заразная она.
Послышавшиеся у дома шаги, заставили брата и сестру примолкнуть.
Надя бросилась задёргивать занавески на окнах, а Скриптов уже сам увидел знакомую фигурку друга, с которым они дружили прямо с самого детства. Впрочем, значительно отяжелевшую, хромающую фигурку Алексея Александровича Власенко.
Вытерев ноги о несуществующий половик, Власенко уже входил в дом, стаскивая с головы шапку и обнажая блестящую лысину с клочьями рыжих возле ушей волос.
- Здоров, Вовка! Сколько лет мы с тобой не виделись!
Не желая мешать разговору, Надя вышла во двор.
- А я ведь и не знал о тебе. Какими судьбами в деревне? – оскалив зубы, поинтересовался Власенко.
- Здоровье сильно подвело, вот я и…
- Всех подводит здоровье, - махнул рукой Власенко, доставая из кармана штанов и со стуком ставя на стол, целую бутылку самогона. – За встречу выпьем – здоровье поправим.
Скриптов и раньше никогда не брал в рот спиртного, а в последние годы принципиально отвергал зелье, главное средство разрушения народа. Но он знал, что Власенко пьёт много и охотно, и не хотел категорическим отказом причинять ему обиду.
- Всё замачиваешь. А вот доктора прописывают теперь исключительно лишь только капли.
- Пошли они куда-нибудь подальше твои доктора, - от души высказался Власенко, постучав кулаком по столу: - Надюха!
- Чего? – просунулась в дверь Надя. Глаза её испуганно остановились на Скриптове. Затем взгляд женщины пал на пришедшего.
- Хрен тебе в ухо! Может, закусь для старых друзей сготовишь?
И вот тут-то и дошло до Скриптова – это Власенко приходил ночью к сестре. Но не по тому шевельнулось в душе чувство обиды, что именно он владел по-своему привлекательной женщиной, а потому, что Надя вынужденно ловила крохи так узко понятого счастья и была обречена на низость противоположную искреннему чувству. Возмущало и то, что старый друг распоряжался в родительском доме уже как хозяин.
Но Скриптов лишь только вздохнул и, опустив глаза, поинтересовался:
- Ты чего, Алексей, не на работе?
- Я? – Власенко полез в карман за сигаретой, прикурил в ладонях от спички и пустил долгую струю дыма. – Я свободно осуществляю функции с разрешения начальства.
Скриптов не выносил табачного дыма. Дым усиливал спазмы желудка. Да и отвык. В Академии Наук, где он последние годы работал, никто не курил, не имел такой слабости.
- Не кури, Лёша. Не выношу дыма. Даже Запад борется теперь с курильщиками. Все чётко увидели, что на некурящих людях можно заработать гораздо больше. Да и среда…
- Сегодня не среда, так что перетерпи. А на мне, друг мой, уже не заработаешь: не та цаца, что прежде.
Он усмехнулся и пересел подальше от Скриптова.
- Давай пообедаем?
- Время не обеденное.
- А я обедаю, когда захочу, - сказал Власенко. – Чем я хуже какой-нибудь, например, звезды эстрады? А занавесочки вы тут не зря сообразили. Сейчас, после аварии, многих могут взять за задницу. Ойкнуть не успеешь…
Он не скрывал намека, что Скриптов совершил какой-то наказуемый законом поступок, и оттого прячется.
- Давай о деле, Лёша. Что стряслось на белом свете?
Власенко открыл бутылку и, продув свой стакан, налил себе и Скриптову.
- Мыла я стаканы, - жалобна сказала Надя, терзая в руках передник.
- Мыла-то мыла, - ворчливо отозвался, не взглянув на неё, Власенко. – Его вон от курева блевать тянет, а я к гигиене чрезвычайно чувствителен. Ну, за встречу!
Он потянулся, чокнулся стаканом и жадно выпил, запрокинув голову. Что Скриптов оставил свой стакан, он даже не заметил. Понюхал хлеб и вгрызся в кусок сала. Так, с полным ртом, чавкая и выплёвывая в ладонь шкурку, пояснил:
- Начальство кругом бежит. Если кто и хотел скрыться, то ничего у него не выйдет. Сейчас всё окружение находится в обстановке гласности и полного доверия. О том, что случилось в Чернобыле, голос Москвы пока ещё молчит. Зато голос Америки во всю округу растрезвонил об аварии. Американцы не дураки, чтобы правду о нас утаивать.
Не такой был в прежние годы Алексей, хотя уже и раньше, конечно, успел прославиться большим треплом.
Постепенно Скриптов уяснил, что в Чернобыле на атомной электростанции произошла авария. Получился взрыв, выбросивший в атмосферу десятки килограммов, а может быть, и тонны радиоактивных веществ. Опасное повышение радиации уже зафиксировали Скандинавские страны, центральные европейские государства. Оставалось неизвестным, насколько опасна радиация в деревне Залесье? Неопределённой была пока и позиция местной власти. Так, одни сматывали удочки, другие внешне спокойно продолжали руководить хозяйственной жизнью.
После второго стакана Власенко отключился.
- Частенько так напивается? – спросил Скриптов сестру.
- Всегда. Трезвый мужик нынче в деревне дефицит. Если бы у меня была хотя бы маленькая воля, думаешь, стала бы терпеть такую образину в доме?
Ничего не ответив, Скриптов ушёл в сарай на свою лежанку, оставив Власенко спать за столом.
От тревожных дум сделалось худо, так худо, что не сказать словами. Скриптов понимал, что как-то должен помочь односельчанам, дать совет сестре. Но понимал и то, что совсем ничего не смыслит в радиации, впрочем, как и большинство жителей деревни, которые бросались в правление, а там им отвечали, что председатель уехал по срочным делам, срочному вызову. Остальные же присутствующие граждане оказались совершенно некомпетентны в данном вопросе.
Передохнув около часа, Скриптов поплёлся в дом, чтобы дать дельный совет Наде и, войдя в сени, услышал голос Власенко.
- А я тебе, идиотке, говорю, что нечисто тут дело! Не уверен, что он кассу ограбил или кого-то грохнул, только точно вляпался в какую-то грязную историю, и грозят ему теперь за это места лишения свободы.
Кровь ударила в голову, но Скриптов подавил в себе возмущение.
Надя, полностью раздетая сидела на кровати, прикрывая груди руками.
- Ладно, предсказатель. Всё вот ты знаешь. Только одно забыл, что мне уже на ферму давно пора. Какие ласки могут быть в такую пору? Это же разврат сплошной.
- Не-ет, - махал руками Власенко, еле ворочая языком. – Если уйдёшь, между нами всё кончено! Навсегда! Поняла? И вообще, теперь, когда этот взрыв получился, люди полностью свободны от распоряжений. Да и начальство разбежалось кто куда. Своя рубашка, как говориться, ближе к телу!
- Всё ты врёшь. Пусти, вечером займёмся…
- Нет, именно сейчас! Думаешь, если у меня нет дипломов, как у твоего братика, то я уже и не человек? Ничего не понимаю? Ошибаешься! Кого он научил чему хорошему? Удрал из столицы! Значит, что-то там натворил! Да такие умники как он, скорее всего, нам этот Чернобыль и смастерили! Я не посмотрю на то, что он твой родной брат и мой бывший друг, стукану, кому следует. Пускай проверят. По какой причине он удрал?
- Побойся Бога, что ты такое говоришь?
- Что хочу, то и говорю. На чужой роток не завяжешь платок. Айда со мной на койку! Видишь, я уже готов?!
- Вот извращенец, подонок самый натуральный. Иди, паскуда, проверь, закрыта ли дверь. И знай, я тебе твоё «хозяйство» топором отсеку, если ещё раз в присутствии Олечки пристанешь, или поддатый на ферму припрёшься!..
Скриптов вышел во двор.
«Что за люди? И умереть спокойно нельзя. Не изменили их другие, не изменю и я. Спасать ещё их! А стоит ли?» - в сердцах сплюнул Владимир Иванович.
Нервы сдали.
Наступил кризис.
Скриптов, лёжа в сарае, находился в бредовом провале, из которого выбрался глубокой ночью.
Поразили собственные отчаянные стоны. И ещё то поразило, что никто не пришёл узнать, кто стонет, кому так плохо. Ни Надя. Ни Власенко.
Неужели и им одновременно обоим было также плохо в эту ночь?
Или просто с земли вовсе исчезли люди?
Мужчина соскользнул со своей лежанки и вышел во двор. Тревога не покидала. Не слышалось ни единого живого звука. Это была минута, когда ни кем не владеет бодрость, все живые существа покорены забытьём и бессилием.
Лишь только звёзды мерцали ледяным светом.
И вдруг вроде как звук донёсся отдалённый. Будто протяжно промычала корова. Скриптов сосредоточил своё внимание на колхозной ферме. Он сначала не поверил своим глазам, но уже в следующий миг, не отдавая себе отчёта в том, что делает, побежал со двора через поле. Ферма горела большим огнём. Пламя мигало, кружилось и плясало.
Звать людей не имело смысла – только время потеряешь.
Бежать было трудно: тело невесомое, а мышцы не выполняют свои функции процентов на пятьдесят. Прожигали всё тело ядовитые соли распада. И лёгкие, почему-то с этого момента, не справлялись.
Несколько раз Скриптов падал, но теперь уже отчётливый рёв бедной скотины поднимал его на ноги, порождая в теле неведомые его мозгу, неистовые силы.
Как дались эти пятьсот метров?
Как сумел он добежать, нередко задыхавшийся после нескольких десятков шагов человек?
Ведомо, вероятно, только ему одному.
Горел кормораздаточный цех. Крыша самого же коровника в это время только разгоралась. Скриптов подбежал с той стороны, где выбрасывали навоз, выхватил из петель проволочный штырь, соединявший створки ворот. Распахнул их, оглушённый грохотом близкого огня, но ни одна корова не бросилась наружу.
Коровы находились на привязи.
Вскочил в коровник и стал на ощупь сбрасывать с крючков туго натянутые цепи, рискуя оказаться затоптанным.
Перепуганная, получившая сильнейшее потрясение скотина ринулась на свободу, заставив тем самым своего освободителя прижаться к противоположной от дверей стене коровника, где дым и жар бились клубами и, где аналогично рвались с привязи обезумившие животные. Скриптов открыл и вторые ворота. Вторая партия рогатых, табуном рванула в сторону колхозного поля, а позади самого Владимира Ивановича раздался в этот момент человеческий стон, больше похожий на пьяный бред, поздно осознающий всю суть беды, сотворённой собственными руками от воздействия на них помутившегося рассудка, как следствия передозировки принятого алкоголя.
Потом очевидцы рассказывали, что Скриптов сбивал огонь в коровнике из единственного исправного огнетушителя. Он сам этого не помнил. В памяти лишь задержались рассыпавшиеся по полю коровы, бегущие к нему на помощь люди, и машина, примчавшаяся откуда-то на тушение. Люди орали друг на друга трёхэтажным матом, но изменить ничего не могли.
Май 1986-го года.
Глава 4.
Очнулся Скриптов на Надиной кровати, на взбитых подушках, и когда осознал, где он находится, застонал от досады. Рядом было много людей, все улыбались, говорили наперебой ему слова благодарности. Скриптов спас весь скот, а виновник поджога получил по заслугам, сгорев в огне, который сотворил собственными же руками. Его погибель не стала являться причиной переживания для сестры Скриптова, в жизни которой Власенко не играл даже роли типичного хозяина в доме. Так, захаживал постоянно, ради получения известного всем зрелым людям удовольствия. Да и оно-то касалось лишь только его одного в последнее время. Лично сам Скриптов даже и ни на миг не сомневался, что Власенко был единственным виновником пожара, не сумевшим выбраться из очага по причине нахождения в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. Вот только говорить об этом никому не хотелось.
Да и зачем?
Надя подавала брату куриный бульон, меняла повязку на обожжённом левом плече, и это смешило, потому что Скриптов был плох совсем по другой причине. В полузабытье ему слышался пьяный галдёж и запевы. Ошалело орал магнитофон, и тонкие, словно наизнанку вывернутые голоса орали – будто молотком лупили по черепу. За окнами родительского дома, на единственной деревенской улице люди праздновали Первомай, праздник, который Скриптов особенно любил за то, что все тянулись на люди и были по-весеннему радостные. Сейчас же было тошно до такой степени, что казалось, лишь только смерть сможет облегчить страдания.
Когда уже совсем стемнело, в дом вошёл бригадир животноводов Ткач, справиться о здоровье героя. Скриптов спросил его:
- Что известно о Чернобыльском взрыве? Велика ли опасность?
Бригадир заулыбался.
- Никакой паники. Да, имел место некоторый инцидент на Чернобыльской АЭС, есть некоторая утечка радиоактивности, однако ситуация полностью под контролем соответствующих служб и никакой реальной угрозы для населения нашего и близлежащих районов нет.
Камень упал с сердца.
О, как был благодарен Скриптов за эти слова! Понравились даже округлые формулировки – кто-то, верно, внимательно изучал ситуацию, если всё «под контролем соответствующих служб».
Утром второго мая Скриптов проснулся с чувством, что жив и ещё не сегодня оставит этот мир. Хотелось сладкого чаю, но в доме всё было безмолвно. Неслышно было и Олечки. Выйдя во двор, Скриптов увидел, как бабка-соседка тащит корову, которая жалобно мычит, крутит рогами, а бабка, при этом, знай себе, дёргает за верёвку.
Раздался истошный поросячий визг. Теперь уже сосед с другой стороны покатил в ручной тележке двух связанных поросят.
Недоумевая, Скриптов вдруг приметил, что по улице вереницей потянулись люди – с коровами, овцами, козами, лошадьми.
Смекнув наконец, что происходит какое-то действие, обязательное для всех жителей деревни Залесье, Скриптов пошёл к свиному загону. Загон был пуст. И курятник был отворён. В гнезде лежали яйца, несколько штук – это свидетельствовало о том, что их не собирали и вчера.
Стыдясь своего запущенного вида и перепачканного на пожаре костюма, Скриптов пробрался до заброшенной бани. Оттуда просматривалась асфальтная дорога, единственная улица, разделяющая деревню на две части, - он увидел, что весь скот сгоняют на машинный двор. В домах тоже делалось нечто непонятное. Люди целыми семьями выбирались на улицу, несли узлы и сумки. Кое-где прослушивались поспешные удары молотков: заколачивались двери и ставни.
«Это мероприятие называется выселением. Вот только вспомнит ли кто-нибудь обо мне? И что я отвечу людям, которые придут за мной? Если людей эвакуируют, стало быть, оставаться в деревне очень опасно. А если кто попытается задержаться, то его вывезут против собственной воли. Насильно», - одиноко рассуждал Скриптов, наблюдая как по дороге, поднимая густую пыль, подъехало четыре автобуса большой вместимости, произведённых в Венгрии и, называемых в народе «гармошками».
«Если обо мне забудут, я буду очень доволен этим. Потому что мои дни закончатся на родной земле, где я родился и рос, где сделал первые свои шаги, произнёс первое своё слово и самостоятельно выбрал свой профессиональный путь. Мои дни сочтутся в стороне от всех страстей, забот и проблем», - успокаивал сам себя Владимир Иванович.
Когда автобусы, забрав людей, уехали, Скриптов вернулся в дом и обнаружил там, к удивлению для себя самого, что комод, шкаф и выдвижные полки трельяжа перерыты, вещи разбросаны, что свидетельствовало о поспешных сборах Надежды с дочерью в дорогу. Когда они тут были? Наверное, когда Скриптов наблюдал за происходящим в бане? Или немного раньше, когда он спал?
Отпив кислого молока из глиняного кувшина на столе, Скриптов лёг, не раздеваясь, на кровать и всё вслушивался в звуки замирающей жизни.
Вот ещё пара автобусов ушла из деревни. И стало ясно – о нём забыли.
Он никого за это не осуждал, понимая, что мораль не бывает выше уровня социальных связей. Он не осуждал Надежду, считая, что именно так и должна была поступить молодая женщина, имея на руках маленького ребёнка. Зачем ей приговорённый к смерти человек? Какая от него может быть польза для тех лиц, большая часть жизни которых ещё впереди?
Приняв очередную порцию лекарств, Скриптов вышел во двор, оставив в доме всё в том же беспорядке, который был. Перебрался окончательно жить в сарай, поправив лежанку с помощью поленьев, основательно покрыв тряпками и одеялом.
Употреблённое лекарство, тем временем, добросовестно выполняло свою миссию. Силы таяли быстро. Теперь он нуждался в отдыхе, которому способствовал сон, завораживающий каждую последующую минуту тело, от головы до кончиков пальцев ног, расслабляющим уютом, покоем, теплом, лёгким дурманом.
Глава 5.
Собаки, переживая перемену в своей жизни, связанную с выселением всех жителей из деревни, начали собираться в стаи, получив свободу, не контролируемую теми, кому были преданны и верны до сих пор, бегали на промысел, затевая порой в своём окружении мятежи и разборки. Правда, к вечеру по привычке разбредались по своим дворам, но уже не затевали, как прежде, солидарного ночного лая. Им передалась тоска безлюдья, делая с каждым днём, каждую, без исключения тварь, от мало до велико, более озлобленной, неуравновешенной, агрессивно настроенной на монотонное повседневное окружение.
Скриптов такое переживание сирот-животных испытал на собственной шкуре в один из дней первой майской декады. Двигаясь по улице деревни и осматривая опустевшие с заколоченными ставнями дома, единственный на теперешний момент её житель был внезапно остановлен сворой разномастных и разнокалиберных собак.
Владимир Иванович не допускал, что собаки могут представлять повышенную опасность. Злюки в деревнях обычно на цепи, других не пускают со двора, они лают из-за забора. Третьи бегают где угодно, потому что никого не трогают и не огрызаются на побои.
Но!
Скриптов упустил из виду, что давно не был в деревне, стало быть, для собак он – полный чужак.
Да и сами собаки до безобразности ошалели от бесполезной своей свободы.
Дворняги с устрашающим лаем выкатились неведомо откуда и преградили Скриптову дорогу. Он пошёл прямо на них, но они даже не попятились – захлёбываясь от ярости, бросались на встречу, норовя укусить. Он нагнулся, будто подняв камень, и замахнулся – собаки, словно сошли с ума. Скриптов остановился в растерянности, а тем временем сбежались ещё и другие собаки, окружили, и так рассвирепели, что он понял: стоит одной броситься, нападут остальные, и тогда не будет никакой пощады.
Решил схитрить.
Покрикивая на собак, стал подбираться к штакетнику, отделявшему приусадебный участок от дороги.
Но свора тотчас разгадала его замысел. Грудастая овчарка в сажени от Скриптова перемахнула штакетник и стала яриться со спины загнанного человека. У овчарки были волчьи глаза и здоровенные клыки.
Ударом ноги Скриптов настиг особенно нахальную дворнягу, но это не убавило в ней злобы. Наоборот, она атаковала. Он увернулся, но штанина оказалась располосованной. Справиться со сворой без хорошей дубины Скриптов уже не чаял. Решали секунды. И тогда он пошёл на крайность. Сбросил пиджак, прикрыл им голову и, встав на четвереньки, с рычанием двинулся на собак.
Поражённые невиданным манёврам, собаки на всякий случай приотступили, недавние рабы своих хозяев, они всё же не забыли: чем чревата оплошность.
Несколько шагов, купленных унижением, спасли Скриптова. Он вскочил в приоткрытую калитку, захлопнул её и, пока собаки бесновались перед ней, бросился к неблизкому дому, ошалело забыв, о самом злейшем представителе псарного племени. С глухим рычанием на него устремилась овчарка, демонстрируя все свои превосходства над человеком в беге и выполняемых прыжках. Он швырнул в неё пиджак, вскочил на крыльцо, рванул на себя незапертую, впрочем, дверь, но, пока захлопнул её, прыткая псина успела прокусить икру левой ноги.
Задыхаясь, Скриптов стоял за дверью. Стекала из раны кровь. Нога немела. Перед глазами шли радужные круги, сердце колотилось, а в голове звенело. И где-то в самом центре оглушающего звона, закрывшего своей мощностью даже сердито громкий лай разъярённого хищника, оставшегося за дверью дома, со следами человеческой крови на морде, мелькнула в сознании доходяги жалобная мысль:
«Где же ты? Где же ты, моя смерть? Почему, ты, меня не приберёшь к своим рукам? За что мне, Господи, такие муки и испытания? Что я в своей жизни плохого сделал людям? Мало того что организм трагически болен изнутри, так теперь ещё и само тело дважды покалечено снаружи, находясь, в так называемой «собачьей блокаде»», - высказывал самому себе Скриптов в изнеможении оседая на пол сеней прямо перед дверями.
Осада продолжалась до вечера, но и вечером Скриптов не решился покинуть убежище и заночевал в чужом доме, воспользовавшись лишь только самым необходимым. Собрав в кулак все свои имеющиеся силы, он нашёл йод, кое-как обработал и перевязал рану. На большее его не хватило. Никакого уюта в душе не осталось и в помине: его, всегда желавшего всем добра и мира, не пощадили не только люди, но даже и собаки.
Вооружившись топором, утром Владимир Иванович побрёл к своему дому. Чутко прислушивался, ожидая нападения и погони, но всё было тихо.
В своём доме он нашёл всё тот же беспорядок, вот только куры ночевали на крыше сарая.
Кто загнал их туда?
Да и число их, кажется, поубавилось. Яйца из кошелок были выбраны.
Кем?
Беспокойство нарастало.
Если это человек, то встреча с ним не обещает ничего хорошего.
В полдень, когда Скриптов отлёживался в сарае, послышались выстрелы.
Проклиная своё решение приехать в деревню, Скриптов вернулся в дом и поднялся на чердак – отсюда деревня была видна как на ладони. Выстрелы следовали один за другим, иногда сливаясь. Наконец показались солдаты, на лицах которых были белые повязки. Они двигались двумя цепями, прочёсывая вытянутую вдоль дороги деревню. Первая цепь отстреливала обнаруженных животных всех подряд, кроме птицы, вторая собирала трупы, тащила их к дороге, по которой медленно двигался военный грузовик на высоких колёсах.
Скриптов видел, как овчарка, укусившая его, пыталась ускользнуть от облавщиков на луг. Едва она выскочила на открытое место, прогремел выстрел, - овчарка распласталась на земле. Другая собака, с воем покружив по двору, юркнула в конуру, - выстрел настиг её там. Истребление животных возмутило Скриптова, он попытался было раскрыть слуховое оконце, вступиться за несчастных, но вдруг сообразил, что, вполне возможно, главной целью облавщиков было собрать людей, по разным причинам уклонившихся от эвакуации. Бабахали выстрелы, солдаты заходили в дома, осматривали хозяйственные постройки. Аккуратно выполняли свою работу! И вот они уехали. Воцарилась ещё более угрюмая, ещё более мёртвая тишина.
Покидать деревню после увиденной жестокой расправы над божьими тварями Скриптов не хотел. Может, из-за обиды. Может, из-за упрямства. В изнеможении растянувшись на половом покрытии чердака, переживал он новое разбурение в душе. Жгучая боль разрывала на части, не давая возможности подняться на ноги, спуститься в дом и принять лекарства – очередную порцию «наркотиков», без которых скудное, издевательское существование именуется и приравнивается к типичной каторге и пытке. Боль принуждала стиснуть зубы и терпеть. Орать от боли не было никакого смысла. По проводам нервов, местами завязанных на узлы, ещё пока текла жизнь, имя которой – «муки адского существования».
А в это время, по дороге, соединяющей напрямую две окраины деревни, на минимальной скорости двигался УАЗик. Сидящий возле водителя офицер чётко отслеживал результат выполнения солдатами данной им же самим с самого утра команды – команды истребления в деревне Залесье оставшихся и брошенных на произвол судьбы бродячих животных.
Глава 6.
Странная штука – наша людская жизнь. Во все века, времена и исторические периоды она разделялась, как правило, и делится до сих пор, на две составляющие единого целого, имя которого - сам человек. Именно только от него конкретно, в конечном итоге, зависит: будет ли он оптимистом либо пессимистом по жизни; экстравертом или интровертом, согласно своих характера и темперамента, закладываемых ещё в раннем детстве и формирующихся окончательно к совершеннолетию; карьеристом, либо не хватающей звёзд рабочей лошадью; ангельским созданием в отношении собственной семьи, либо дьявольским извергом для всех своих родственников, без исключения; робким «солдафоном» в старости, считающим себя совсем ещё молодым в душе, или доходягой, которому жизнь немила по причине усталости от её самой же. В любом случае, эти две изначально указанные составляющие неизбежны своим наличием по одной простой причине: человек не может быть идеальным – единым целым. Он состоит из двух противоречий, упомянутых, а также перечисленных выше, которые проще именуются всего-навсего только двумя категориями: «Плюсы» и «Минусы».
Иного быть, не может быть.
Да и, если так разобраться, встречали ли, Вы, в своей жизни идеалов?
Лично я – нет, при всём своём громадном желании.
Так и мой герой, оказавшись на отшибе, в деревне с высоким уровнем радиации, (а иначе и быть не может, именно об этом свидетельствует сам факт скорейшей эвакуации населения), имея свои «Плюсы»: грамотность, образованность, ответственность, силу воли, трезвый ум, здравый смысл своего мировоззрения и мышления, а также, что не малозначимо, приспособляемость к любой жизненной неурядице – был сражён, практически наповал, своими «Минусами». К числу последних относилось всё то, что съедало заживо своими собственными, крепкими зубами онкологическое заболевание, выворачивая наизнанку полностью нутро, делая издевательским для него же весь окружающий мир, до предела исчерпанных сил и желаний, устремлённых на дальнейшую борьбу за свою когда-то занимаемую нишу в обществе. А ниша-то данного стереотипа, к числу которого относился и Скриптов, вплоть до момента отъезда из столицы, играла всегда важнейшую роль для общества в целом. Быть доктором экономических наук – не каждому дано от роду. Тем более что именно такие люди и вносят существенный вклад в развитие всех отраслей промышленности и сфер производства, как на микроуровне – уровне предприятий, организаций, учреждений; так и на макроуровне – уровне страны – государства, как такового единого. Но, самая главная сущность заключается именно в том, что среди всех стереотипов общества, есть такой стереотип, в приделах которого может отыскаться представитель, который большую часть своей жизни создавал в своём личном мирке от рождения намного более «Минусов» для социума, сидя за колючей проволокой, но, при этом, имея единственный и существенный «Плюс»: излечивал людей, социальный статус которых простилался от простого типичного зэка, до высокопоставленного чиновника в правительстве тогдашней БССР.
Именно с таким вот уголовником и посчастливилось встретиться Скриптову Владимиру Ивановичу в деревне Залесье майским полднем, спустя несколько часов после того, как бродячие твари были отстрелены и отловлены аккуратно выполнившими свою работу солдатами, а проехавшая по улице военная техника, на неограниченный срок, разослала по дороге протекторные следы шин, послуживших итоговой памятью действий перед консервацией деревни.
Изрядно захмелевший мужик двигался шатающейся походкой целенаправленно лишь только к одному дому из ста двадцати трёх имеющихся в описываемой мною деревушке. Его путь от близлежащего населённого пункта, куда он добирался из столицы на перекладных, располагая немалыми денежными средствами после освобождения, был долог и нетороплив. Отсидев очередной срок в тюрьме за хищение государственного имущества, и освободившись последними апрельскими днями тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, он не особенно-то торопился к себе домой, в деревню Залесье, где его, он это точно знал и чётко помнил все эти годы последнего срока, ждали супруга и дочь. По дороге из Минска охотно посещал чуть ли не каждую «забегаловку», опрокидывая с большим удовольствием в каждом таком сомнительном заведении, характеризуемым наличием в меню засиневшихся котлет, провонявших пирожков с мясом, по которым всегда ползали жирные навозные мухи, своих традиционных сто граммов водки, закусывая при этом в основном рукавом.
Не было нужды и смысла как следует закусывать. Иное б совсем получилосьудовольствие от пригубленного штофа.
Что ж тут сказать-то можно?
Именно так зэка и праздновал свою свободу, которая ему щекотала пятки, облегчала дыхание, развязывала руки, толкая на новые подвиги, несопоставимые и несовместимые с законодательством государства. Когда до деревни оставалось примерно сорок километров, а денежки в карманчиках одежды, похожей больше на казённую робу, провонявшую сыростью лагерей и вонючим потом, растаяли словно шоколад, долго пролежавший под лучами палящего солнца, исчезла возможность добираться общественным транспортом, зато сохранилась катастрофическая необходимость залить желудок и помутить мозг очередной порцией алкоголя. Причём, изготовленного в домашних условиях, с помощью специального самогонного аппарата. Зэка, проделав своими нижними конечностями долгий путь, решил заглянуть в соседнюю деревню к давнему, сердечному знакомому, с которым не виделся ровно столько, сколько находился он в заключение, с момента последнего взятия под стражу за воровство. Да и начинали-то они четверть века тому назад вместе заниматься своим промыслом. Обчищали сельские магазины, прибирая к ручонкам в основном товары вино-водочных отделов, за что и мотали каждый свой первый срок в лагерях общего режима. После освобождения обоюдно перешли на хищение государственного имущества в особо крупных размерах. Как говориться, аппетит приходит во время еды, а жажда воровства усиленно увеличивается в разы, после каждой успешно выполненной попытки риска. Только вот рассудок дружка после отбытия второго срока значительно отрезвился. Решил взяться за ум. Устроился на работу трактористом в родной колхоз, а через несколько лет перебрался жить в областной центр, покинув родительское гнездо. По сей день работал на крупнейшем предприятии республики под названием «Гомсельмаш».
До селе, об этом ничего не знавший зэка был поставлен в известность перед фактом родителями приятеля. Он прекрасно помнил, что старики «брателы» с давних пор занимаются самогоноварением. Сначала стал просить у совсем негостеприимных хозяев дома, встретивших его настороженно и с опаской, что явилось вполне понимаемой человеческой реакцией в отношении рецидивиста, отмотавшего последний свой срок за хищение государственного имущества в особо крупном размере, по-хорошему, применяя в разговоре лексиконы с уменьшительно-ласкательными суффиксами. На что пожилые люди выдвинули свой категорический отказ. Затем, повышая голос, перешёл на серьёзные угрозы, стуча здоровенными кулаками по косякам входных дверей дома. И это не помогло. Хозяин выдвинул свою просьбу: покинуть незваному гостю частное подворье. Такой ход показался уголовнику верхом борзости, «гужевания» и «понта», чего он никогда не любил и пресекал раз и навсегда, окончательно и бесповоротно.
На исходе дня, в то время, когда солнце уже практически полностью спряталось за горизонтом, соседи обнаружили в доме лежащие трупы хозяев. А убийца же к этому моменту, прихватив с собой имеющиеся у стариков деньги, драгоценности и почти сорок литров самогона, удачно расположился на опушке леса. Именно в этом месте находилось его, так называемое стойло. Награбленное добро позволило жить в своё удовольствие несколько дней, посещая магазины ближайших деревень, где он однажды и узнал о дате эвакуации жителей, в связи с аварией на Чернобыльской АЭС. Подобная операция была на руку зэка. Он затаился в своём лежбище. Запасы еды и самогона позволяли тихонька дождаться того момента, когда в деревне, где он проживал до ареста со своей женой и тогда ещё новорожденной дочкой утрясутся страсти выселения, утихнет жизнь. И тогда он переберётся в опустевшее Залесье, где его более уже никто не потревожит, вполне возможно, хотя и не исключено. В покинутом доме станет хозяином и владыкой райской, сладостной жизни, приклоняясь перед награбленным добром убитых его же руками родителей кореша, с которым когда-то он шёл одной дорогой, нага в ногу, бок о бок, будучи связанным единой с ним верёвкой – верёвкой уголовно наказуемого воровства.
Глава 7.
Будучи в хорошем расположении духа, с улыбкой на неоднократно спитом лице, с награбленным богатством в двух рюкзаках, аккуратно связанных между собой крепкой тесьмою, и перекинутых через плечо, шагал, шатаясь пьяной походкой, по улице опустевшей деревни редкостный тип. Держал он путь к одному из домов, в котором тайно ото всех побывал буквально непозднее, чем вчера. Соскучился, так сказать, по куриному мясу и натуральным деревенским яйцам. Вчера он прокрадывался к сараям нескольких, выбранных им индивидуально домов, с повышенной сосредоточенностью на окружение в радиусе двадцати-тридцати метров от себя самого же, дико побаиваясь встречи с ошалевшим псиным отрядом. Как оказалось же, в конечном итоге, куры доставили ему большую неприятность, нежели друзья создания, произошедшего с точки зрения Дарвина, от обезьян. После ощутимой перемены, лишившей куриц своих кормильцев, яйцо, для них всех без исключения, потеряло ту ценность, которой обладало при кипящей рядом людской суеты и долгосрочной оседлости. Теперь же яйца для кур причислялись лишь только к основным источникам самостоятельного пропитания, за которые серьёзно стоило побороться с любой живой душой. Поэтому варвару и душегубу, приходилось в отдельных случаях прибегнуть и к пагубным крайностям, после чего ряды петухов и трудяг-несушек становились заметно меньшими, каковыми они выглядели до появления незваного гостя – злодея.
Текущим же днём, о котором идёт речь, убийца птицы и людей громко и весело распевал на всю деревню песни, будучи твёрдо убеждённым, что в Залесье, после вчерашней стрельбы, отчётливо доносившейся до его временного лежбища, уже нет ни одного коренного обитателя. Будь-то местный абориген, проживший здесь много-много лет подряд, пролетевших одним мгновением. Либо животные, постигшие внезапную смерть от рук исполнителей воинской обязанности.
На календаре чётко фиксировалась красная дата – Девятого Мая. День Великой Победы Советского Народа над фашистскими захватчиками. Сорок первую годовщину праздновали в БССР.
Настроение шагавшего возрастало по мере приближения к дому неверной сожительницы. За всё время последнего срока ни одного письма не написала, ни одной бандерольки не прислала.
Сучка!
Однако о грустном думать не хотелось.
Душа требовала радостных песен.
Старт был взят со шлягера ВИА Сябры:
Вы шумiце, шумiце, нада мною бярозы,
Калыхайце, люляйце свой напеу векавы.
А я лягу прылягу головою на рельсы,
И пройдёт скорый поезд по моей голове.
- Нет, нет, и ещё раз нет, - убеждал сам себя же изрядно захмелевший. – Это уж слишком что-то трагическое получается. Суицид настоящий. А я должен жить дальше! Дальше! Я полон сил и энергии! Я в Голливуде! Я – Арнольд Шварценеггер! – с громогласным взрывом нетерпения выкрикнул тусклый луч восходящей звезды неведомого кинематографа заколоченным домам, выстроенными двумя параллельными рядами вдоль дороги.
Очутившись в нужном дворе, певец затянул из репертуара известных и популярных во все времена русских народных песен:
Ой мороз, моро-о-оз, не морозь меня,
Не морозь меня-я-я, моего коня-я-я!
Моего коня, белогривого-о-о,
У меня жена, ох, ревнивая-я-я!
Я приду домо-о-ой на закате дня,
Обниму жену-у-у…
- Надька! Проститутка! Лярва! Я уже вернулся, падла! Подстилка дешёвая! Встречай, шалава, мужика! – надрывал до придела свои голосовые связки здоровяк, хорошо понимая о том, что как в доме, так и во дворе, и в сарае никого нет.
Зэка по-хозяйски вошёл в пустующее, по его мнению, жилище. С шумом и грохотом разлетелись в стороны отфутболенные ногой, разбросанные по полу котелки, кастрюли и сковородка. Резким движением правой руки была поставлена на кухонный стол увесистая ноша, тяжесть которой на протяжении всего пути не ощущало мускулистое, по спортивному натренированное тело.
Что и говорить!
Даже в заключении, и будучи недолго на воле, рецидивист с малолетнего возраста самостоятельно уделял особое внимание своей физической подготовке и спортивной форме. Даже прячась предшествующими днями в лесу, небыли забыты, ставшие привычкой и обычаем утренние километровые пробежки, купание в водоёме, упражнения по подтягиванию и приседанию. Организм ежедневно требовал обиходных и крайне необходимых для него, за уже практически сорок пять лет, процедур. Не забывали при этом о себе напоминать также и три основных «змея»: голова, печень и сердце, нуждающиеся в повседневных свиданиях со спиртосодержащими жидкостями.
Он хотел было уже наполнить до краёв, отысканный в одном из шкафчиков кухонного гарнитура «Маленковский стакан», как на чердаке послышался громкий шорох, а через буквально каких-то две минуты из открытого люка, удачно сделанного в своё время Скриптовым-отцом над межкомнатной дверью, свисали человеческие ноги.
- Мать честная! – крестился зэка, не веря своим собственным глазам. – Я же вроде бы как ещё сегодня не так уж много накатил, а у меня уже галлюцинации что ли? И какого лешего приволокло именно в этот дом, где собираюсь жить я? «Канай» отсюда, чертило недоделанное.
Он ухватился обеими руками за ноги пока ещё неизвестного, и что было силы, швырнул больное, исхудалое тело на пол. Ударившись головой, лопатками и копчиком о половые доски, Скриптов застонал от причинённой добавочно боли.
- Я тебе покажу, «фитиль», как «гужеваться» там, где тебя не просят!
Здоровенный детина своими громадными лапами, оправившись от незначительного испуга, схватил Скриптова за лацканы обгоревшего пиджака, готовясь вышвырнуть козырным броском во двор прямо через приоткрытое окно. Не в состоянии произнести даже слово, находящаяся в крепких объятиях будущая жертва, стиснув зубы до такой степени, что на скулах взыграли желваки, застонала немым голосом.
И только в этот момент через призму алкогольных паров, зэка увидел, вспомнил и узнал серьёзно больного человечка, которого он ни так давно сопровождал от остановочного пункта «Посёлок лесной» до столичного железнодорожного вокзала. Своими лагерными жаргонами, громкими фразами, развязными манерами вынуждал содрогаться ряды общественных масс, с целью проявления по отношению к серьёзно больному человеку, а в этом рецидивист ни на миг не сомневался, хоть какую-то малость элементарного сострадания.
В свою очередь безнадёжно больной, до сих пор пролежав долгое время на чердаке дома без принятых лекарств, неоднократно допускал для себя же самого, что измученное нестерпимыми болями собственное тело останется, в конец, ни кем не обнаруженным разлагаться под крышей родного гнёздышка. Он ощутимо чувствовал наступление долгожданной смерти. В коматозном состоянии представлял её обликом несуществующую особь неопределённого рода, расплескавшейся на всё поле видения, прикрытых жёлто-бледными веками его глаз, в чёрном дымящимся одеянии, скрывающим полностью черты своего лица.
- Я не за тобой пришла, живое существо, обладающее даром мышления, красноречия, а также способностью выживать! - говорила ему смерть. – Я пожаловала сюда для того, чтобы дать тебе дельный совет.
- Какой совет? Какой? О чём разговор? Забери меня из этой проклятой жизни. Она мне опротивела за мои тридцать шесть лет. Что я в ней хорошего видел? Что плохого сделал людям? Неужели я не заслуживаю твоего великодушия в отношении себя?
- А за что мне тебя великодушничать? Ты хоть когда-нибудь к кому-либо проявлял высокие душевные качества, снисхождения? Жертвовал своими интересами, навыками? Верил в нечто небывалое, вызванное божественной силой?
Перебирая в памяти свои многочисленные кадры жития, Скриптов ничего не смог ответить.
- Увы! – продолжала высказывать своё суждение смерть. – Ты так и не смог за свои, как уже тобою верно было замечено, тридцать шесть лет воспитать в себе веру во всемогущество. Саркастически всегда относишься к всевозможным лекарям, знахарям, целителям, гипнотизёрам. А ведь в жизни, им властно многое постигнуть! Зато ты в себе отлично воспитал патриотизм и принципиальность. Вот только они-то тебя и погубили в Афганистане. Никто твоих заслуг по теперешний день не помнит. Давно списан негодником военным комиссариатом. В личном составе твоя фамилия не встречается. Есть у тебя лишь только серьёзная болячка – рак желудка, которая, кстати, и является основным следствием, ни к месту проявленных, патриотизма и принципиальности. Отбрось эти свойства прочь, забудь навсегда. Рядом с тобой находится человек, который своим лечебным даром избавит ото всех терзаний, продлив ещё на долгие годы твою личную жизнь. Ты ещё многого не сделал. Не имеешь семьи – ячейки общества, основы продолжения своего рода. Ай, что тут нам говорить! Ступай к этому человеку и полностью доверься ему. Вот это и есть мой полезный совет.
- Я не могу идти к нему…
- Ты должен это сделать через «не могу».
Скриптов открыл глаза.
Особь неопределённого рода словно растворилась в пространстве вернувшейся к нему реальности, оставив взамен чью-то очень сердитую пьяную ругань, слышавшуюся из жилой площади до боли знакомой и родной Владимиру Ивановичу с младенчества.
1967 – 1972 г.г., май 1986-й год.
Глава 8.
- Браток, да ты же совсем плох! – очухался зэка, меняя гнев на милость. – Приляг, приляг на кровать. Тебе нужно отдохнуть и набраться сил, таких жизненно важных и ужасно необходимых.
Большой трудности не составило уложить бережно Скриптова на постель. Он был настолько слаб, что его верхние и нижние конечности больше походили на неуправляемые ничтожно свисающие плети. Сквозь онемевший язык и пересохшие губы невероятно сталось произнести жалобного стона и выговорить хотя бы слово, являющегося признаком жизни. Совершавшая попытки приподняться с подушек голова безнадёжно падала, склоняясь поочерёдно то в одну, то в другую сторону.
Зэка приподнял за плечи законного хозяина дома, (о чём сам пока ещё не знал), снял с него пиджак и рубашку. Заметив глубокий совсем ещё свежий след на теле от ожога, заботливо уложил мужчину на спину, удобно примостив в его изголовье подушки.
- Интересно, когда ты последний раз по-человечески поспал-то ночью?
Скриптов в ответ молча покачал отрицательно головой, судорожно мигая веками. Что и сказать. Побаивался он стоящего рядом громадного человека, который казался дышащим неограниченным сбором здоровья и обладающим нечеловеческой силой. В затуманенном на половину представлении интеллигента, такой человек-громила способен разорвать любого голыми руками, не воспользовавшись помощью ножа. Да и отдаёт ли он всегда отчёт своим деяниям?? Такие мысли заставляли содрогаться всем телом, образовывая на кожном покрове холодные капли пота. Скриптов с опаской уставился на пронзительно рассматривающего его отброса, прошедшего в своей жизни медные трубы. Жестокий взгляд точно гипнотизировал и располагал к себе душевно, несмотря даже на то, что от незваного гостя прилично разило перегарчиком. Своевольно припомнились слова, сказанные в онкологическом диспансере безнадёжно больной молодой женщиной:
«Я вчера попросила своего брата отыскать лекаря в местах лишения свободы. Этот человек – рецидивист. За его плечами два с половиной десятка лет тюрьмы. И даже находясь в заключении, он вылечил многих безнадёжно больных людей. От паралича, бесплодия, туберкулёза. Вполне возможно, что он бы сотворил чудо и в области онкологических заболеваний».
Нахлынувшее воспоминание канувших дней заставило Скриптова ещё более напрячься. Неужели сама жизнь, делая свой резкий какой-то поворот, преподносит драгоценный подарок? А может это смерть постаралась оказать такую невероятную услугу антонимичной жизни? Не зря ж она говорила главному герою ни так давно об одарённом лекаре. По состоянию дел на теперешний момент Владимир Иванович после разговора в бреду с мудрой смертью для себя самого уяснил, что именно в смерти страшна не сама смерть вовсе, а моральная подготовка к ней.
Но.
В конкретном случае смерть по собственной инициативе отсоветовала связываться с ней и думать о кончине, инициативно указав на источник коренного перелома в жизни де-факто.
И вот он сам!
Источник перелома!
Стоит над Скриптовым, серьёзно изучая его общее состояние.
Долго и серьёзно придётся повозиться с пациентом. Очень глубоко проникла болезнь, не оставляя никаких шансов лежащему человеку на оздоровление. И всё-таки попытка – не пытка. Уголовник вспомнил слова, произнесённые когда-то его отцом, который перед смертью передавал лечебный дар единственному сыну.
- Запомни, сынку, на всю свою долгую жизнь, - сказывал отец, строго глядя сыну прямо в глаза. – В нашем неформальном лечении самое главное – сама вера больного и лекаря в оптимистические крупные изменения. Даже безнадёжно больной человек, находясь в вакууме загрязнений и нечистот, может воплотить свою невзгоду в ракурс перспективного выздоровления. Всё очень просто, любое заболевание – минус живой души. Загрязнения и нечистоты, в кругу которых происходит её обитель – минус также для души самой же. Воссоединив эти два минуса, мы парадоксально для иных, но властно для себя самих же, получим плюс – положительный результат, который приведёт пускай и ни к полному, но выздоровлению человека, как таковому. Врачам-профессионалам этого не понять. Они не приветствуют подобных позиций. Им бы лучше напичкать всевозможными таблетками и уколами живое существо, порой, не зная всей рецептуры лечения, с целью обретения навыков, словно над подопытными кроликами. А ведь из века в век так сталось, что самая достоверная медицина – народная медицина, опробованная самим лекарем, на основании достоверных знаний представителей флоры и их целебных качеств.
Оставив изнеможённого Скриптова лежать безмолвно на кровати, нежданно и негаданно появившейся лекарь вышел в сени. Прихватив с собой одно из стоящих на самодельной деревянной скамье доверху наполненных водой металлических вёдер, направился любезнейший к весящему на заборе алюминиевому, свойственному и присущему каждому деревенскому двору умывальнику.
Служитель чистоты, санитарии и повседневной общественной гигиены, получив после довольно длительного отсутствия надлежащий водный резерв, с большим удовольствием омывал человеческие руки, старательно и послушно выдавая струйку через приподнятый хоботок. Вот только вместо мыла использовался почему-то придорожный песок. Не спеша умывался пришелец, поочерёдно подставляя под воду то правую, то левую руку. Его взор был устремлён высоко в небо. Пухлые губы шептали молитву. Закатанные выше объёмных бицепсов рукава рубахи, раскрывали во всей красе своей, подставленные лучам солнца синие наколки, смысл содержащегося изображения которых не был понятным большинству проживающих на воле.
Да и стоит ли вовлекать во внимание значимость каждой татуировки законопослушным гражданам, к счастью для самих себя же не побывавших в местах-источниках плодоношения, а также сбора всеобщих инфекций и зараз.
Через полчаса всё те же тщательно вымытые, насухо вытертые руки, массажировали вдоль и поперёк полностью туловище лежавшего безнадёжно больного человека. Владимир Иванович без каких-либо там сомнений ощущал их мягкость, нежность, теплоту, бережливость. Ему до настоящего времени знакомства с этим невежей и в голову не допускалась мысль о том, что с виду такие вот грабли, в прямом смысле этого слова, сумеют вернуть комфорт, покой и упоение, которых Скриптов давным-давно был лишён страшным пожирателем по имени рак.
Впервые за последние месяцы безнадежной, по мнению врачей болезни, сквозь пелену бессмысленной дремоты, вызванной воздействием на организм огромной порции оглушающих и притупляющих на какое-то время боль медикаментов, пробился маленький лучик видимого, покойного и не разрывающегося на куски сна.
Снились родители.
Пережитые давно события тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года завертелись, словно карусель в обители сновидения.
Двадцатые числа июня месяца. Выпускные экзамены в школе, сданные на отличные оценки, канули в историю пережитого. В мыслях глубоко запали пожелания классного руководителя. Математик советовал, нет, даже настаивал на том, чтобы медалист с отличием окончивший среднюю школу, не раздумывая поступал именно в один из столичных вузов. Как говориться, в Минске всегда и перспективы более предпочтительные для повышения уровня образованности, сотворения карьеры, профессионального роста, установления деловых контактов с различными людьми, улучшения условий жилья. Правда, чтобы получить собственную жилплощадь, приходилось каждому законопослушному, трудящемуся на благо отчизны гражданину, да и не только таковому, долго, но с надеждой, томиться в ожидании подхода очереди индивидуального получения ордера на квартиру. Пусть даже это и «хрущёвка». Зато, со всеми необходимыми удобствами. Отапливать ежедневно помещение не надо, таская тяжёлые ёмкости с дровами, брикетом или торфом. Горячее водоснабжение имеется. Понадобилось справить нужду, неважно какой по степени серьёзности, и в этом случае не требуется выходить на улицу, подвергая, таким образом, сильнейшему дискомфорту свой милый зад.
А вот в деревне подвергается неприятным испытаниям задница каждой порой года по-свойски непредсказуемо.
Но!
Теперь не об этом!
Отец был настроен категорически против отъезда единственного сына в столицу.
- Как это так! Ты у нас с матерью единственный сын. И собираешься нас покинуть, когда дел в хозяйстве невпроворот? На кого ты надеешься? Без тебя нам с мамой не справиться, – высказывал он гневно сыну в подпитие.
- У вас есть Надя – любимая дочь, - подсказывал Володя.
- Твоя сестра ещё совсем ребёнок, - переходя на крик, стучал отец кулаком по столу, отстаивая свою позицию. – Какая с неё помощница?
- Ничего страшного, такое положение дел временное и исправимо. Потихоньку приобщайте её к ведению домашнего хозяйства, а мне учиться нужно.
- Учись, только с пользой для нашего общего благосостояния. Заканчивай в Гомеле курсы тракториста. В нашем колхозе для тебя всегда место найдётся. Месячный заработок хороший, приработок ежедневный, огород наш всегда удобренный и скотинка Скриптовых сыта государственными харчами. Птица не в обиде. Свиньи хрюкают от удовольствия. И ты обучен полезной специальности.
- Папа я тебя прекрасно понимаю, но это всё не для меня. Я хочу получить такую профессию, которая раскроет предо мной перспективу будущего, интеллигентскую жизнь, позволит сделать карьеру. Но не за баранкой трактора «Беларусь», а сидя в чистом кабинете какого-нибудь учебного заведения. Вот именно поэтому я и решил поступать в институт народного хозяйства. Ни ты, ни кто-либо другой не сможет мне в этом помешать.
- Слушай ты, академик хренов, - ещё более повысил отец голос, продолжая барабанить по столу кулаком. – Только через мой труп ты уедешь на учёбу в Минск. Только через мой труп.
- Уеду, и ты ничего с этим не поделаешь.
Суетясь у газовой плиты в сенях, мать, слыша разговор мужа с сыном, молча наблюдала за происходящим в передней комнате дома сквозь приоткрытую дверь. Не было привычкой у женщины вмешиваться в мужской диалог. Пусть даже один из беседующих был её сынок. В семье всегда решающее слово принадлежало мужу.
- То есть твоё решение принято окончательно и бесповоротно? – сдвинув брови к переносице, нахмурился отец.
- Да, - твёрдо произнёс Скриптов-младший.
-В таком случае, ты от меня ни гроша не получишь. И впредь, забудь о нашем существовании. У тебя больше нет родителей. У тебя нет сестры, коль ты решил идти против отцовской воли. Добирайся до своего Минска пешком, хоть голым и босым. Голодай там в своё удовольствие. Пальцем никто не пошевелит. Пошёл вон с глаз моих. Вон из моего дома! Ты мне больше не сын с этой минуты. Мой единственный ребёнок – Надя.
Володя направился в дальнюю комнаты, чтобы взять с собой необходимые вещи, но и здесь на него обрушилась лавина отцовской бессердечности.
- Положи одежду обратно в шкаф. Она куплена за мои деньги. Заработанными моими мозолями, моим горбом. Уходи в чём одет и обут. Интеллигент будущий – гусь, а мы выходит свиньи. Как известно: гусь свинье не товарищ.
Видя, что обстановка вышла из-под контроля в комнату вторглась мать, но тут же была приостановлена главой семейства.
- Молчи Ольга, нечего с ним церемониться. Воспитали мы с тобой неблагодарного эгоиста. Только о себе и думает. Пусть идёт. Захочет жрать, обратно домой вернётся.
Украдкой смахивая слёзы, Володя покидал родной ему до боли дом, прихватив с собою все свои документы, деньги, которые очень долго собирал на мопед, складывая в стеклянную семисотграммовую банку с закручивающейся металлической крышкой.
Да-а.
О мопеде сейчас и речи не могло вестись.
Наличные деньги понадобятся совсем на иные цели.
Будучи на середине пути к автобусной остановке, Володю нагнала сестрёнкаНадя, передавая сумку брату со словами:
- Тут тебе мама на дорогу поесть собрала, вещи тёплые положила, и вот денег просила передать.
- Спасибо сестричка, - растроганно произнёс брат, принимая у Нади маленькую ручную кладь.
Надька повисла у брата на шее. Он, бережно обнимая сестрёнку, нежно целуя её на прощание, тихо прошептал:
- Мы с тобой встретимся очень скоро, я тебе это обещаю.
Скриптов долго смотрел на удалявшуюся от него метеорным бегом сестру. Мамина передача вселила надежду на будущее проживание в столице. Двести двадцать пять рублей, суммированные в единое целое, позволяли успешно осуществить исполнения желания, личной мечты, при ежедневных тратах в приделах разумного. Самое главное быть в списке зачисленных в вуз студентов, а иначе отец просто высмеет Володю прямо в глаза. Скриптов-младший не держал зла на отца, не осуждал его строго, хорошо понимая поступок и находя ему оправдательные объяснения. Однако, папа не смог понять желание, намерение и стремление родного сына.
А может быть просто не захотел этого сделать?
Столица встретила будущего учёного неприветливо.
Первую ночь, не подыскав себе достойного места для почивальни, вынужден был заночевать в зале ожидания железнодорожного вокзала. Хорошо представляя себя в роли ходячего трупа после ещё пары таких же проведённых бессонных ночей, каковой явилась первая, усердно и сосредоточенно принялся разыскивать съёмное жильё на время вступительных экзаменов, а также ожидаемых двух летних месяцев, тянущихся до момента начала занятий в институте. Совсем пришёлся некомфортным Володи ночлег на вокзале. Мимоходные граждане заставляли гнать прочь с лица желаемый сон, опасаясь за сохранность личных вещей, документов и денег. Разговор со стражей общественного правопорядка и вовсе отложил в душе неприятный осадок после целого ряда ответов на массу интересующих сержанта вопросов. Да и как-никак нужно было подготавливаться к экзаменам. Что-то повторить и вспомнить, а кое-что и подучить. На вокзале такое занятие было просто немыслимо. Поэтому юноше на второй день своего пребывания в Минске пришлось намотать солидный километраж нижними конечностями. Ну, как говориться, кто ищет, тот всегда находит. Мир ни без добрых людей. И Володьку доброта не обошла стороной. Зайдя в чебуречную, чтобы перекусить и немного передохнуть от длительной ходьбы по жарким, пыльным, шумным и многолюдным улицам города, разговорился с уборщицей – бабушкой лет семидесяти. Старушка, внимательно выслушав собеседника, оценив с уважением его намерения, сосредоточив внимание на измученном внешнем виде, приютила мальчишку в своей двухкомнатной вдовицкой квартире. И завертелась жизнь веселее, как для молодого деревенского паренька, прибывшего в столицу с целью её будущего покорения, в основу которого изначально был заложен гранит науки, так и для одинокой бабульки, получившей возможность вечерами беседовать с рассудительным, эрудированным, скромным парнем.
Скриптов поступил в вуз.
Сбылась его мечта.
Грыз старательно своими же зубами тот самый гранит науки, получая в качестве награды повышенную стипендию. И давался он ему – тот самый гранит, довольно-таки легко. В общежитии потребности уже не было – породнились они с бабушкой. Она сама его уговорила остаться жить у неё. Район города спокойный, и до института рукой подать: всего-навсего пять минут ходьбы неторопливым шагом. Плюс ко всему, никто лучше самой женщины, никогда в жизни не приготовит завтрак, сварганит обед, придумает безвредный здоровью студента ужин.
Успехи в учёбе стали наблюдаться с первого же семестра. Преподаватели неоднократно отмечали старательного парня из сельской местности. Он являлся лидером на факультете, круглым отличником, постоянным участником и призёром научно-практических конференций. Ему всегда казалось, что доценты, профессора и рядовые преподаватели преподносят студентам недостаточно знаний, исходя из своих способностей каждый индивидуально. Именно по такой вот элементарной причине, Скриптова частенько вечерами можно было встретить в читальных залах библиотек, конспектирующим и впитывающим в себя недополученную информацию на лекциях по специализированным предметам и гуманитарным дисциплинам.
Студенческие годы пролетели незаметно. Не зря же сказал когда-то великий мудрец о том, что в жизни человека именно годы студенчества являются одними из самых лучших. Всегда есть что вспомнить: старательное конспектирование теорий на лекциях, упорное изучение предоставленных преподавателями материалов, курение в институтских сортирах – как следствие найденное отсутствие пользы в нём, обедни в студенческой столовой с повседневным монотонным рационом, первая выпитая рюмка водки, горечь которой замечательно восприняли рецепторы всей ротовой полости. А на следующий день организм полностью опроверг желание дальнейшего употребления сатанинского изобретения, будь-то на календаре праздник, либо обычные будни. Что касается танцевальных мероприятий, то в этом интересующем большую часть молодёжи развлекательном досуге во все времена, у Скриптова прослеживалось полнейшее равнодушие и разочарование. Он большее предпочтение отдавал времяпровождению над углубленным изучением бухгалтерского учёта и финансов, а в каникулярное время, устроившись подрабатывать на завод или фабрику, предлагал внедрить в процесс функционирования хозяйствующего субъекта лично разработанные экономические модели стратегического развития.
За годы учёбы в институте письма из родной деревни приходили к Володе нечасто. Да и он сам редко писал, сообщая лишь только о важных событиях, свершающихся в его усиленном рвении к вершине дерева знаний. Мама постоянно высылала сыну в качестве материальной поддержки с каждым заказным письмом до востребования определённую денежную сумму, просила сына сообщить точный адрес его проживания, звала на побывку в деревню, сообщая о том, что отцу ведомы успехи родного сына, и он кается в содеянном сгоряча когда-то поступке. Просит его простить.
Но паренёк, напрочь, отказался от предложений родителей. Чувство собственного достоинства, твёрдость волевого характера не позволяли поддаваться молодому студенту-краснодипломнику, без пяти минут, напровокации со стороны близких ему людей. Глубока и свежа была рана-обида, нанесённая отцом.
Подумать только!
Собственного ребёнка выбросить на улицу.
Жестоко?
Мягко сказано.
Сын принципиально хотел доказать на деле правдивость и оправданность своих изначальных намерений.
А мать?
Что могла поделать тогда мама, если в семье главное слово принадлежала всегда постепенно спивавшемуся механизатору?
Скажи что-нибудь против его воли – рукоприкладство последует незамедлительно. Отец, изрядно перебравший, частенько превращался в порочного человека, дрянное и ничтожное существо.
Однако, с какими восторгом и гордостью он рассказывал чуть ли не каждому односельчанину последнюю новость, написанную сыном в письме, о том, что Володя закончил успешно институт народного хозяйства и от самого ректора получил предложение остаться на преподавательской работе. К тому же, Скриптов-младший теперь аспирант.
Правда, кто это такой?
Отец не задумывался.
Вероятно, большой человек!
Такова была догадка Скриптова-старшего, скончавшегося скоропостижно от укуса змеи за несколько дней до начала учебного года, ставшего первым в трудовой деятельности Владимира Ивановича.
Со спокойной душой и совестью принимал старый смерть, хорошо зная о том, что после его кончины, рано или поздно дом, построенный своими же руками и, на который было составлено завещание, в пользу однополого наследника, когда-нибудь понадобится упрямому сынишке, принеся непредвиденную пользу.
Именно в этом доме, в мае месяце тысяча девятьсот восемьдесят шестого года открыл свои очи, разгоняя содержательный сон, человек, впервые почувствовавший за долгие месяцы тяжёлой болезни, пусть и незначительное, но всё-таки облегчение. Чувствовал себя достаточно хорошо отдохнувшим. Проснулся с желанием выпить сладкого чаю. Проснулся с внутренним стремлением – жить дальше.
Май 1986-й год.
Глава 9.
- О! Проснулся! Наконец-то! Я, пока ты дрых, много дел переделал, чтобы не быть «на подсосе». Время в наши дни – ценность, а брюхо – злодей. Старого добра не помнит, завтра опять о новом спросит. За последние месяцы в лагере всю кишку «баланда» промыла. Какая в лагере «горбушка»? Так, одна «понта». «Бациллы» и то, редко когда в «хавку» попадают. Стосковался я по натуральной деревенской пище! С большой охоты навернул целых две курицы, яичницу сварганил.
«Да! Тайное, всегда становится явным. Теперь мне отчётливо понятно, кто постарался уменьшить количество кур. Всё-таки у меня, ни так давно, не было никакой галлюцинации. Не знаю, буду ли я жив, и сколько мне ещё предстоит жить, но если и дальше пойдут так дела, то через два-три дня птицы во дворе вообще не останется», - грустно предполагал Скриптов, осмыслив всю явь пробуждения. И, что самое главное, поделать он с этим ничего не мог.
- Как спалось-то хоть? – между тем поинтересовался обжора.
- Как младенцу! Признаюсь вам откровенно, я давно не испытывал такого блаженства ото сна. Так бы и дальше спал до бесконечности. Даже и не знаю, какой нынче день-то на дворе?
- Двое суток ты проспал, брат! Одиннадцатое мая сегодня.
Стрелки часов висящих на стене показывали без четверти семь.
- А это время вечернее или утреннее? – допытывался Скриптов.
Он желал получить ответы на все интересующие его вопросы, так как в настоящий момент, будь на то воля, не задумываясь, выдвинул себя же самого на роль спящей красавицы, только-только пробудившейся и ещё не успевшей до конца чётко осознать реальность окружающего мира.
- Утро братан, утро! Подъём! Раз-два! Айда к столу! – отдавал команды зэка своим хрипловато-громким (как казалось Владимиру Ивановичу) голосом, сидя за большим кухонным столом, раздетым до пояса. – Сейчас мы с тобой приступим к лечению твоему. Чего сидишь сопли жуя? Или у тебя со слухом проблемы? Так я это мигом улажу!!!
- Я с большим бы удовольствием, вот только боюсь…
- Чего боишься? – хрипловато спросил собеседник, почёсывая сколотую грудь.
- У меня всегда при подъёме резкие боли пронзают всё тело до такой степени, что в глазах темнеет, в ушах гул стоит и…
- Короче говоря, есть такая поговорка: захочешь оправиться – штаны снимешь.
Пришелец постепенно переходил все границы своей давным-давно слишком шаткой уравновешенности, ставя литровую дымящуюся кружку перед присаживающимся за стол с перекошенной гримасой от боли на лице Скриптовым.
- Давай-ка, лупани всё до дна, чтобы ничего не осталось. Гул у него в ушах стоит! А очко, случайно, не дымиться?! То, что я тебе предлагаю выпить, это не чай с сахаром, а сваренное мною на специальных травах лекарство, которое пойдёт тебе же на пользу. Какую именно? Потом сам узнаешь. Этот момент не за горами. Уверяю тебя.
Владимир Иванович, поднося кружку поближе к лицу, уловил специфический запах, а отпив пару глотков, и вовсе исказил черты лица от горечи и появившегося отвращения. К тому же, желудок его был полностью опустошённым, не принимающим совершенно никакую пищу в течение последних двух-трёх недель. Он порой сам не мог понять: откуда брались силы, направленные им же самим, после оседлости в сельской местности Гомельской области, на спасение колхозного скота и тушение горящего коровника. А чего только стоила встреча со стаей бродячих собак, «рандеву» с агрессивно настроенной овчаркой?
Кошмарно вспомнить.
Откуда ж в таких случаях брались силы и энергия, если напрочь, отвергался желудком главный источник их пополнения – еда?
Серьёзная загадка!
И не только для меня.
- Пей, я сказал! - настаивал тем временем на своём зэка, видя протестующие жесты и мимику недавнего знакомого.
- Невыносимо горько и противно. А от запаха, отвращение появляется и на рвоту тянет.
- От этого ещё никто не умер. Не припоминаю таких случаев. Лекарство пойдёт тебе на пользу. Это я уж точно говорю. Пе-ей. Ты скоро забудешь у меня, что такое боль.
Насилуя самого себя, с большим трудом вливая горькое, непонятное по вкусовой гамме, с отвратительным запахом пойло, приготовленное лично уголовником, сохраняя убедительную веру в его полезность, Скриптов делал судорожные, насильственные глотки маленькими порциями, опасаясь оказаться подвергнутым гневной и непредсказуемой реакции человека, личное имя которого пока было неизвестно уроженцу деревни Залесье. А тот весь во внимании следил за процессом потребления и, когда на дне металлического сосуда с ручкой остались лишь только ингредиенты выпитого отвара, потребовал всё тем же строгим тоном:
- Съедай теперь полностью заварку, тщательно пережёвывая каждый листик, каждую травинку.
«Нет, этот человек конкретно издевается надо мной. Как можно съесть эту чёрно-зелёную, отвратительно пахнущую, неизвестно что содержащую растительность? Да ещё тщательно пережёвывая! Ужас! Даже хуже!», - ничего ни говоря, изумился Скриптов.
- Это можно осуществить, наверное, только находясь в пьяном бреду, или в состоянии близкому к сумасшествию, под наркозом так сказать, - слегка усмехнулся он, но тут же осёкся от пронзительного, злобного, немигающего взгляда, направленного прямо на него.
- Ты поговори мне тут, - оставаясь в исходном положении, прорычал злобно уголовник. – Отныне ты будешь пить и есть то, что я скажу, выполнять мои указания, подчиняться моим советам, если хочешь жить далее полноценным и здоровым человеком, избавившимся полностью от своей проклятой болезни. И вернуться к своим обычным, повседневным делам: к бытию ни на отшибе, как здесь в деревне, а в Минске, где мы с тобой впервые виделись в день твоего отъезда, моего последнего, пока ещё, освобождения. Даже и представить себе не мог, что состыкуемся в этой деревне! И в этом доме – доме моей жены!
- Как!!! Надя ваша жена?! – восклицал удивлённо Скриптов, оттягивая, таким образом, хоть на какое-то время своё выполнение неприятной процедуры.
- Да. Неофициальная, конечно, но всё-таки… А ты, собственно, откуда Надьку знаешь-то?
- Она моя родная сестра. Мы с ней родились и выросли в этом доме.
- Вот так выстрел!!! Она ведь мне про тебя никогда ничего не рассказывала, словно тебя у неё и в помине не было. А может, ты просто «фуфло толкаешь»?
- Что? – не понял сути Скриптов.
- Неправду говоришь. Что-то и непохожи внешне вы с ней. И тебя я никогда до нашей первой встрече не встречал.
- Всё дело в том, что я ещё совсем мальчишкой покинул отчий дом, отправившись учиться в Минск, и после этого только один раз приезжал в Залесье на похороны отца.
- Который сам же тебя, совсем ещё ребёнком, из дому и вышвырнул коленом под зад, - язвительно усмехнулся уголовник.
- Откуда вам это известно? – напрягся Скриптов. – Надя рассказывала?
- Да! От твоей Нади хрен что узнаешь. Единственное, что она умеет хорошо делать – это раздвигать ноги, когда сильно передок зачешется. А голову твою тоже не мешало бы подлечить для улучшения памяти. И минуты не прошло, как я тебе говорил, что Надька о тебе ни разу ничего не говорила за всё время нашей с ней совместной жизни. Усёк?
Скриптов всё очень хорошо понял, но ему было крайне неприятно слышать такие высказывания, сделанные в адрес его родной сестры. Какой бы она там ни была, какой образ жизни не был ей присущ, но она всё-таки доводилась ему близким и родным человеком, родной кровушкой. За годы учёбы в институте ему очень не хватало близости материнской заботы и ласки, нежности, искренности и радушия сестрички. Он частенько вспоминал её совсем ещё крошкой, которую убаюкивал в колыбели, поил с бутылочки тёплым молоком. Которой менял пелёнки и распашонки, оказывая безвозмездную помощь родителем. Да и о каком-таком возмездии может вестись речь? Когда имеется дело с исполнением священного долга любого и каждого человека, трезво видящего и осознающего действительность людской совокупности явлений.
Попытка высказать своё несогласие с точкой зрения внезапно объявившегося, так называемого шурина, была прервана его же требованием настолько жеманно, что Скриптов и сам того не заметил, как кружка оказалась полностью опустошённой в его руках. И только горький, гадкий и зловонный привкус во рту заставлял ужасаться подверженным испытаниям. Хотелось извергнуть неведомую отраву обратно вместе с парализованным желудком, а шурин ещё издевательски, как показалось доктору экономических наук, заставлял проглотить оставшийся прилипшим к нижней губе маленький листик известного только ему одному растения.
Липкой испариной покрылся значительно выпирающий лоб Скриптова.
- Открой пасть и покажи мне, не оставил ли ты чего там, - раздалось новое требование шурина.
- Может, не будем заниматься ребячеством? Вы и так прекрасно видели, каких трудов и усилий мне это стоило сделать.
- Для твоего же блага! Неустанно повторяю тебе. Знакомиться будем, родственник? – заговорщически подмигнул уголовник. – Порвём барьер отчуждения, как марлевые трусы!
- Было бы очень интересно узнать ваше имя, - молвил Скриптов, совершая попытку зубами верхней челюсти освободить язык от покрывшей противно липкой плёнки.
- Ничего не делай, она сама скоро исчезнет, со слюной пройдёт дальше в пищевод и желудок, - заметив, наставлял полезности шурин. – А зовут меня Григорий Павлович Блатарёв.
- Очень приятно. Скриптов Владимир Иванович. Довольно-таки редкая у вас фамилия.
- Давай-ка, говори мне ты! Я, между прочим, человек простой сам по себе, и терпеть не могу этих деликатных штучек, галантных выходок, так что будь со мной попроще. Знаешь такую поговорку: будь попроще, и к тебе потянутся люди. Зови меня Гришей. Мне, между прочим, всегда нравилось, и нравиться до сих пор моё имя, - говорил Блатарёв, продолжая подмигивать собеседнику. – С чего ты взял, что у меня фамилия редкая?
- Я много лет проработал в учебных заведениях нашей страны, но подобной фамилии никогда не встречал. Всякие бывали, но Блатарёва, впервые слышу.
- Институтов не заканчивал, в учёные никогда не стремился, зато в стенах залов суда моя фамилия знакома многим. И судили меня лишь только за две провинности: воровство и убийство. Судьба заставила это делать, а жизнь научила.
- Каким образом? – громким шёпотом спросил Владимир Иванович.
- Элементарно!
И Блатарёв не торопясь, с чувством, с толком и расстановкой принялся рассказывать всю свою непростую, богатейшую на события биографию, начиная с ранних детских лет и заканчивая майскими днями тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Полагаю, читатели не осудят строго за то, что автор далее сосредотачивает внимание на Григории Павловиче, отводя его биографии всю целиком следующую главу.
Уверяю Вас, это того стоит.
Тем более, что жизненный путь Блатарёва, равный сорока пяти годам, оказался тернист.
1941 – 1981 годы.
Глава 10.
Майским утром тысяча девятьсот сорок первого года в семье простого пчеловода и учительницы истории родился мальчик – настоящий богатырь. Рост пятьдесят пять сантиметров, вес – ровно пять килограмм. В народе ходит такая молва: якобы каждый рождённый человек за всю свою жизнь без забот, печалей и невзгод проживает лишь только семь лет от общего количества своей бытности. Шесть лет отводится детству до момента отправления ребёнка в первый класс среднеобразовательной школы. Один год – начало пенсионного возраста, уход на заслуженный отдых, когда болячки, накапливаемые долгим временем в человеческом организме, начиная со школьной скамьи и, заканчивая пенсионерскими ежедневными посиделками на лавочках у подъездов жилых домов, прогрессируют целыми букетами, заставляя, словно допинг принимать солидную порцию таблеток и сердечных капель. А кто-то и вовсе не доживает до пенсионного возраста, заранее отправляясь на погост парить земельку-матушку.
Сколько кому отмерено судьбой, столько и суждено прожить, скажите Вы?
А вот ничего подобного!
Вынужден Вас огорчить. В корне с Вами не согласен!
Мы сами творцы своих судеб.
Блатарёв родился в родильном доме города Гомеля и стал полным исключением того, о чём было упомянуто выше. Родился парень – терпенье матери с отцовской силой. И дали имя пацану, по-христианскому крестили. По жизни выбрал он свой путь – пошёл по воровской дороге. С Христом – на Вы, с судьёй – на ты, а с «братвой» – до гроба! Мотала жизнь туда-сюда, ни раз «браслеты» одевала. И из заключения иногда на берег Сожи возвращала. Вот только об этом чуть позднее.
Третья декада июня месяца сорок первого года двадцатого столетия коренным образом переменила повседневное существование каждого без исключения жителя некогда великой державы. Радиоприёмники, уличные репродукторы во всеуслышание оповещали о начале войны советского народа против фашистской Германии. Гриша тогда был ещё слишком мал, чтобы с достоинством оценить дикторские данные Левитана Юрия Борисовича – Золотого голоса СССР, которому в тысяча девятьсот восьмидесятом году было присвоено звания Народного артиста СССР. Григорий же не мог осознать всю суть нависшей над страной угрозы. А страна вставала на смертный бой со злейшим врагом. По железной дороге на фронт отправлялись целые эшелоны с военной техникой и боеприпасами. От ворот военных комиссариатов грузовые автомобили отвозили личные составы будущих жертв Великой Отечественной Войны и героев своей отчизны. Предателей и изменщиков Родины.
Уходил на фронт и Павел Эрастович Блатарёв – отец Гришки. Будущая жертва Сталинских репрессий.
За какую провинность оказался он за колючей проволокой в сорок третьем году?
Известно было об этом лишь только азиатскому диктатору.
Существовала, имела место в те годы потребность выстраивать большим количеством дешёвых зэкавских рук важнейшие для страны стратегические объекты.
Скорежился злодей в марте месяце пятьдесят третьего года, вызывая своей кончиной открытое ликование, происходящее в измученных, израненных душах ни в чём неповинных людей, прошедших и ощутивших на собственной шкуре адские муки и пытки лагерей. С надеждой на светлое будущее своего государства, с мечтой о долгой счастливой жизни собственной семьи бил врага на фронтах боевых сражений Павел Эрастович, не подозревая какой сюрприз готовит само правительство, во главе которого находился Иосиф Виссарионович. Арестован был Блатарёв за переписку с одним товарищем – анархистом. И хотя пчеловод сам по себе никогда не задумывался над значением такого термина, как анархия, абсолютно никогда не имел никаких общих дел с анархистами, тем не менее, получил десять лет лагерей. А в лагерях, под вой собак двери распахнул барак – людьми набитая берлога. От нехватки витамин вынул челюсть, и ни один, сосед по «вагоночке».
Для тех, кто никогда не сталкивался с таким лагерным жаргоном как «вагонка», поясню его суть. «Вагонкой» называется лагерное устройство для тесного спанья. Четыре деревянных щита, смежные и в два этажа, на общем основании. Вагонки стоят рядом – и создаются как бы вагонные купе.
В те годы смерть по лагерям упорно гуляла сплошь и рядом. Горемыку ж Блатарёва Павла обошла стороной. Иммунная система крепкой оказалась, да и лечебный дар, унаследованный от отца, сыграл существенную роль. Хотя, в те годы, находящемуся за колючей проволокой лекарю, приходилось в основном, заниматься лечением самого себя, чтобы не протянуть раньше окончания срока ноги, чётко помня о том, что на свободе, в родном доме, дожидаются, а Павел в это надеялся и твёрдо верил, любящая и верная супруга с малолетним сынишкой на руках. И лишь только к ним, и ни к кому-либо более, спешил на всех порах Блатарёв-старший. Он много раз однообразными вечерами, находясь в заключение, скучал по родному дому, тосковал по своей семье, вспоминал самых дорогих и близких ему людей. Но, именно после освобождения, в родных краях его ожидало глубочайшее разочарование, приведшее к печальным последствиям, заставившее навсегда покинуть Залесье.
Спрашивается, а стоило ли в лагере выслуживаться частенько перед начальством, «вахрой», многократно «шестерить» на кого-либо, быть «придурком», чтобы лишь только не продлить себе же самому отбываемый срок в лагере?
В пятидесятые годы такие случаи частенько практиковались, в виде глухоманных ссылок. Да и не только таковых.
Павел Эрастович же вернулся в уцелевший за годы его долгого отсутствия дом, на пороге которого ему повстречалась, растерявшаяся от его неожиданного прибытия супруга. Нисколько неизменившаяся женщина внешне с той поры, когда они виделись в момент тревожного расставания на долгие двенадцать лет, тогда ещё неведомых для них обоих. Прекрасно было видно, что все эти несчастные для Павла годы, она жила без переживаний, характерной суеты и страха за мужа. Редко когда приходили в лагерь посылки и письма из родного дома. Ни слова не сообщалось о сыне, невзирая на многочисленные просьбы Блатарёва-старшего. О нём он совершенно ничего не знал. Хорошо ли сын себя ведёт? Здоров или часто болеет? Чем интересуется? С кем дружит? Ответы на эти и многие вопросы не были получены. Всё держалось в тайне, покрытой мраком. Даже не было никакого у отца о сыне визуального представления. Такое положение напрягало Павла Эрастовича, изрядно клубя его нервы. И всё-таки он каждый раз успокаивал себя, заставляя думать лишь только о хорошем, надеясь на лучшее. Подозрения и догадки о неверности жены изгонялись прочь. Домой была послана весточка о ближайшем освобождении, на которую ответа не последовало. Блатарёв сослал такую нелепость на неудовлетворительную работу почты.
Однако, расположенность по-хозяйски в доме седоволосого мужчины внесло ту ясность, о которой Павел догадывался, но думать, ни коем образом не желал.
- Да пойми же ты меня правильно, - оправдывалась женщина, стоя в сенях, судорожно теребя в руках передник. – Тебя осудили по серьёзной статье на долгий срок. Я осталась одна с маленьким ребёнком на руках, который тебя видел, будучи грудным младенцем. Ему нужен был отец. Мне – молодой, красивой женщине нужен мужчина, заботящейся о нас двоих, любящей меня без памяти, готовый на всё ради нас. Ты был приравнен к группе врагов народа. Это же несопоставимо, чтобы учительница истории являлась женой врага народа. Власти от меня потребовали развода с тобой, и я, конечно же, согласилась. А что оставалось делать? Любая бы на моём месте поступила точно так же. Зато, теперь я имею замечательного, заботливого мужа – майора милиции в отставке. Он отец моего сына. А ты для нас с Гришкой уже никто. И твоего здесь давно уже ничего нет. Гришка, ты знаешь этого дядьку? – обратилась она к стоящему мальчугану, указывая в сторону внезапно появившегося.
Паренёк отрицательно покачал головой, ничего не сказав при этом. Не по душе пришёлся Павлу холодный взгляд исподлобья, устремлённый на него. Сердце больно кольнуло и защемило.
- Так что, враг народа, сделай одолжение, будь так любезен, смойся с глаз наших и впредь не беспокой более.
Такой жестокости Павел Эрастович не ожидал от женщины, которую всегда, с момента их первой встречи, любил несоизмеримой любовью. Она всегда для него являлась нечто большим самого идеала. Постоянно казалась эталоном преданности, искренности чувств, примером подражания, ловким умельцем женских творений и забот.
И вдруг, такая не укладывающаяся в голове перемена.
Чистейшая измена.
Лицемерное предательство.
Обида, гнев и боль захлестнули одновременно, израненную временем последних двенадцати лет, душу Блатарёва. Сдерживать всё в себе не хватало сил. Крайне необходимо было выпустить пар человеческого негодования. Коль она оказалась низкой персоной, так и пусть принимает соответствующую смерть.
Женщина вскрикнула, завидя в руках Блатарёва блеснувший острый нож. Тело приняло на себя шестнадцать сильнейших ударов. Оценил остроту лезвия и майор, получив единственный, ставший смертельным удар в область грудной клетки. Перепуганный произошедшим трагическим событием подросток лишился на несколько недель способности разговаривать. Деяние Блатарёва-старшего возвратило его же самого обратно за колючую проволоку. А Блатарёв-младший оказался в интернате для детей-сирот. Отец в момент совершения убийства, находясь в состоянии аффекта, абсолютно не задумывался о дальнейшей судьбе единственного своего родного сына, который за свою пока ещё короткую двенадцатилетнюю жизнь принимал за родного отца совершенно иного человека. Им являлся майор милиции в отставке. Хотя, как такового взаимопонимания, уважения друг к другу, между мальчиком и усыновившим его отцом, не являющимся как таковым по крови, никогда не было. Майор, привыкший за годы службы к строгой дисциплине, и расписанному по минутам ежедневному распорядку, желал приобщить аналогичному и мальца, но Гришка очень туговато поддавался методики такого воспитания. Он был птицей вольного полёта, уверенным в своих силах и намерениях, считавшим себя правильным во всём. Да и майора-то он, признаться откровенно, никогда не называл папой.
Но.
Оказавшись совсем одним, не имея ни одного родственника во всём СССР и за его пределами, (за такое положение стоит сказать «большое спасибо» не только Павлу Эрастовичу, но и длившейся четыре года войне), в окружении совершенно незнакомых людей с вечно постными физиономиями, мальчик полностью замкнулся в себе, превратившись в опасного змея, сидящего под колодой. Вернувшийся дар речи не повысил активность его общительности. Не разрушил меланхолию. Гриша по-прежнему продолжал оставаться тем самым подколодным змеем, способным в любой момент выползти и ужалить обидчика, нарушившего покой его одиночества, независимо от пола и общественного положения.
Ох уж эти интернаты для детей-сирот!!!
Кадры, там работающие в послевоенные годы, никогда не отличались проявлением солидарности к несчастным душам, вынужденным обитать в подобных заведениях, (я бы даже сказал шарашках), из-за чьей-то бессердечности, жестокости, безалаберности, алчности, равнодушия, безответственности и безысходности.
Бедные детки.
Как мне вас всех жаль.
Вы, не познали человеческой ласки – Вас били по голове тупорылые няньки за налаживание в штаны.
Вам постоянно хотелось кушать – Вы были голодными, а повара вместе с заведующим интерната, разносили по собственным домам набитые продуктами питания сумки, откармливая, таким образом, свои ненасытные хари и наглые рожи своих взбалмошных отпрысков.
Вам никто толком не объяснил: что такое хорошо, а что такое плохо. Не было стимула у воспитателей делать для вас это. Воспитатели занимались решением своих персональных и личностных проблем.
Вы небрежно учились, так как учителя – педагоги не растолковали вам всей сущности и значимости прилежной учёбы.
Вы занимались попрошайничеством, ибо Вас заставила делать это сама жизнь, перевоплощая в проституток и уголовников, наркоманок и рецидивистов.
Разумеется, не все заделались таковыми, покинув интернаты в шестнадцатилетнем возрасте с документами, удостоверяющими их личности на руках, получив полную свободу поступков и действий. Вот только очень мне жаль, что Блатарёв Гриша не стал таким исключением.
Принудительная учёба в профессионально-техническом училище, что не говорите, а государству в те времена требовались как-никак образованные специалисты конкретного профиля, привела, в конечном итоге, к получению строительной профессии. Чего было не работать на стройках? Тем более, что после совершения государственного переворота в 1953-м году пост Генерального Секретаря стал занимать Никита Сергеевич Хрущёв – человек за годы правления которого строительная отрасль развивалась с каждым годом бешенными темпами, впрочем, как и многие другие, а значит требовались постоянно рабочие руки. Построенные в те годы «хрущёвки» и в двадцать первом веке добротно служат своим квартиросъёмщикам, будучи очагом уюта и надёжности.
Со мной можно и не согласиться.
Это право любого и каждого.
Я просто коротенько высказал свою точку зрения.
Григорий же за годы учёбы, живя в общежитие – уделе всех иногородних, а также брошенных на произвол сирот, продолжал терпеть уже ставшую привычной, проклятую нужду, с которой хотелось, до судорог в скулах, окончательно и бесповоротно свести счёты, видя как за обе щёки, смакуя, уплетают родительские харчи и сдобные кренделя соседи по комнате в общаге. Такое вот, казалось бы со стороны нелепое желание и привело к совершению первого преступления – зародышу уголовщины.
Глупо?
Абсурдно?
Не стоит судить строго, и судим, никто не будет.
Сытый голодному не товарищ.
Вот и сошлись два голодных приятеля, знавшие друг друга чуть ли не с младенчества. Проживали в соседних деревнях, расположенных совсем близко. Правда, соучастник недоедал совсем по другим обстоятельствам: семья толком не сводила концы с концами из-за папаши-алкоголика. Да и мать рюмку охотно опрокидывала, пробуя и оценивая лично очередную порцию выгнанного самогона.
Операция завершилась успешно. Опустошив подчистую прилавки сельского магазина, праздновали успех около недели, расположившись на холме, где как на ладони виделась суетливая работа милиции на месте преступления. От пуза напились и наелись. Тщательно пережёвывали пищу с улыбкой на губах, строго не забывая о смачивании ротовой полости и пищевода водочкой, усиливающий аппетит, поднимающей настрой. Одурев от излишне выпитого спиртного, потеряли контроль над собственным поведением, переходя на крики диалоговых реплик, чрезмерно громкое пение, облегчив тем самым доблестной милиции розыск.
И лагеря!!!
А в лагерях не пьют нисколечко!
Ещё «баланда» там, как помоечка!
Наденут серенький бушлат!
В лагерях на нарах осужденные не просто спали, на нарах многие из них школу суровости прошли. Так же как в природе каждый самец носит свои яйца, так и в лагерях, каждой «быдле» присуще своя обитель. Григория с самого момента заключения под стражу сокамерники приветствовали с большим восторгом и бурными аплодисментами. Лагерная почта превосходно выполняла свою предназначенность. Благодаря поступающим в лагеря меченым «пятихаткам», более того, благодаря отправленным с воли «малявам», сокамерники имели чёткую информацию о дате прибытия новых этапов, количестве человек в каждом из них, краткие биографии будущих сокамерников.
Блатарёв-старший, отсидев четыре года до того как его так называемого сына приставили к «первенцу», активно занимался лечением больных заключённых, используя свой дар, благодаря которому слепнувшие получили обратно свои зрячие очи, а сгорбившиеся выпрямили спины. Сколько страданий было снято с язвенников, больных бронхиальной астмой, склерозом кровеносных сосудов, двусторонней пневмонией известно тем многим, страдающим подобными заболеваниями. Со временем дело дошло до того, что к Павлу Эрастовичу осуществлялись записи на приём для излечения того или иного недуга, причём, в списках значились не только заключенные, но и сотрудники лагеря, и даже родственники вольных высокопоставленных чиновников. И хотя Блатарёв-старший отбывал свой срок в Мордовии, несмотря на это слухи о его лечебном даре облетели все следственные изоляторы и лагеря Советского Союза. В министерстве здравоохранения неподвластный многим докторам лечебный дар уголовника, в прошлом жертвы Сталинских репрессий, приравнивался к разряду всесоюзноизвестного.
Такие обстоятельства способствовали так называемому подстилу твёрдой и надёжной почвы всеобщего уважения Блатарёва-младшего у зэков, независимо от того к какой «быдле» относился каждый из них. Честь имели «паханы» взять под свою «крышу» сына «Доктора». Такое «погоняло», с большим достоинством, но, без всякой там «понты» носил отец все свои долгие пятнадцать лет. Снисхождение совершали по отношению к Грише и «персональщики». Усиленный паёк, доступный «грев», «кантование» - не жизнь, а просто романтика, протекающая без забот и хлопот. Подошло времечко «хозяину» распахнуть ворота перед Гришей.
Вот она свобода!
Тысяча девятьсот шестьдесят четвёртый год.
Хрущёва Никиту Сергеевича у руля правления страной сменил Леонид Ильич Брежнев.
Если так посудить, какая разница простому советскому гражданину в плане того, кто именно правит страной? Ведь перед ним стоит главная задача, заключённая в единой сути: пять дней из семи недельных чётко ходи на работу, выполняй добросовестно свои обязанности, требуемые нормы, доводи до надлежащего выполнения план. Тем более, что этот план доводится соответствующим министерствам и ведомствам именно государственным аппаратом управления, во главе которого Леонид Ильич Брежнев. Не зря же этот план называется государственным. И попробуй его не выполни! По темечку получат все. От министра до простого работника. Поэтому и работали вольные не покладая рук, чтобы заработать средства на достойную жизнь.
Жизнь!
А не существование.
И трудились они, надеясь лишь только на самих себя, рассчитывая только на свои силы. Каждый планировал постепенно накопить на какую-либо ценно-значимую вещь. Для них это было обычной еженедельной суетой, выработанной традицией. Своё благосостояние они наживали годами.
Освободившемуся же в этот год Гришке после отбытия дебютного срока, близкого чуть ли не к райскому существованию, такая суета казалась дикой. Горбатиться на стройке за жалкие гроши?! Ещё чего! В лагере «паханы» вложили в его мозг, понравившейся ему с первого же слушания девиз, трактовавшийся следующим образом:
«Пусть за меня на лесоповале работает пила, а меня мамаша для более счастливой жизни родила!».
Вот только денежки в карманчик сами к тебе не придут. Ноженек у них нет. А чтобы они в карманчиках водились, нужно приложить рученьки. Горбатиться на стройке согласно своей имеющейся специальности не разгибая спины, получая ежемесячно солидную, позволяющую жить, ни в чём себе не отказывая заработную плату. Но пока её получишь. Да ещё и не всякий прораб захочет иметь в подчинении человека с судимостью за совершение кражи. А жить где? Опять в общежитие?! Располагая только койко-местом?
Смешно!
Молодые красавицы! Незамужние! Танцы! Свидания при луне! Поцелуи! Признания в любви! Интим! Заключения брака! Рождение ребёнка!
Тьфу!
Без женщин и водки, так лучше в лагерях! «Быдла» в любой момент поддержит, «гарантийка» есть. «Баланы» не понадобится каждый день катать. На «вагонке» прекрасно «блатных» развлекать.
Но, чтобы очутиться в лагерях, нужно совершить какое-либо преступление. Причём, желательно такое, которое позволило бы поселиться в лагере как можно на более длительный срок. Сама матушка-жизнь предоставила благоприятную возможность. В одном из сельских магазинов, которые Гриша грабил со страшной яростью голодного хищника, бросающегося тёмными ночами на добычу, подвернулся под руку сам заведующий. Господин желал лично поймать таинственного и пресловутого на округу нескольких деревень вора. К тому же он отчётливо запомнил: воришка – сынишка гениального лекаря, имя которого неоднократно упоминалось в средствах массовой информации. Не исключено, вполне вероятно ворюга владеет аналогичным даром. Вот замечательно будет! Заведующий ото всех болячек избавится, да ещё денежное вознаграждение в кармане окажется. Уж очень серьёзный ущерб нанёс наскоками Блатарёв-младший районной торговле.
Увы.
Не суждено было свершиться желаемому. Не излечился заведующий, и карман его не отяжелел значительно. Поутру несчастного обнаружили пришедшие на работу продавцы. Остывший труп, лежащий в кровавой луже, был ужасно изуродован многочисленными глубокими колото-резанными ранами от ударов, нанесённых острым предметом.
На суде непреклонный прокурор приложил максимум усилий для того, чтобы совершивший ряд умышленных преступлений Блатарёв-младший, получил срок на всю «катушку». Вынесенный приговор вполне удовлетворил и государственного обвинителя и потерпевших. Этап увозил Григория Павловича в Мордовию отбывать срок, равный пятнадцати годам. Судьба разместила в одной камере, уложила на одну «вагонку» отца, осиротившего когда-то сына, и сына, превратившегося в уголовника из-за когда-то жестокой расправы отца.
Всё течёт, всё меняется в нашем мире под влиянием временного фактора. Постоянного ничего нет. Со временем у человека сменяется взгляд на окружающий мир, интересы становятся совсем другими. Пережитое какое-либо горе покажется спустя годы, если не пустяком, то объектом незаслуживающим глубочайших душевных страданий. И тогда назреет вывод сам собой: всё, что не делается в физиологическом существовании человека – к лучшему. Такого парадокса придерживался Гриша, чувствуя себя желанным и счастливым среди хорошо знакомого контингента. Что и не говори, авторитет отца был достаточно велик. Благодаря своему дару, он располагал возможностью занимать престол «пахана», коренным образом меняющий условия содержания свои и сына. Представить в страшном сне не мог себе когда-то двадцать три года тому назад Павел Эрастович после рождения сына, что из-за каких-то там государственных дьяволов, сможет создавать благополучное существование единственного сына в местах лишения свободы. Не коснулись детёныша отцовские уроки жития, они остались в стороне. Сын вырос без отца сам по себе, подобрав все его повадки, манеры, черты внешности и характера. Уголовником заделался, проклиная изначально отца. Главной целью являлось желание отомстить за убийство матери, но в мозгах произошёл перекос после того, как Блатарёв-старший приобщил Гришу к верованию в Бога, к познанию Библии, научил молиться. В скорости Блатарёв-младший под строжайшим наставничеством Павла Эрастовича постепенно начал себя успешно проявлять в роли начинающего лекаря. Для этого ни одну молитву пришлось выучить наизусть, и познать множество рецептур от всевозможных болезней. Отец частенько перед построением на завтрак заставлял сынка прочесть ему вслух ту или иную молитву, пусть она была изучена вчера вечером перед отбоем, либо несколько недель тому назад во второй половине дня, в момент предотвращения Блатарёвым-старшим дальнейшего развития склероза кровеносных сосудов у «пропускника»
И вроде бы как жизнь в заключении текла своим чередом. Всё успешно складывалось у соседей по «вагонке». Благодаря совместной лечебной деятельности, которой на уступки всегда шло руководство лагеря, не препятствуя и порой нарушая общепринятый порядок, росло количество полных излечений от того или иного заболевания ежедневно в двукратном размере. Приёмы пациентов отцом и сыном проводились в помещениях, предназначенных для свиданий по распоряжению администрации. У дверей комнаты были приставлены два представителя военизированной охраны, пропускавших заранее записавшихся больных строго по установленным порядку и сроку. Для этого самим «хозяином» чётко велся и контролировался журнал приёма больных с указанием напротив фамилии каждого записавшегося зэка точной даты и времени посещения. В конце каждой такой записи заглавной буквой русского алфавита указывалось к кому именно на сеанс направляется заключённый. «Погоняло» «Доктор» принадлежала Блатарёву-отцу. Пациенты, записанные в очереди на лечение именно к нему, помечались каждый в окончании своей строки большой буквой «Д», выведенной старательно «хозяином» более жирными чернилами. Больные же, направляемые на излечение от хворей к Блатарёву-младшему, указывались тремя жирными буквами «ПВД», что означало – подопечный великого доктора.
Имели честь попасть на приёмы и вольные граждане. Кто пока ещё не вышел ни разу за рамки законов, те, кто чтил и поддерживал порядок во всех составляющих своей жизнедеятельности. К их числу относились близкие родственники, верные друзья, хорошие знакомые администрации лагеря во главе с его «хозяином».
Жарким летним утром тысяча девятьсот шестьдесят второго года Гриша проснулся как обычно по команде «Подъём», прогремевшую звериным голосом в «кормушку» давно знакомого всем сокамерникам «вертухая». Зэки судорожно метнулись со своих лежанок на пол, принимаясь поспешно к приведению в надлежащий порядок спальные места. Уже ставшим скорее всего за годы отсидки вопросом, заданным по инерции отцу, не сосредотачивая внимания при этом на верхнем щите, где он всегда спал, а чувствуя рядом с собой ровное отцовское дыхание и тепло его гибкого тела, на сей раз при отсутствии привычного ответа, заставил сына прервать застил собственного спального места. Обычно Блатарёв-младший с иронией в голосе спрашивал:
- Батя, ты живой проснулся?
А в ответ папаша, язвительно насмехаясь, отвечал вялыми ото сна губами:
- Не дождёшься, сын мой, быстрее меня на погосте места займёшь.
Этим же жарким утром, как ни в чём не бывало, продолжал лежать «Доктор» не шевелясь на своём месте. Уж очень он казался неподвижным сыну. Почувствовав неладное, Гриша поспешно взял запястье отца в свою руку и попытался нащупать пульс. Тот не прослушивался. Всё ещё не веря трагической действительности, сын припал ухом к грудной клетке отца, надеясь органом слуха прослушать биение сердца в теле человека.
Человека, который двадцать один год тому назад подарил ему жизнь.
Человека, который указал ему, с точки зрения самого же Гриши, истовый путь и благоприятную обитель.
Человека, у которого сын по наследству принял дар лекаря.
Человека, которого многие считали человечным. Как вольные, так и заключённые.
Увы.
Сердце Павла Эрастовича Блатарёва перестало биться на сорок втором году жизни.
Перестало биться, заставив подняться на ноги всем обитателям душного барака из-за истерического, душераздирающего крика Григория. Отец внезапно появился в его жизни, неожиданно, в конечном итоге оставил он сей мир. Так уж сложилось, что Гриша до двенадцатилетнего возраста жил не зная ничего о своём настоящем отце, потом он просто его возненавидел и презирал за жестокую расправу с мамой и человеком, которого до злосчастного случая считал своим отцом, но никогда не испытывал каких-то родственных чувств по отношению к этому человеку. Будучи новобранцем среди сокамерников Гриша чётко осознал отцовскую авторитетность в уголовном мире, оградившую его от всевозможных угнетений и разборок за колючей проволокой. Благодаря востребованности отца, Гриша занимал своё место в лагере, характеризовавшееся лишь только с положительных сторон. Всё лучшее содержимое посылок по распоряжению самих «паханов» предназначалось помимо самого «Доктора» также и его сыну. Никогда не наблюдалось такого, чтобы Блатарёв-младший выполнял работы повышенной степени тяжести. Незамеченным он был среди провинившихся и направленных администрацией в барак усиленного режима – БУР.
В свою очередь отец очень рад был искренне встрече с родным сыном. Пусть даже она и состоялась за колючей проволокой. Торжественно принял во внимание сведение о том, что сынок вовсе никакого зла не держит на него. При разговорах не чувствовалось той натянутости и напряжённости, которая вполне объяснима могла быть характерной для Блатарёва-младшего после стольких лет вынужденных скитаний по казённым учреждениям.
Павел Эрастович всегда казался человеком полным сил и энергии. Он никогда не жаловался на плохое самочувствие и общее состояние здоровья. Всегда визуально замечалась в нём бодрость духа и пластичность. Ушёл из жизни так неожиданно, что Гриша ещё долго не мог свыкнуться с таковым положением точно так же, как и не мог понять причины смерти отца. Ведь он был полностью здоров. Внешне так и излучал энергетику здоровья.
Церемония похорон прошла традиционно, и ни чем не отличалось от панихиды по любому усопшему за всё время существования тюремного лагеря. Несколько заключённых были задействованы в процессе захоронения тела «Доктора», произошло всё так быстро, что Блатарёв-младший как полагается, не сумел проститься с батенькой. Именно так обращался сын к отцу при разговоре.
Часами, уставившись обезумевшими от пережитого горя глазами, смотрящими сквозь пустующее спальное место «вагонки» отца, вспоминал со слезами, как старший товарищ передавал ему навыки своего исцеления людей от всевозможных болезней и недугов, по долгу заставляя, изучать ту методику, которую сам же унаследовал от родного отца, славного Николаевского солдата – деда Григория.
После внезапной кончины Павла Эрастовича Гришу уже абсолютно ничего не держало в лагерях. Постоянное существование в подобном заведении превратилась из райского в каторжное, относительно собственной человеческой психики. Окружающие люди, предметы, движения, повседневная бытность, передряги напоминала ему развёрнутую с отцом совместную деятельность, порой немыслимую с позиции самой администрации лагеря и строго запрещённую законом. Вот только они по своей сущности ничего не представляли по отношению к действительностям излеченных больных, количество которых колебалось в пределах уже нескольких сотен.
Отбыв срок, Григорий решил покончить с уголовщиной раз и навсегда. Вернулся в родную деревню Залесье, официально заделался рабочим строительной бригады колхоза. Сошёлся с Надей Скриптовой, стали жить под одной крышей гражданским браком. Держали хозяйство, состоящее из коровы, двух десятков кур, нескольких гусей и одного поросёнка. Гриша постоянно старался себя занять каким-либо делом по домашнему хозяйству в свободное от работы время, чтобы не было времени пока ещё незабытой привязанности к алкогольной зависимости вспыхнуть крайней необходимостью. Бабульки, сидя вечерами на лавочках возле собственных домов, объектом своих обсуждений избирали именно Гришку.
Молодец мужичок! С уголовщиной покончил. В примы подался! А с рождением Олечки, наверняка узаконят свои отношения. Иначе и быть не должно!
Такие предположения и прогнозы выдавали своими разговорами бабульки. На самом же деле вышло совсем иначе. Крестины дочери послужили поводом смочить горлышко. Потянуло на подвиги. Да ещё и Надя частенько масло в огонь подливала. Видите ли, денег теперь будет не хватать катастрофически, так как ребёнок – это настоящий денежный вымогатель, которому постоянно что-то надобно, независимо от того, есть средства у родителей на его содержания, или они отсутствуют по причине ожидания ближайшего получения заработной платы.
Потребность порождает действие. Обчистил Гриша дочиста колхозную кассу, угодив после чего за решётку колонии общего режима на целых пять годков.
Вот вам и сходство судеб получилось.
Блатарёв и знать не знал, будучи пятилетним мальчишкой, о существовании своего биологического отца.
Так и дочь Григория Павловича – Оля, в пятилетнем возрасте ещё ни разу в глаза не видывала своего родного папочки – подопечного великого доктора.
Июнь 1986-го года.
Глава 11.
- Ой! А кого это я сейчас догоню?! Догоню, догоню, догоню! – стуча громко запылившимися ботинками по недавно уложенному асфальту, ещё не успевшему покрыться коровьими и конскими лепёшками, шутил симпатичный, моложавый мужчина, возраст которого, не зная паспортных данных, с виду было очень трудно определить, нагоняя маленькую девочку.
Про таких обычно сказывают, в частности я: за все годы своего трудового стажа работал добросовестно, но особо не перерабатывался; на пуп не брал, но штанишек много протёр.
Оля, чувствуя всем своим тельцем опасность оказаться в жилистых длинных руках деда, живущего по-соседству напротив, изо всех сил прибавляла в беге, сверкая из-под сарафана голыми коленками. Светящиеся от радости глаза, разрумянившиеся щёки, захлёбывающийся от быстрой беготни звонкий, словно колокольчик смех. Ну просто ангельское создание, а не девочка. А сколько энергетики в бегущем тельце!
- Всё, Олечка, сдаюсь! Не беги дальше, дед устал. Я тебя всё равно уже не догоню. Давай-ка лучше присядем передохнуть, - мужчина, украдкой от малышки вытирая пот со лба, устало опускался на скамейку возле дома, в котором Оля проживала со своей мамой – ещё совсем молодой и незамужней женщиной.
- Хорошо. Дед Петя, только мы с тобой немножко посидим, а потом будем играть в прятки.
- Оля, ты уже сегодня деда своими играми совсем уморила. Пора бы и понять, что дедушка Петя – взрослый человек, играла б лучше со своими ровесниками, - слегка строго выговаривала дочери мать, усаживаясь рядом на скамью.
- А мне с ними не интересно, - немножко запыхавшись, отметила девочка.
- Потому что ни одна из них тебя на спине не катает, как это дед Петя делает?
- Да! – радостно выпалила Олечка.
- А кто это у нас сегодня котику в миску молока не налил, курочкам зерна не насыпал? Или я всё должна делать по хозяйству, а ты только будешь резвиться день-деньской.
Оля убежала во двор. В считанные секунды её словно ветром сдуло.
Пётр Эдуардович достал неспешно из золотистого портсигара папироску, с наслаждением закурил. Затянувшись глубоко, и сразу же выпуская изо рта целое облако сизого дыма, с любопытством взглянул на примостившуюся рядом молодую женщину, которую узнал совсем недавно, буквально около месяца тому назад. Узнал по причине, произошедшей на Украине экологической катастрофы, которую лично сам приравнивал к глобальной трагедии двадцатого века, с её всеми вытекающими последствиями, переходящими адскими наследствами к следующим поколениям белорусской нации. Бывший врач столичной онкологической больницы замечательно понимал, делая прогнозы на основании своего профессионального опыта, во что выльется бывшим коллегам, и чем обернётся населению республики в общем, эвакуированному срочно из местности с повышенным уровнем радиации, авария на Чернобыльской АЭС.
Деревня Межица, Лепельского района, Витебской области, к середине восьмидесятых годов прошлого столетия постепенно отмирала, резко сокращая численность своих жителей. Около восьмидесяти процентов домов пустовали по причине своей бесхозности. Встречались среди них, но не многие, используемые приезжающими людьми на время выходных дней и отпусков в качестве дач. Единицы, к числу таковых принадлежал Пётр Эдуардович, кому дом в Межице достался в наследство от покойных ныне родителей супруги – славных стариков, перебрались на постоянное место жительство после выхода на заслуженный отдых. Решился всё-таки бывший врач сменить приевшуюся за долгие годы столичную обстановку. Поддался на многочисленные уговоры жены. И права она оказалась на все сто процентов. Что не говорите, а после многолетних трудов организм каждого человека нуждается в покойной обстановке, свежем воздухе, деревенских продуктах. А работёнка здесь всегда тебе найдётся. Без дела скучать не будешь. Подворье требует постоянного прикладывания рук, приведения к порядку. Да и без этого работы хватает: коровку с утра в поле на пастбище отправь, птице зерна дай, свиней накорми, водицы принеси, баню истопи, огород постоянного ухода требует. Повседневные деревенские хлопоты, складывающиеся в незаметно пролетающие месяцы и годы, приравниваются к более полезным, нежели вечно монотонная, нервозная городская трепетность.
Все жители деревни хорошо знают друг друга. Круг вечерних посиделок и осуждений невелик, но крепок. Слухи распространяются моментально, и порой, серьёзно искажают реальную действительность. Не успеет какой-нибудь дедок задушевно приняться за исполнение народного шлягера, как сидящие на завалинке через несколько домов бабульки, захлёбываясь обсуждают: у кого же это он сегодня выпил. Хотя, на самом деле, этот самый дед и желания такового не имел сегодняшним днём. Просто ему стало весело от того, что уже все планируемые работы им выполнены. И успешно выполнены. Почему бы в таком случае и не попеть? Голосина-то позволяет! И повод для веселья есть. Дети его в деревню перебираются из сельской местности Гомельской области на днях. Весть пришла из сельского совета буквально позавчера: грядут массовые эвакуации населения из местностей серьёзно пострадавших от аварии. Вот почему строительные бригады колхозов Лепельского района активно и быстренько принялись за приведение пустующих домов в состояние надлежащие для благоприятного жилья эвакуируемых.
Бабули деревенские заметно обрадовались такой перемене. Подумать только! Постепенно за последние годы вымирающая деревня, будто заново родиться. Закипит толчея взрослого люда, зазвучат звонкие голоса резвящихся детей, и у бабулек хлопот прибавиться: нужно всё-таки ж, как можно побольше разузнать, проанализировать и распространить на всю округу информацию о каждом прибывшем человеке. Вечерами работы значительно добавиться, так как численность осуждаемых, обсуждаемых, оговариваемых и оскорбляемых особей измениться таким образом, что хотя бы уместились все в головах, характеризуемых большинством своим существенным ухудшением памяти.
Вот и Надежда Скриптова входила в ряды таких особей. Всякое про неё говорили старухи, доживая свой век по принципу: я говорила – ты говорила. Отмечались и положительные стороны: хорошая хозяйка, заботливая мать-одиночка, примерная труженица, незаменимая доярка, способная обработать одна за вечер большую часть двухтысячного коровника. Настоящий профессионал! Отлично работает! Инструктивно и интимно! Все мужики оценили её способности по достоинству, кому не лень было. Возрастной диапазон партнёров колебался от восемнадцати до шестидесяти трёх лет, согласно грязной клеветы выживших из ума идиоток.
Под такую гребёнку угодил и Пётр Эдуардович – человек, привыкший за свои годы жизни с малых лет оказывать людям помощь, какой бы она не была по своей значимости и масштабности. Он видел в Наде молодую женщину, которая по своему возрасту годилась ему в дочери, и которая могла бы быть ему вполне возможно дочерью. По крайней мере, он этого очень желал и, втайне от супруги восхищался ловкостью Надиных рук, хваткостью и выполнением одновременно нескольких дел, энергичной напористостью. Она всегда и везде всё успевала и абсолютно со всем сама управлялась, не имея при этом личной надёжной опоры в доме – такого же работящего мужика. Видя вечно вертящуюся, словно белка в колесе женщину, погружённую по уши нескончаемыми заботами и хлопотами, мужчина-пенсионер проявлял сострадания, стараясь частенько хоть чем-то пусть и незначительно оказать помощь. Забирал девочку из садика и занимался её уходом вплоть до возвращения матери с вечерней дойки. Переделал по дому и во дворе все те работы, которые для женщины являлись непосильным трудом. Чего только стоила починка крыши дома, кладка новой печки.
Такие услуги дорогого стоят.
Пётр Эдуардович же от несчастной женщины, каковой он сам её считал, взамен не требовал денег, никогда не брал их, если они даже и были предложены. Тем не менее, каждый раз охотно выпивал чашку чая со сдобной булочкой или сладким пирожным, приготовленных персонально Надеждой, не забывая упомянуть о волшебных руках хозяйки.
Наде было легко и вольготно общаться с таким задушевным человеком. С ним можно было разговаривать абсолютно на все темы, доверить свои проблемы и беды. Пётр Эдуардович казался вехой самой галантности. Их беседы частенько теряли счёт времени. Хорошо сохранившейся внешне мужчина иногда возвращался к жене и своему хозяйству, когда в доме уже спали даже мыши, а за окнами витала такая темнота, что хоть глазоньки выколи.
Порядочная, мудрая, хорошо себя уважающая женщина, бережливо относящаяся к своему семейному очагу, прожившая с мужем в браке около сорока лет, знавшая его со студенческой скамьи, вырастившая и воспитавшая совместно детей, дождавшаяся внуков, - естественно не станет смотреть сквозь пальцы на трудно понятное и ничем необъяснимое поведение супруга на старости лет. Тем более, что они по жизни всегда следовали бок о бок, нага в ногу, съели совместно ни один пуд соли, и хлебнули ни одну столовую ложку горя, работая на протяжении долгих лет в медицинском учреждении. Коллеги по работе многократно положительно высказывались в адрес профессионализма и личностной преданности супругов. Да и за изобилием дел времени не было на какие-то там скрытные измены, дешёвые интриги.
Они оба внешне хорошо сохранились и прекрасно выглядели.
Но, изменять жене на шестьдесят втором году жизни с молоденькой?!
Позорище!
Это просто не укладывалось в голове подолгу ожидавшей бессонными ночами мужа женщины, порождая сумбур мыслей, заставляя усомниться в его искренности чувств и преданности.
Впрочем, это были пока только женские предположения и догадки. Вполне возможно, со временем они бы исчерпались и перешли в ряд не предаваемых значению, если б свою работу чётко не выполнили язвительные языки старух. Высказывания многочисленные сыпались прямо в глаза каждый божий день:
- Смотри, Тамара, ой смотри! Она ж такая низкая баба, на которой и пробу негде ставить-то. Сколько мужиков её уже обрабатывало! А они кто? Такие ж кабели, как и она сука. А твой Петька и умён, и собой хорош! Молодо ещё совсем выглядит, кто, не зная скажет, что ему уже за шестьдесят? А она – потаскуха этакая, без мужика в доме! С ребёнком на руках одна. Вот и ищет себе подходящего ухажёра и примака одновременно! Твой муженёк самый предпочтительный вариант. Эта ж стерва и на разницу в возрасте не посмотрит. Уведёт из-под носу, и глазом не успеешь моргнуть, как одна останешься. Срочно принимай какие-нибудь меры, а ни то дети с внуками тебе распада брака на старости лет точно никогда не простят.
Тамара Анатольевна призадумалась. Червячок подозрений давненько вкрался в её душу и перевоплотившись змеем ревности грыз изнутри, лишая сна и покоя.
«Так долго продолжаться не может и не должно. Нужно немедленно серьёзно поговорить с мужем на столь обоюдно щекотливо-неприятную для нервной системы в целом тему. Вызвать его на откровенность, заставив сказать правду, а затем уже вынести окончательный вердикт, касающийся их дальнейшей, совместной жизни» - волнуясь, стараясь предотвратить набегающие слёзы, размышляла Тамара Анатольевна.
«Как к такой перемене потом отнесутся дети? Что подумают внуки, узнав основную причину розвязи узлов, являющихся истоками их порождения и примерами подражания?», - такие вопросы выполняли роль ножа, метнувшегося точно в сердце.
Состоявшийся разговор оказался коротким. Пётр Эдуардович очень хорошо знал свою жену. Частенько за все годы их счастливого супружеского брака она ему устраивала сцены ревности без существенных на то оснований, поддаваясь чьим-то язвительным россказням, или же своим богатым фантазиям. Ревнует, значит любит. В таких эксцессах, чем больше она распалялась в гневе, тем больше влекла его к себе. Он молча опускал глаза и долго пронзительно смотрел на её ноги. У жены были удивительно красивые ноги и лодыжки. Потом взгляд Петра Эдуардовича медленно скользил вверх, отмечая всё изящество её ладной, хорошо сложенной фигуры, которая неизменно возбуждала его. Он чувствовал, как между ними начинал пробивать ток, взгляды их встречались, и они в едином порыве устремлялись в объятия друг другу. Тогда исчезало всё – гнев Тамары утихал, захлёстнутая волною чувственности, она становилась ненасытной, как дикарка, отдаваясь мужу полностью. А потом вымотанные и обессиленные, они и не вспоминали о причине рождения ревнивой ссоры. Каждому казалось бессмысленным возобновлять перебранку, зародившуюся на почве чьих-то инсинуаций.
Словно и не было пролетевших сорока лет.
Были они.
И была их любовь.
Утром как обычно они пили чай на террасе, обсуждая запланированные на предстоящий день хлопоты. Отпевая глоток ароматного чая Тамара, взглянув в упор на мужа, уловила его долгий любящий взгляд, успокоившись окончательно. Она не ошиблась в этом человеке, сделав когда-то по молодости свой выбор. Просто иногда, время от времени, стоит придерживаться сути содержания одной мудрой поговорки: людей слушай, но свой ум имей.
Супруг же, сидя на скамье, с молодой женщиной, ставшей объектом инсинуации деревенских бабуль, несколько суток спустя после случившегося семейного инцидента, куря папиросу, внимательно рассматривал Надежду. Когда-то в молодости он своей супруге, бывшей тогда по возрасту, как Надя сейчас, посвятил целое стихотворение, хранящиеся у него до сих пор в тайничке, о котором никто среди близких ему людей даже и не догадывался. В тайнике хранились вещи, связанные с памятными событиями жизни, отображённые на фотоснимках, зафиксированные письмами, вырезками из газет и журналов. Попадались под руки грамоты, сделанные записи, которые когда-то были важны во врачебной практике. Связанного с Надей там ничего не имелось. Один только мозг, скрытно от окружающего слуха и взора выдавал маленькое стихотворение, точно описывающее характерность бытия, принадлежащую только ей одной:
Одинокая женщина, где берёшь ты столько силы,
Пусть в судьбе твоей трещина, а в сердце сохранилась.
Вера в то, что придёт настоящая любовь, сквозь нужду и потерю,
В то, что дочь твоя на ноги прочно поднимется,
Ты мечтаешь и веришь.
Одинокая женщина, с ясным взглядом Мадонны,
Ты с разлукой повенчана, чистота в твоём доме.
Годы быстро проносятся,
От рождения до тризны.
Желаю тебе встретить такого мужчину,
С которым на веки по жизни.
От длительного сосредоточенного взгляда Петра Эдуардовича одинокая женщина начала нервно обрывать пальцами лепестки растущих в палисаднике ромашек. Цветы будто как нарочно, чтобы их сорвали присевшие отдохнуть, между карандашей забора ложились своими бело-жёлтыми элементами. Затянувшаяся пауза молчания подтолкнула Надежду первой проявить беспокойство.
- Что с вами, Пётр Эдуардович, у вас может быть какие-то неприятности?
- Увы! Не угадала. А вот я смотрю в последнее время на женщину, расположившуюся возле меня, и жизненный опыт мне нечто подсказывает, - загадочно медленно вытягивал слова бывший доктор, с наслаждением пуская табачный дым кольцами.
- Что? Я вас не понимаю, - пожала плечами одинокая женщина.
Пётр Эдуардович, сделав последнюю затяжку, тщательно тушил папиросу носком ботинка и ещё сквозь набитый дымом рот, щуря правый глаз до состояния полного его прикрытия веком, сказал:
- Надюша, у меня за плечами ни малый жизненный опыт, да и работать мне всё время приходилось с людьми. Всяких я видывал по противоположности человечков, которые передо мной не в состоянии были скрыть своих намерений, пороков, отчаяний, беспокойств. И мне кажется, я безошибочно знаю достоверно, что тебя уже несколько дней подряд что-то беспокоит. Ведь так?
- Выдумки какие-то выдумываете, - отмахнулась Надя, вставая со скамьи, едва сдерживая от собеседника слёзы.
Пётр Эдуардович остановил её, удерживая за руку.
- Погоди, не торопись, может быть, я тебе хоть чем-то смогу помочь? Доверься мне, ведь я не просто твой старший товарищ, но ещё ко всему этому и друг, на помощь которого ты можешь рассчитывать всегда. Расскажи, излей душу, тебе сразу станет легче.
Одинокая женщина, проглотив охотно, желающие пролиться слёзы, угомонив сведённые от напряжения скулы, и частично скрывая повлажневшие глаза, рассказала старшему товарищу коротенькую историю. У её истоков значился день внезапного возвращения родного старшего брата в родительский дом из столичного центра. Его поначалу таинственная и скрытная жизнь ото всех жителей Залесье. Упомянут был и героический поступок, повлекший за собой внимание всей деревенской общественности. Одного по сей день не могла понять сестра: по какой причине брат скрывался в деревне? Наверняка, что-то противозаконное натворил у себя на работе и, испугавшись ожидаемой ответственности сбежал, пытаясь замести следы, на родину. В списках эвакуированных не значился Владимир Иванович.
Где он сейчас находится? Что с ним сталось?
Ответы на эти вопросы Надя желала бы очень получить, но ума не прикладывала к кому обратиться и с чего начать, чтобы получить хоть какую-нибудь весточку.
Пётр Эдуардович по-отцовски успокаивал плачущую Надю, бережно поглаживая её нежные, вьющиеся волосы. Он сердцем привязался к ней и заочно считал своей дочерью. Она рассказывала мужчине полностью их семейную биографию, упомянув чрезмерно строгого и принципиального отца, великую труженицу мать, затюканную до боязни грубым папашей, привыкшим к тому, чтобы каждый из семьи перед ним вытанцовывал на цыпочках, исполняя постановления и распоряжения диктаторского содержания. Был памятен и тот случай, когда в её ещё раннем детстве, отец выгнал родного сына из дому, бросив на произвол судьбы без копейки денег за то, что сын пошёл против воли отца, не подчинившись его желанию. Тем не менее, тогда ещё несовершеннолетний брат не поддался на провокации отца, не пошёл на поводу его капризов. Его основная цель отъезда в столицу зиждилась на достижении высочайших результатов и эффектов научных исследований и опытных разработок.
Внимательно слушая рассказ собеседницы, Пётр Эдуардович задумчиво поглаживал сжатыми пальцами кисти правой руки подбородок, совершая медленные движения двух направленностей, пытаясь отчётливо восстановить в памяти кое-какие фрагменты из медицинской практики.
М-да!
Тысячи.
Тысячи пациентов прошли через его глаза и руки. Разных социальных положений и статусов, рангов и классов. До болезни они, вполне возможно, пересекаясь в общественностях, чувствуя свои превосходства друг перед другом, свои неравенства прав, готовы были перегрызть глотки. Побеждал тот, кто путями обидчивой несправедливости побеждённого, перегрызал нужную артерию при наименьших нагрузках на сердце. И только оказавшись в онкологическом корпусе, ужаснувшись от контузиозного слова «РАК», сражённые сильнейшей депрессией, приравнивались к единству, имя которому «орлянка».
Действительно, будешь жить – ОРЁЛ.
Примешь смерть в муках, стоя на коленях перед иконой с соответствующей просьбой к Всевышнему, или, напротив, не почувствуешь её близости – РЕШКА.
Хорошую загадку преподала Надя бывшему доктору. И мучают его теперь смутные сомнения уж ни тот ли это доходяга, который выписывался из больницы за день до его увольнения.
Продержали больного около месяца на стационаре в надежде на чудо.
А чуду, увы, не суждено было случиться.
Ненасытный пожиратель живого места не оставил.
Кому нужны лишние хлопоты и трудности?
Езжай-ка ты лучше, дядька, домой умирать. Пользы от тебя живым всё равно уже никакой не будет. Видимо и посчитал Скриптов Владимир Иванович лучшим местом своей смерти – отчий дом. Зачем ему нужно было эвакуироваться вместе со всеми жителями деревни? Ведь так или иначе придётся умереть. Если люди труп не обнаружат, так заблудшие звери его доедят.
- Что вы посоветуете, Пётр Эдуардович? – еле слышно прошептала Надя.
Погружённый глубочайшей задумчивостью бывший доктор неожиданно вздрогнул, что уж совсем ему было несвойственно. Он сделался ошарашенным нечеловеческими мыслями, основателем которых являлся сам.
Трясущейся рукой достал из золотистого портсигара папиросу Пётр Эдуардович, прикурив только от пятой спички. Нервы были натянутыми как канаты. Едкий дым непринуждённо устремлялся вверх, слегка касаясь его осунувшегося лица, моментально посидевших волос.
Июнь 2013-го года.
Глава 12.
После полугодовой суровой зимы и полуторамесячной весны я ушёл в долгожданный отпуск, чтобы пожить беззаботной жизнью в течение двадцати семи календарных дней, полагаемых мне согласна трудового законодательства, набраться новых сил, придерживаясь здорового образа жизни, пополнить запасы энергии, крайне необходимой в любом возрасте и обстановке.
С детства не любил и не люблю до сих пор после процесса просыпания подолгу валяться и нежиться в постели. Если бы рядом со мной лежала дорогая мне, любимая мною женщина, тогда дело б приняло совершенно иной оборот. А так. Холостятская жизнь. Холостятская квартира. Одинокий холостяк в холостятской квартире. Я давно уже возвёл своё одиночество в ранг достоинства, придерживаясь такой позиции: если мужик не обзавёлся семьёй до тридцати пяти лет, то он ею уже не обзаведётся никогда. А посему приходится многому учиться и многое уметь делать самостоятельно, так как никто другой за тебя это не выполнит.
Я вышел на балкон. Подставил своё пока ещё молодое лицо солнечным лучам, наблюдая оживлённое движение утренних прохожих в двустороннем направлении по простирающимся под домом тротуарным дорожкам. Доносящейся шум падающей воды фонтана, расположенного прямо в центре ближайшего сквера, будто убаюкивал, заочно делая, таким образом, предложение погрузиться в заворажительный, расслабляющий уют сновидений.
Подъехавший, к расположенному напротив торговому центру, автомобиль с надписью на боковой стенки кузова в виде будки «ХЛЕБ», заставил окончательно меня встать на рельсы сегодняшнего дня. И в самом-то деле. В моём доме ещё с вечера не осталось ни грамма чёрного хлеба и хлебобулочных изделий. Придётся семь кварталов шагать в излюбленный мною фирменный магазин от хлебозавода, где продукция свежа, мягка, а с раннего утра бывает к тому же ещё и горяча.
Очутившись на улице, я всем своим телом почувствовал всю прелесть и теплоту сегодняшнего утра. Солнце светило ярко, но пока ещё не напекало темечко. Будто сговорившись между собой, пели хором многоликие птицы. Голуби спорно переговаривались оживлённо о чём-то своём. Со стороны городского исполнительного комитета доносились до моего слуха поочерёдно музыкальные произведения репетируемых коллективов. Коммунальные службы тщательно занимались уборкой городских улиц и прилегающих к ним тротуаров. Город щепетильно готовился к празднованию своей шестьсот двадцать шестой годовщины. В центральной части размещались многочисленные торговые ряды и палатки. Разгружались поочерёдно подъезжающие с товарами народного потребления автомобили. Оживлённая людская возня создавала повышенную шумливость.
Тридцать минут спокойной, неторопливой ходьбы и я возле дверей магазина «Каравай». А здесь, как всегда: толкотня и длиннющая очередь. Но в таком магазине находиться одно удовольствие. От запаха свежеиспечённого хлеба резко увеличивается количество слюны в ротовой полости, поднимая аппетит в уже проснувшимся организме до требуемого уровня здорового человека. Желудок урчит изнутри, заставляя выполнить немедленное его пополнения. Взяв булку серого хлеба, два батона и две булки чёрного хлебца с золотистыми боковушками и, дышащей жаром хрустящей корочки, не могу не удержаться от срочного желания попробовать свежеиспечённый хлеб. Он слегка пощипывает мои ладони своей горячей выпечкой. Аппетитно жуя отломанный кусок, невольно вспоминается бабушка, и тоска меня охватывает с головы до пят, заставляя грустно осознавать тот факт, что больше года тому назад она оставила этот мир, и уже никогда не будет с мною рядом. Не согреет она меня своим тёплым любящим взглядом, не коснуться моей головы её мягкие заботливые руки. Не порадуется уже она искренне моим успехам.
Чётко припоминаю я до сих пор, как мне бабушка в моём раннем детстве говорила, грозя пальцем, ничуть при этом не сердясь:
- Не смей есть горячий хлеб. Заворот кишок получишь.
До сих пор не могу понять: правду она говорила? Или просто запугивала таким образом?
Загадка.
Двигаюсь в сторону дома. Сделав около пятнадцати шагов, поравнялся с дверями винного магазина. Запах кислятины чётко оценивает мой чуткий нос. Толпящиеся у входа постоянные клиенты подсчитывают имеющиеся у них наличные средства. В оживлённом разговоре отчётливо прослушивается нецензурная брань, рвотный кашель, массовое сплёвывание себе под ноги.
Опухшие лица.
Атрофированные мозги.
Сильнейшее дрожание рук.
Стараюсь как можно быстрее уйти от такого пагубного места, клиентами которого, в большинстве своём, как правило, являются конченые люди. Жизнь, для которых, давным-давно потеряла свою существенною значимость. Достаточно только взглянуть на их несвежее одеяние, мутные подбитые глаза, синие носы, небритые лица. У женщин, если таковых конечно можно назвать женщинами, глазные гематомы. Да и если так разобраться, кто входит в ряды потребителей дешёвого плодово-ягодного винища? Ответ прост: спившиеся паралитики, наркоты, бомжи и бичи. Стервы, продавшие за выпивку самих себя, со всеми потрохами. Распространители всевозможных бактериальных инфекций и вирусных заболеваний, начиная чесоткой, заканчивая сифилисом и туберкулёзом.
Меня окликнул весь трясущийся, изрядно мучающийся похмельем мужчина, внешне заметно отличающийся от основных аборигенов «Осенней мелодии»:
- Браток, выручи меня, пожалуйста. Дай на двести грамм вина. Я тебе за это в знак благодарности всё расскажу о твоей болезни и дам толковый совет, как с нею бороться. В своё время я был главным врачом Минского онкологического диспансера, но меня постигло страшное горе – семейное несчастье. В автокатастрофе погибла моя жена с двумя сыновьями. Пытался утопить своё горе в стакане. Сперва, получалось, а затем, постепенно перешло в привычку – страшно зависимую потребность. Выгнали меня коленом под зад с работы. Вернулся на родину. Работал какое-то время в онкологии нашего города. Оттуда тоже погнали как шелудивого пса. Взятки брал с родственников больных пациентов. Спиртное меня окончательно сразило наповал. Жизнь моя теперь гроша ломанного не стоит.
- А кодироваться не пробовали? – спрашиваю я.
- Кодировка приносит пользу лишь только тогда, когда человек сам твёрдо желает бросить пить. А мне это не зачем.
Я с любопытством рассматривал своего внезапно появившегося собеседника.
Да, изрядно спитое, заезженное лицо, но, одет-то, как с иголочки. Во всём чистом. Чистые белые туфли. Стрелки на хорошо отутюженных брюках. Свежая сорочка. Тщательно выбрит. Вполне великолепный оратор. Мы с ним разговариваем уже около пяти минут, и с уст экс-главврача ни одного пошлого лексикона не вырвалось.
В моём сознании промелькнула живая искра здоровой мысли.
А ведь этот бывший интеллигентный человек вполне может внести новшество в мой литературный репертуар. И я выдвинул ему своё предложение:
- Давайте с вами заключим пари. Коль вы бывший медицинский работник, занимавший в своё время достаточно высокий пост, так расскажите же мне памятный вам случай, произошедший в вашей медицинской практике. Если ваш рассказ меня заинтригует, то я даю вам аж на целую бутылку водки с достойной закуской.
И бывший медицинский персонаж, долго не раздумывая, принялся рассказывать на протяжении полутра часа историю, которую я описываю в этом романе, ставшем самым тяжёлым для меня произведением в плане его написания.
Пора бы уже продвигаться поближе к его логической развязке.
Начало июля 1986-го года.
Глава 13.
- Ну, расскажи мне, друг, как твоё самочувствие?
- Хорошо! Даже очень хорошо!
- Нигде, ничего не беспокоит?
- Ничего не стану по этому поводу говорить, - слегка дрожащим голосом произнёс Владимир Иванович.
- А это почему?
- Боюсь сглазить.
- Совершенно верно! – подняв указательные пальцы обеих рук, строго отметил Гриша. – Лучше помалкивай, крепко придерживая язык за зубами. Помни всегда те слова, сказанные мною тебе неоднократно перед каждым лечебным сеансом.
- Да помню, всё помню я. И говорить-то мне некому. Собак, и тех в деревне всех солдатики постреляли. Лишь только две живые душеньки остались: ты да я, да мы с тобой. Живём под одной крышей уже два месяца дружно, и делить нам ничего не приходится. Всё общее! Вот только два положения меня очень беспокоят…
Скриптов смолк, недоговаривая фразу, выжидательно поглядывая на своего спасителя, благодаря которому постепенно начинал забывать об адских несносных болях, бессонных ночах, выворачивающих наизнанку всё нутро рвотах. Выписываясь в конце апреля месяца из онкологического диспансера, он на самом себе, так же, как и доктора, целым консилиумом, поставил жирный крест, устало ожидая собственную кончину. Внезапное появление в его жизни Григория, да ещё как оказалось, они с ним какие б там ни были, но, всё-таки, родственники, внесло коренное изменение в, до внезапного появления Блатарёва, скудное, изматывающее существование. Гришина панацея, проявлявшаяся через грязевые смеси, укладываемые маской на живот, выполняемые массажные движения ловкими руками, питьевые настои на целебных ингредиентах, принесла желаемый эффект. Настолько желаемый, что даже сам Григорий Павлович не ожидал такой оперативной отработки методом, когда-то выведенным лично его ныне покойным отцом, направленным на всеобщую парализацию прогрессирующих раковых клеток. Что не говори, а всё-таки не зря, оказывается, заставлял он Скриптова выпивать зловонные, в прямом смысле этого слова, отвары и настои. Потреблять, истекая потом, жидкие блюда, приготовленные из крапивы и подорожника, зверобоя и полыни. А водные процедуры после грязевых аппликаций взбодрили в целом организм, улучшая процесс сновидения вечером, поднимая бодрость духа, грацию и пластику с самого утра. Постепенно захотелось попробовать и обычной пищи: того же куриного яйца, мяса, сваренного бульона, при виде которых ранее, появлялась сукровичная тошнота. Образовывался по состоянию дел на текущий момент стимул жить далее, а, следовательно, этот самый стимул порождал потребность призадуматься о будущем относительно главного источника человеческой энергии, без которой существование любой живой душеньки просто немыслимо. Поэтому в огороде с большой любовью и заботой были посажены картошка, капуста, свекла, огурцы, помидоры, перцы. Одним словом, всё то, что крайне требовалось людским душам для достойного существования. Вот и пригодились, и в ход задействовались погребные запасы эвакуированных жителей. Им-то они уж точно не понадобятся более. Навряд-ли когда-либо восстановится прежняя людская суета в Залесье. Навсегда деревня стёрта с земли Божьей Чернобылем. И даже никто из представителей власти не подозревает о том, что в Залесье скрывается особо опасный преступник, за которым милиция гоняется попятам практически с момента его освобождения. И на то есть важные причины, и не только, связанные с криминалом.
Так рассуждал Скриптов. И пусть он являлся недавним представителем учёной элиты, гипотеза, выдвинутая им относительно Блатарёва, своим завершением очень скоро потерпит фиаско.
Только об этом чуть позднее.
- Боюсь, Григорий Павлович, что нам с тобой скоро придётся голодать, - высказал своё предположение Скриптов, сознательно запрятав свои иные мысли.
- А это ещё почему?
- Пока вырастит посаженная нами картошка, ни одной курицы не останется. Про яйца придётся вовсе забыть. А больно сытым будешь от лука и редиски? Да и тебя-то, небось, милиция разыскивает, если всё то, что ты мне рассказывал, правдой является.
Блатарёв пристально посмотрел на Владимира Ивановича. Пришло время довести до его сведения важный факт, о котором приходилось умалчивать.
- Тебе следует как можно скорее уезжать из деревни в столицу, возвращаться к обычной, прежней жизни, устраиваться на работу. У тебя ещё ни один счастливый год впереди. Скоро рядом с тобой появится женщина, которая очень сильно будет тебя любить. Не упускай её, устраивай свою семейную жизнь. Она тебя осчастливит двумя дочерями.
- Откуда тебе это известно?
- Я знаю обо всём, что с тобой происходило до нашей встречи и, что станется в будущем. Как можно быстрее покинь деревню. Столица зовёт тебя к себе, навстречу к ожидаемым существенным переменам.
- А как же ты? Я не могу оставить тебя здесь одного.
- «Не парься». Я сам о себе хорошенько позабочусь. Самое главное, что я достиг той цели, к которой стремился в последнее время с того момента, как впервые внезапно столкнулся с тобой в этом доме. Сейчас ты полностью здоров и, я несказанно рад этому. Сам же после твоего отправления пойду сдаваться в ближайшее отделение милиции. Должен понести заслуженное наказание за содеянное. Скрытость от заслуженного наказания – хуже любого конвойного надзора.
- И сколько тебе светит?
- Тебе-то какая разница? Живо собирай манатки и отваливай…
Владимир Иванович растерянно смотрел на Блатарёва. Двухмесячная жизнь под одной крышей неоднократно убеждала его в бесполезности спора с этим жестоким и порой чрезмерно грубым человеком, намертво всегда отстаивающим личную позицию. Камни с неба на голову станут падать, а он всё равно на своей точке зрения продолжит настаивать до победного завершения.
- По прибытию в Минск не забудь про онкологический диспансер. Там тебя, скорее всего, давненько похоронить успели. Так что, ошеломи их сенсационным известием. Только обо мне – ни слова. Понял? – строго у носа Владимира Ивановича погрозил здоровенным кулачищем Блатарёв.
- Но, у меня же будут спрашивать, каким образом свершилось такое чудо? Как так получилось? И что мне ответит на этот счёт? – засомневался Скриптов.
- Придумай что-нибудь. Например, ежедневно посещал церковь, просил Господа о помощи. Вот Он тебя и услышал.
- И мне поверят?
- А куда они денутся! – Блатарёв решительно поднялся со стула, слегка дотронувшись рукой до плеча хозяина дома, того самого, когда-то обожжённого, а ныне не сохранившего даже и следа от тогдашнего страшного пожара, произошедшего по инициативе Власенко. – Так, всё братан, хватит мне зубы заговаривать, собирай все свои манатки, руки в ноги и шагом марш на трассу! А насчёт барахлишка, которое в доме имеется не переживай, ничего с ним не случится, никому оно уже не понадобится.
Через полтора часа Блатарёв, проведя Владимира Ивановича до окраины деревни, вернулся обратно к дому и, не заходя во двор, присел прямо у забора на землю. Высоко стоящее солнце приятно согревало своим теплом обнажённое до пояса, исписанное наколками тело. Гриша закрыл глаза, ощущая постепенное погружение в дремоту. Ему, как нестранно, впервые за годы своей жизнедеятельности, сею минуту, абсолютно ничего не хотелось делать. Видимо, сама жизнь утратила свой логический смысл и интерес.
Шум мотора внезапно приближающегося УАЗика заставил беглеца вздрогнуть и, насторожившись, изгнать сон прочь.
«Видимо, по мою душу «легавые суки» пожаловали. Да! Шило в мешке не утаишь» - пришёл к выводу подопечный великого доктора.
Глава 14.
- Слушай, лейтенант, хватит мне уже морочить голову. Ты всё-таки как-никак не со своим ровесникам разговариваешь сейчас. Я уже через пару месяцев на пенсию уйду, сохранив за собственными плечами многолетний опыт службы, - негодовал разбушевавшийся не на шутку районный прокурор перед следователем, с каждым разом всё сильнее и сильнее постукивая пухленьким кулачком по столу, за которым сам же лично расположился в своём до боли знакомым и любимым кабинете. – Чего ты на меня уставился, идиот? Чего уставился, я спрашиваю, как баран на новые ворота?
Вспыхнувший до краски на лице следователь судорожно совершал попытки оправдаться перед излишне полноватым районным прокурором, оказавшиеся тщетными по сравнению с голосовыми данными разъярившейся образины, носившей погоны подполковника.
- Я делаю всё возможное и невозможное, но…
- Плохо делаешь! - криком прервалась недосказанная фраза. Прокурор гневно брызгал слюной, закрывая следователю рот. – Этот чёртов изверг изуродовал смертельно пожилую пару более двух месяцев тому назад. А ты всё сопли разжёвываешь до сих пор! Рецидивист, особо опасный преступник разгуливает по воли преспокойно себе, а ему хоть бы хны! Как будто, так и надо! В Залесье хоть его искал?
- Пока ещё нет, - прямолинейно ответил лейтенант.
Районный прокурор резко поднялся со своего места. Его же примеру последовал по инерции и отчитываемый.
- Слушай, - понизив голос, произнёс прокурор. – Ты совсем, что ли дурак, или только таковым прикидываешься?
Следователь, виновато потупившись, молчал.
- Идиот, нужно было первым делом обследовать тщательно каждый закуток этой деревеньки. Он же там прописан. Куда податься ему после освобождения, если не в родную деревню? Тем более, что она безлюдна, всё население эвакуировано. Вот тебе и укромное местечко. Вот и сидит он там себе преспокойненько, над тобой дураком посмеивается!
Прокурор выдержал недолгую паузу молчания, не спеша, опускаясь в мягкое кресло. Некоторое время смотрел молча на оставшегося стоять человека с погонами лейтенанта, нервно барабаня пальцами по крышке стола.
- Так, чучело колхозное, прямо сейчас, бери с собой людей, отправляйся в Залесье и, чтобы не более чем через полтора часа Блатарёв находился в следственном изоляторе. Тебе всё понятно?
- В Залесье же высокий уровень радиации, товарищ подполковник.
- А у тебя дети есть? – как бы невзначай поинтересовался прокурор.
- Нет. Холостяк я пока ещё.
- Действительно, какой женщине, такой тупица как ты нужен. Опасаешься, что радиация тебя пустоцветом сделает, без потомства оставит? – прокурор громко рассмеялся. Пухлое лицо резко приняло серьёзный вид, брови сдвинулись у переносицы, заразительный смех мгновенно прекратился. – Вперёд! И запомни, мне Блатарёв нужен живым и невредимым. Так что, особо там не переусердствуйте при задержании.
Лейтенант, отдав честь, удалился из кабинета.
Районный прокурор неспешно поднялся с мягкого кресла. Подойдя к столу совещаний, потянулся за графином. Наливая воду в стакан, негромко, но уверенно уронил:
- Теперь только Блатарёв сможет помочь моей крошке. Только Блатарёв спасёт мою внученьку.
Ручки и ножки его полуторогодовалой внучки оказались внезапно парализованными на днях.
Блатарёв завидя приближающийся УАЗ широко улыбнулся, будучи абсолютно трезвым.
- Здорово! – хрипло шептал он. – Все условия созданы мне! И пешком ходить никуда не требуется. Само казённое такси за мной пожаловало! Надо хоть перед отправлением на нары себя в порядок привести, а не то «братва» в следственном изоляторе совсем не узнает.
Милицейский автомобиль остановился прямо возле сидевшего на земле уголовника. Люди в форме поспешно вышли из машины все четверо одновременно.
- Здорово, «легавые»! – развязно приветствовал Блатарёв, как сего требовал устав уголовщины. – А вот он я – «кент», вас интересующий. Давно, конечно, не виделись, но обниматься по-братски всё равно не станем. «Браслеты» хоть, приготовили?
Блатарёв внимательно осматривал обмундирование стражи общественного порядка, отмечая мысленно наличие практически на каждом гражданине кобуры и наручников.
Стоящие милиционеры не сводили глаз с уголовника, лечебный дар которого поднял с постелей и поставил на ноги тысячи больных людей, сделав их абсолютно здоровыми. Исключению подвергались лишь только лица с ампутированными конечностями, не успевшие своевременно обратиться к Григорию Павловичу, либо к его отцу. Вот только одного жаль, что в нашей жизни не бывает настоящих идеалов. И надо же было так получиться: человек, обладающий гениальным даром лекаря, окажется уголовником, за плечами которого большая часть прожитых лет осядет на лагерной земле.
Впрочем, сам Григорий Павлович никогда не придавал особого значения таковому положению. Устремлённые на него немые взгляды легавых изрядно начали ему надоедать.
- Чего уставились? Вот он я! Арестовывайте, - протягивал он руки для защёлкивания на них «браслетов».
Милиционеры продолжали молчать стоя.
Резкая боль в желудке заставила Блатарёва присесть на корточки. Перед глазами всё поплыло. Он начал падать в какую-то бездонную пропасть, и казалось падению, никогда не наступит конец.
И всё-таки бездонность разлетелась.
Гриша взглянул в небеса, но его очи не фиксировали склонившихся озадаченно над ним представителей районной милиции. Лицо Павла Эрастовича казалось строго обращённым на сына.
- Что со мною, батя? Почему у меня нет никаких сил во всём теле?
- А я тебе неоднократно говорил: нельзя браться за лечение безнадёжно больного онкологией человека. Говорил? Го-во-рил. Ты, меня не послушал. Теперь обе твои капсулы: здоровья и энергия, находятся в его теле и духе.
- Мне холодно.
- А ты прикройся матушкой-земелькой и спи. Спи, спи, спи, спи…
Август 1986-й год.
Глава 15.
Несмотря на изобилие дел на работе главный врач Минского онкологического диспансера всё-таки смог выкроить время, чтобы написать письмо своему единственному другу, который перед майскими праздниками уволился с работы, навсегда распрощавшись с медицинской практикой. В письме просматривалась убедительная просьба о срочной встрече прямо на работе. Главный врач даже твёрдо обещал оплатить проезд в обе стороны.
Что за срочность такая? В чём дело?
Заинтригованный и немного взволнованный Пётр Эдуардович не заставил себя долго ждать. Ровно через сутки после прочтения письма уже сидел в кабинете главного врача напротив своего друга. Они дружили с ним уже очень долго. Вместе заканчивали мединститут, а потом жизнь распорядилась так, что одному из них пришлось стать подопечным другого.
- Петя, я смотрю, сельская жизнь пошла тебе на пользу. Чуть более четырёх месяцев мы с тобой не виделись, а ты за это время вон как изменился в лучшую сторону. Вот что значит жить вдали от городской суеты, вдыхать чистый воздух, питаться свежими продуктами.
- Это ты верно подметил! – живо откликнулся Пётр Эдуардович. – Вот, кстати тебе гостинцы от меня и моей супруги из деревни Межица.
- Большое спасибо, - растрогался главный врач, принимая большую корзину, сплетённую из лозы.
- Всё свежее и натуральное. Пожалуйста, молоко, сало, яйца, сметана, творог. Жена лично укладывала.
- Ещё раз большое спасибо тебе и жене твоей. Кстати, как она сама-то поживает?
- Как и прежде.
- Как и прежде ревнует тебя к каждой встречной даме? – шутливо выпытывал главный.
- Да. Только с более страшной силой, - поддержал юмор Пётр Эдуардович. – Послушай, мне ещё сегодня предстоит кучу дел перевернуть в Минске, кстати, по просьбе моей очень ревнивой супруги. Так что, если можно давай сразу перейдём к значимости твоей письменной просьбы.
- Что ж! Не возражаю. Давай ближе к делу.
Главный врач поспешно укладывал содержимое корзины в холодильник, приступая к серьёзному разговору.
- Петя, ты, может быть, припоминаешь такого пациента по фамилии Скриптов? Он в этом году находился под твоим наблюдением достаточно долгое время.
- Ещё бы! Я его, как сейчас припоминаю, в двадцатых числах апреля выписывал домой с трагическим вердиктом. Четвёртая стадия рака желудка. Полагаю, Скриптова уже давненько нет среди живых. Лично я тогда в его отношении сделал неутешительный прогноз – не более месяца. Хотя, ему лично тогда ничего об этом не говорил.
- И правильно сделал.
- А как же иначе, Юрий Иванович?! Человек и так обречён, я ещё стану своими…
- Ты меня не так понял. Правильно сделал, что ничего ему не сказал тогда о ближайшей смерти, потому что он жив до сих пор.
- Этого не может быть. В нашей профессии шутки неуместны. Мы всегда обязаны серьёзно подходить к любой позиции.
- Я, разговаривая сейчас более чем серьёзно.
Пётр Эдуардович на считанные секунды внимательно посмотрел на друга. Его лицо было строгим, сдержанным и неподвижным, что заставило бывшего врача заволноваться.
- То есть…
- Он полностью здоров. Выполненное УЗИ даже поверхностного гастрита не показало.
У Петра Эдуардовича от услышанных слов самопроизвольно отвисла нижняя челюсть.
- В этой связи у меня к тебе один некорректный вопрос: может ты результаты УЗИ Скриптова перепутал с чьими-нибудь другими результатами?
- Исключено, Юра. Исключено. Об этом я тебе твёрдо заявляю. Скриптов постоянно страдал от сильнейших болей. В этой связи, ему вводили регулярно сильнодействующие обезболивающие препараты, а последними днями его пребывания и даже опиум. Кроме того, я сам лично присутствовал на УЗИ – ошибки быть не может.
- Значит, свершилось чудо.
- Какое к чёрту чудо?! Что по этому поводу сам Скриптов говорит?
- Именно сейчас он нам с тобой всё и расскажет. У меня с ним была договорённость на сегодняшний день. По такой причине я и тебя попросил спешно приехать. Если тебя не затруднит, позови его, он, вероятно, уже пришёл и ожидает в коридоре.
Пётр Эдуардович поспешно открыл дверь кабинета главного врача.
В коридоре Скриптова не оказалось.
Как ни в чём не бывало пожилая санитарка старательно вымывала половое покрытие.
Владимир Иванович Скриптов в это время беседовал с ректором одного из столичных вузов по поводу трудоустройства.
Он твёрдо сдержал слово, данное когда-то Блатарёву Григорию Павловичу – подопечному великого доктора.
Апрель 2014 год.
Толковый словарь лагерной лексики.
Баланда – жижа пищевых отходов, слитая в единую ёмкость для дальнейшего потребления в пищу.
Баланы – брёвна.
Бацилы – жиры.
Блатные – воры, уголовники, ведущие жизньпо воровскому кодексу.
Браслеты – наручники.
Братела – приятель.
БУР – барак усиленного режима, внутрилагерная тюрьма.
Быдла – группа заключённых с общими интересами, задачами и целями, выполняющие одинаковые функции, и занимающие в своём кругу одинаковые положения.
Вагонка – лагерное устройство для тесного спанья.
Вертухай – тюремное слово для надзирателя, отчасти употребляемое в лагере.
Вохра – лагерная полувоенизированная охрана.
Гарантийка – хлебная пайка, гарантированная при отсутствии работы.
Гужеваться – разбирать, рассматривать, пользоваться не торопясь, со смаком.
Канать – убегать.
Кантоваться – отбывать срок, стараясь не работать.
Кормушка – прорезь в камерной двери с отпадающим как столик заслоном.
Кент – кадр.
Легавые – сотрудники милиции.
Лярва – низкая женщина, ведущая аморальный образ жизни.
Малява – записка маленькая по своему размеру, передаваемая незаконным путём из лагеря на волю и наоборот, а также в пределах лагерей.
Не париться – не волноваться, не переживать.
Отвалить – отойти.
Паханы – вожди блатных.
Первенец – заключённый, отбывающий срок в лагере впервые.
Персональщик – зэк прислуживающий конкретно кому-либо из администрации лагеря.
Погоняло – название.
По-бырленькому – скоренько, быстренько.
Понта – дешёвая, ничего не значащая показуха.
Придурок – работающий в административной должности или в сфере обслуживания – всегда на более лёгкой, привилегированной работе.
Пятихатка – денежная купюра, проникшая в лагерь скрытым методом.
С понтом – делая вид.
Суки – блатные, отступившие от воровского закона, перешедшие на сотрудничество с лагерным начальством.
Тошниловка – пивная.
Фитиль – доходяга, сильно ослабший человек, еле держащийся на ногах.
Фуфло толкать – говорить неправду.
Хавка – еда.
Хозяин – начальник тюрьмы.
Шестёрка – заключённый, держащейся в услугах.
Шняга – мужской половой орган.
Дмитрий Дайнеко
Лечебный дар уголовника – чудо онкологии
Роман
Апрель, 2014 год.
Содержание
Апрель 1986-й год
Глава 1. 4
Глава 2. 11
Глава 3. 16
Май 1986-го года
Глава 4. 23
Глава 5. 25
Глава 6. 29
Глава 7. 32
1967-1972 г.г., май 1986-й год
Глава 8. 36
Май 1986-й год
Глава 9. 45
1941-1981 годы
Глава 10. 50
Июнь 1986-го года
Глава 11. 64
Июнь 2013-го года
Глава 12. 73
Начало июля 1986-го года
Глава 13. 76
Глава 14. 80
Август 1986-й год
Глава 15. 83
Толковый словарь лагерной лексики87
Спасибо за чтение
Вернуться к книге