Лазарис и Синяя волна

Часть первая

Пролог

Год 1991-й пах жжёной проводкой, одеколоном «Шипр» и свободой, которая оказалась рыночным разносчиком с ножом в голенище.

Москва, промёрзшая до костей, линяла в сумерках, как старая киноплёнка. Трамваи трезвонили невпопад, в очередях люди вспоминали фамилии расстрелянных старых большевиков, а новые русские ещё не придумали малиновые пиджаки: ходили в болоньевых куртках с кривыми молниями.

Юрий Борисович Лазарис, бывший научный сотрудник Института проблем передачи информации, причёска «каре», усы а-ля Збруев и глаза, которые видели в каждой очереди не колбасу, а возможность, стоял у окна своей коммуналки на Кутузовском и смотрел, как грузовики вывозят ящики с какими-то конторскими книгами.

— Всё, — сказал он кошке Марго, которая не разделяла его капиталистических устремлений, — кончился плановый социализм. Начинается капитализм. Не плановый, но хитрый.

Кошка зевнула.

Юрий достал из портфеля, купленного у челнока на Якиманке, тонкий проспект. Там было написано на английском: «IBM Personal Computer. Made in USA».

Рядом лежала таможенная декларация с печатью. Печать он нарисовал акварелью. Синей.

— Главное в афере, — любил повторять Юрий, — не подделка, а уверенность подделывающего. Если ты сам веришь, что печать настоящая, она становится настоящей метафизически.

Эта теория впоследствии принесёт ему и элеваторы, и израильский вид на жительство, и одну очень неприятную встречу в тель-авивском кафе, но пока что — только кооператив «Интер-ЭВМ-Сервис», зарегистрированный на имя его соседа, бывшего майора КГБ, которого Юрий вылечил от радикулита электрической лампочкой.

‐--------------

Первую партию компьютеров Юрию привезли из Ташкента в пятницу. Семь штук, обмотанных тряпками. Внутри — китайские детали, собранные узбекскими пенсионерами на закрытом заводе по производству консервных крышек. Мониторы светились зелёным, процессор гудел как трактор.

— Это не Синяя волна IBM, — сказал заведующий кафедрой вычислительной математики МГУ, профессор Приходько, человек с бородой Достоевского и глазами Кисы Воробьянинова. — Это что-то другое.

— Это, профессор, — ответил Юрий, наклоняясь к самому уху, и голос его зазвучал доверительно, почти гипнотически, — новая модель. Экспериментальная. Голубая волна. IBM Blue Wave. Для советского учёного: специальная модификация, с защитой от хакеров. А хакеры сейчас, сами знаете, в ЦРУ сидят, вашу почту читают.

Профессор вздохнул, потрогал галогеновую лампочку, которую Юрий приклеил к системному блоку для солидности, и заплакал. Последнюю зарплату ему выдали талонами на сливочное масло.

— Беру шесть, — сказал он. - На гранты, выделенные для стыковки российской и американской космонавтики.

Так началось восхождение Юрия Лазариса, человека, который должен был стать великим аферистом, но не стал великим из-за того, что все вокруг были ещё большими аферистами и не менее одарёнными.

Глава 1. Кооператив

Первое правило капитализма, которое Юрий вывел сам, гласило: «Деньги есть там, где есть вера». Второе правило поддерживало первое: «Вера дешевеет к обеду, поэтому деньги нужно желать с утра».

Его офис располагался в подвале бывшего ателье по пошиву намордников для служебных собак. Место имело преимущества: запах кожи и страха создавал деловую атмосферу, а окна под потолком, через которые виднелись ноги прохожих, напоминали, что жизнь проходит где-то наверху.

Партнёром Юрия стал Илья Моисеевич Хохлов: человек с фамилией, не соответствующей национальности, и внешностью, не соответствующей возрасту. Илье было тридцать пять, но выглядел он на пятьдесят, потому что всё время находился в состоянии лёгкого, но упорядоченного стресса от собственной лжи.

— Илюша, — сказал однажды Юрий, когда после двух недель работы кооператива они сидели в подвале и пили чай из стаканов с подстаканниками (Юрий считал, что подстаканники придают солидность), — ты не думал, почему наши компьютеры до сих пор не распознали?

— Думал, — ответил Илья, подкручивая ус. — Потому что профессора, это те же собаки Павлова. Дали им зелёный экран — слюна выделилась. Они уже не спрашивают, что внутри. Им главное — рефлекс.

— Не только, — Юрий отхлебнул чай и поставил стакан на системный блок компьютера. Этот блок нагревается так сильно, что мог использоваться в качестве, как плитки, так и обогревателя. — Мы продали восемь штук. Из них три — кафедре физики плазмы, два — институту философии и три — лично заведующему лабораторией бионики Ковалёву, который, как выяснилось, все эти компьютеры разобрал на винтики и продал на радиорынке.

— И какова мораль?

— Мораль проста: капитализм в России, это не когда ты обманываешь покупателя. Это, когда покупатель тебя умоляет его обмануть, потому что правда слишком дорога. Мы не мошенники, Илья. Мы — психотерапевты экономического перехода к каПодоле.

Тем временем из Ташкента пришла новая партия: двадцать коробок. На этот раз на каждой было написано от руки: «Сделано в СССР по лицензии IBM». Лицензии, естественно, никто не видел, но на коробке Юрий нарисован штамп — синей акварелью, номер два.

Проблема возникла, когда один из компьютеров купил выпускник физтеха Рубен Григорян, который недавно вернулся из командировки в Америку и своими глазами видел настоящий IBM. Рубен пришёл в подвал с системным блоком под мышкой.

— Лазарис, — сказал Рубен, дыша чесноком и праведным гневом, — внутри стоит китайский транзистор «Гуанчжоу-3» и два конденсатора, которые я видел в детстве в чёрно-белом телевизоре «Электроника». Где США?

Юрий посмотрел на Рубена долгим взглядом. Потом достал из тумбочки гранёный стакан, налил водки, пододвинул к гостю.

— Рубен, друг мой. Ты знаешь, что такое глобализация? Это когда детали из Гуанчжоу, сборка в Ташкенте, идея из Нью-Йорка, а пользователь из Москвы. Этот компьютер побывал в трёх часовых поясах. Разве он от этого хуже?

— Он не работает, — сказал Рубен.

— А ты нажми F1, — серьёзно сказал Юрий. — На всех настоящих IBM, после распада Союза нужно нажимать F1. Идеологический подтекст: F — это Freedom. Один — это начало.

Рубен нажал F1. Компьютер запищал, экран заморгал, и на зелёном фоне появилось слово «HELLO».

— Здравствуй, — тихо сказал Юрий. — Видишь? Америка здоровается с тобой через Ташкент. Не надо быть грубым.

Рубен выпил водку и ушёл, забрав компьютер. Через два дня он пришёл снова, но уже с заказом на три штуки для своего брата, который открывал видеосалон.

Илья Моисеевич, наблюдавший эту сцену из угла, где он чистил рыбу-чечетку (оптовый заказ из Астрахани — Юрий планировал расширяться в продукты, но философия рыбы и компьютеров, пока, остановила), покачал головой.

— Ты, Юра, либо гений, либо дурак, которому необыкновенно везёт.

— Третье, Илья, — ответил Юрий, закуривая сигарету «Новость» без фильтра. — Третье. Я человек, у которого вместо нервов баланс. А вместо совести отчёт о прибылях и убытках. Но отчёт я пока не вёл...

Они расширялись. Через знакомого из торгпредства Юрий раздобыл бланки с американскими орлами. На них он печатал сертификаты качества, где крупным шрифтом было написано: «Данная модель рекомендована Альбертом Эйнштейном для умственного развития постсоветских граждан". Альберт Эйнштейн был гением и многое предвидел. Он умер ещё в 55-м году, но Юрий считал, что после смерти человек только и мечтает быть рекомендующим лицом.

Бланки Юрий показывал профессорам. Те не верили своим глазам, но верили орлу и великому гению, который еще тогда предвидел распад СССР.

— Эйнштейн? — все же переспрашивал академик РАН Каширин, нобелевский лауреат по чему-то не очень важному. — Он же теоретическая физика.

— А компьютер, — парировал Юрий, — это и есть теоретическая физика в действии. Электрон, транзистор, бит. Всё из Эйнштейна, между прочим. Без него не было бы ни DOS, ни Windows, ни вашей пенсии.

Академик задумался. Пенсия у него была сто двадцать рублей.

— Я возьму четырнадцать, — сказал он. — Для аспирантов. Под гранты из Великобритании... Они мне доверяют, а я доверяю вам!

— Для Нобелевского лауреата и его аспирантов я сделаю скидку, — улыбнулся Юрий. — Ради светлого будущего.

В тот же вечер Илья Моисеевич, который вёл бухгалтерию на бумаге в клеточку и на полях рисовал профили Ленина, подвёл итоги.

— Юра, — сказал он изменившимся голосом, — за месяц мы продали двести семнадцать компьютеров. На все деньги можно купить двухкомнатную квартиру в центре Москвы, партию польских сапог и машину Волгу. Чёрную.

— Волгу не надо, — сказал Юрий. — Волга — это судьба пенсионера. Нам нужно нечто, на чём можно уехать. В прямом и переносном смысле.

Юрий еще не знал, какими пророческими окажутся эти слова через три месяца.

Прокол случился не на кафедре, не в университете и даже не у академика. Прокол случился у Рубена Григоряна, который, на радостях после третьего заказа, пригласил к себе в гости корреспондента газеты «Коммерсантъ»: нового, дерзкого издания, где уже тогда печатали про олигархов с такой злобой, будто те были их тестями.

Корреспондента звали Борис Немцов. Нет, не тот Немцов, который потом стал вице-премьером, а другой — однофамилец. Весёлый, лысый, с блокнотом и зубами, которые хотели разоблачений.

Рубен, по доброте душевной и после третьей стопки, показал корреспонденту компьютер.

— Смотри, Боря, — гордо сказал он, — IBM. Сделана в Ташкенте. Дёшево и всё понимает.

Борис засмеялся. Долго. Нервно. Потом записал что-то в блокнот.

— А сертификат Эйнштейна у тебя есть?

— Конечно, — сказал Рубен и достал бланк с орлом.

Корреспондент сфотографировал. На следующее утро вышла статья под заголовком: «Эйнштейн советует узбекскую сборку».

В девяностые газеты ещё были страшной силой. Статью перепечатал «Московский комсомолец», потом «Аргументы и факты», потом прочитал какой-то следователь прокуратуры Лихоманов, который искал себе громкое дело, чтобы перейти на работу в адвокаты.

Илья Моисеевич явился в подвал с газетой, мокрый от пота.

— Юра, — сказал он одними губами, — всё. Приехали. Сертификаты всплыли. Эйнштейн не выдержал.

Юрий спокойно допил чай. Поставил подстаканник на системный блок, аккуратно сложил в портфель четыре паспорта (два своих, один Ильи и один запасной, на имя некоего Аликбера из Ташкента).

— Илья, — спросил он, — ты в детстве в казаки-разбойники играл?

— Играл.

— Так вот. Сейчас играем в международный розыск. Я — разбойник, ты — казак, который должен исчезнуть. Паспорта пригодятся не раньше, чем через неделю. А пока — прощай, Москва. Завтра я еду в Тбилиси.

— Ты с ума сошёл. Там война. Гамсахурдия. Беспредел.

— Илья, — сказал Юрий, надевая пальто с каракулевым воротником, — в войне есть два преимущества перед Москвой. Там можно купить документы за две банки тушёнки. И там никому нет дела до IBM.

Он вышел на улицу. Хлопнула дверь. Кошка Марго осталась сидеть на системном блоке и смотрела на Илью глазами, в которых читалось: «Ну, ты и дурак, что с ним связался».

В тот же вечер Юрий Лазарис, аферист с дипломом по теории информации, ехал на Курский вокзал. В кармане — пять тысяч долларов, наличкой. В голове — пятая глава Уголовного кодекса и первая глава будущей грузинской эпопеи.

Он не знал, что в Тбилиси его встретит человек, который уже стал президентом, и что мандарины окажутся не хуже, чем компьютеры.

В поезде Юрий выпил коньяку, посмотрел на тёмные окна и подумал задумался: «Россия — это страна, где за хороший обман дают больше, чем за хорошую работу. Я работал хорошо. Теперь пришло время получать лучше».

Коньяк был армянский. Бутылка с этикеткой, на которой было написано «Французский», но от этого коньяк казался ещё вкуснее.

Вскоре Юрий остался в купе один. Попутчики вышли в Рязани — испугались его глаз.

За окном проплывали столбы, сёла, собаки, будки, и вся эта умирающая советская жизнь казалась Юрию Лазарису декорацией для грандиозной аферы под названием «новая история». И он собирался написать к этой афере свой сценарий: с гнутыми запчастями, поддельными печатями, мандаринами, дынями, проститутками и ваучерами.

Бог любит троицу. Судьба любит идиотов, которые умеют считать деньги. А Юрий любил и то, и другое.

Глава 2. Мандарины Гамсахурдии

Тбилиси встретил Юрия Лазариса так, как встречают старого друга, который должен тебе крупную сумму: тепло, но с подозрением. Вокзал напоминал военный склад, где забыли разгрузить вагоны с судьбами. Бомжи в офицерских фуражках пили вино из горлышка, женщины в чёрном продавали свечи, мужчины с усами покупали патроны. Война только начиналась, но уже чувствовалась в каждом взгляде: люди смотрели друг на друга так, будто прощались навсегда или собирались ограбить.

Юрий вышел на привокзальную площадь и вдохнул воздух, который пах кинзой, тёплой пылью и предательством. За две минуты к нему подошли три человека с предложениями: первый — поменять доллары по курсу, второй — продать кинжал, третий — показать, где ночуют грузинские женщины с хорошим сердцем и красивыми зубами.

— Я ищу Звияда, — сказал Юрий третьему, потому что второй уже убежал, заметив милицейскую машину.

Человек с усами по имени Сосо (такое вычурное имя для человека, чья профессия ограничивалась словом «караулить») ухмыльнулся.

— Какого Звияда? У нас каждый второй Звияд. Звияд-сапожник, Звияд-вор, Звияд-президент. Тебе какого?

— Президентского, — тихо сказал Юрий, доставая из кармана сто долларов: единственную бумажку, которую уважали и воры, и сапожники, и президенты.

Сосо проводил его до белой «Волги» с тонированными стёклами. За рулём сидел мужчина с лицом, которое видело столько смерти, что перестало её замечать. Мужчина кивнул, не говоря ни слова. Юрий сел на заднее сиденье, и машина поехала вверх, в гору, мимо старых домов с резными балконами, мимо колонок с водой, мимо собак, которые спали прямо на асфальте, устав от истории, которая разворачивалась без их согласия. По дороге их дважды останавливали люди с оружием. В первый раз Юрий откупился долларами, во второй раз пришлось отдать белую "Волгу" на нужды национального единства. Ко дворцу Президента Юрий подошёл пешком.

Дворец президента Гамсахурдия находился там, где и полагается дворцу: на возвышенности, откуда видно всю долину. Но дворец этот напоминал скорее санаторий для уставших диктаторов: облупленная штукатурка, колонны ионического ордера, под которыми валялись окурки, и флаг Грузии, прибитый к флагштоку двумя гвоздями, один из которых явно выпадал.

Юрия провели в приёмную. Там на кожаном диване сидели три генерала без погон, один священник с «Мальборо» в зубах и женщина с блокнотом, которая что-то писала, одновременно плача.

— Звияд Константинович сейчас примет, — сказал секретарь, человек с фамилией, которую Юрий так и не запомнил. — Он ждал вас. Сказал, что вы — тот самый дессидент-компьютерщик из Москвы.

— Я не компьютерщик и не диссидент, — поправил Юрий. —Компьютеры закончились, а бывшие диссиденты, типа Новодворской, продались Ельцину. Я теперь специалист по межотраслевому балансу в условиях переходной экономики.

Секретарь зачем-то записал это в блокнот.

Гамсахурдия вышел через десять минут: в оливковом кителе поверх свитера, без галстука, с бычьей шеей и глазами, которые всё время двигались. Он напоминал человека, который решал в уме сложное уравнение: как остаться президентом, не убив слишком много своих, и как убить слишком много чужих, чтобы это не заметили шведы.

— Лазарис, — сказал он вместо приветствия. — Ходят слухи, что ты променял наши идеи на американские компьютеры из ташкентского хлама.

— Ходят слухи, — ответил Юрий, не моргнув глазом, — что вы пьёте по утрам боржом с коньяком и читаете Ницше.

Гамсахурдия засмеялся. Смех был гортанным, настоящим, без той политической натуги, которая обычно выдаёт ненастоящих вождей.

— Проходи. Садись. Времена меняются... Рассказывай, что умеешь, кроме подделок. Война, знаешь ли, требует честных людей. Честных ворюг.

Кабинет был огромен. Портрет матери-Грузии на стене соседствовал с плакатом, где было написано «Свобода или смерть», и ещё одним «Выбери жизнь», явно переклеенным из какой-то районной поликлиники. На столе лежал кинжал в ножнах, бутылка «Иверии» и мандарин: один единственный, огромный, как маленькое солнце.

— Выращивание мандаринов, — сказал Юрий, беря этот мандарин в руки и чувствуя его вес. — Вот что я умею.

Тишину в кабинете нарушил только шум вентилятора.

— Ты спятил, — сказал наконец Гамсахурдия. — У нас война. Абхазы наступают. Энергии нет, денег нет, водка на исходе. А ты — мандарины.

— Именно, — Юрий положил мандарин обратно. — Вы знаете, почему в Советском Союзе не могли вырастить нормальные мандарины? Потому что их сажали по плану. Мандарин — это цитрус, который любит хаос. Он созревает тогда, когда его никто не ждёт. Он сладкий только тогда, когда его поливает человек, который сам сладкого в жизни не видел. Ваша война, Звияд Константинович, — это лучший полив для грузинских мандаринов. Когда мир вокруг рушится, нужно выращивать то, что нельзя разрушить.

Гамсахурдия долго смотрел на Юрия, потом повернулся к окну. За окном стояли танки — два Т-72, крашенные зелёной краской, похожей на болото.

— У нас, в Грузии, — медленно сказал президент, — мандарины растут в Аджарии и Гурии. Но урожай в этом году — говно. В прямом смысле, потому что удобрения не завезли. А без удобрений это не мандарины, а проклятие Господне.

— Я привезу удобрения, — сказал Юрий. — Из Узбекистана. У меня там остались связи после компьютеров. В Ташкенте есть завод по производству фосфатов. Завод не работает, но склады полны. Потому что директор склада — мой бывший партнёр, которому я должен три тысячи долларов.

— Должен? И ты хочешь к нему поехать?

— Именно поэтому. Человек, которому должны, всегда рад должнику. Потому что должник — это надежда. Надежда лучше удобрений.

Звияд Константинович задумался. Достал из стола початую бутылку, налил в два стакана. Выпил первый залпом, а второй мелкими глотками, будто прислушивался к голосу внутри себя.

— Лазарис, — сказал он наконец, — с завтрашнего дня ты мой главный советник по сельскому хозяйству. С окладом ноль рублей в месяц. Но ты можешь пользоваться государственной печатью, государственным бензином и государственным кинжалом, который я тебе дарю.

Он протянул Юрию кинжал. Юрий взял. Кинжал оказался тупым, как бухгалтерская отчётность.

— Я не умею им драться, — честно признался Юрий.

— Не надо драться. Им надо резать мандарины. И врагов. В порядке очереди.

Так началась вторая глава жизни Юрия Лазариса, глава самая цитрусовая.

Первые две недели он потратил на изучение грузинского сельского хозяйства. Оказалось, что оно лежало в руинах ещё до войны, просто тогда эти руины называли «колхозом имени двадцать восьмого партсъезда». Поля были заросшие борщевиком, крестьяне продавали свои зубы золотоискателям, а мандариновые деревья стояли голые, как приговорённые к расстрелу.

— Нет удобрений, — жаловался местный агроном Мераб, человек с запахом спирта и тракторной солярки. — Нет полива. Нет денег. Есть только война, и та чужая.

— Войны чужими не бывают, — философски заметил Юрий, вспомнив почему-то свою кошку Марго.

Время шло. Гамсахурдия слабел с каждым днём: не физически, а политически. Оппозиция собиралась на проспекте Руставели, люди требовали хлеба, мира и чтобы президент перестал читать свои стихи по телевизору. Стихи были длинными, грустными и напоминали отчёты о заседаниях политбюро в рифму.

И вдруг случилось то, чего никто не ожидал, кроме Юрия, который ожидал этого с того самого момента, как взял мандарин в кабинете.

В конце ноября на таможне в Поти разгрузили три контейнера. В них были фосфатные удобрения, купленные Юрием в Ташкенте на деньги, полученные от продажи… правительственной «Волги» Гамсахурдии. Президент не знал об этой продаже. Он думал, что машину угнали абхазские диверсанты. Юрий не стал разубеждать Президента.

Контейнеры отправили в Гурию. Мандариновые деревья получили свою порцию химии. И через месяц, когда снег уже лежал на горах, а в Тбилиси отключали электричество на двадцать часов в сутки, мандарины пошли.

Они пошли так, что старые грузины плакали. Плоды были оранжевыми, как закат над Чёрным морем, сладкими, как первый поцелуй жены, и крупными, как кулак оппозиционера. Урожай вырос в три с половиной раза.

— Лазарис, — сказал Гамсахурдия, жуя мандарин прямо с кожурой, — ты колдун.

— Я не колдун, — скромно ответил Юрий. — Я человек, который знает, что капитализм начинается там, где заканчиваются колхозы, но ещё не начались бандиты. Сейчас у нас идеальное окно.

— Какое окно?

— Окно возможностей, Звияд Константинович. Мир хочет мандарины. Европа хочет мандарины. Те самые европейцы, которые ввели против вас санкции за подавление протестов, с удовольствием купят грузинские мандарины. Потому что деньги не пахнут, а мандарины пахнут Рождеством.

Президент приказал отправить первую партию в Германию. Но для этого нужно было добраться до порта, а дороги контролировали вооружённые отряды. Юрий предложил гениальное решение: наклеить на ящики с мандаринами красные кресты и написать «Гуманитарная помощь. UNICEF». Никто не станет обстреливать гуманитарную помощь, даже в Грузии. Особенно в Грузии.

Колонна из десяти грузовиков с мандаринами доехала до Поти без единой пули. Сопровождал конвой сам Юрий, сидя в кабине первого грузовика с мешком золота (как он выражался) — на самом деле там были доллары от продажи второго президентского автомобиля.

В порту Юрия ждал сюрприз. Капитан судна, которое должно было везти мандарины в Гамбург, оказался человеком по фамилии Мамулашвили и по кличке Мамуля, бывший коммерческий директор порта Одессы, человек с лицом, которое могло продать лёд эскимосам и оружие пацифистам.

— Лазарис? — спросил Мамуля, вглядываясь в Юрия сквозь дым самокрутки. — Ты тот самый, который продавал Эйнштейна?

— Эйнштейн был моим консультантом, — скромно сказал Юрий. — А сейчас я продаю мандарины. Хочешь попробовать?

Мамуля попробовал. Попробовал второй. Попросил третьим запить коньяком. И внезапно заплакал.

— Я, знаешь ли, — сказал Мамуля, утирая слёзы рукавом тельняшки, — три года не ел нормальных мандаринов. А эти, как из детства. Из того детства, когда мы верили в светлое будущее и боялись соседа-стукача.

— Так повезёшь? — спросил Юрий.

— Повезу, — сказал Мамуля. — И денег не возьму. Только мандаринов ящик. Для души.

Так Юрий Лазарис получил первую чистую прибыль в Грузии: четырнадцать тысяч немецких марок. Ровно половину он отдал Гамсахурдии, который выплатил зарплату учителям и купил новую «Волгу»: такую же чёрную, как и старая, которую Юрий продал. Президент не заметил подмены — машины были одинаковыми, как две капли воды, только на новой номер был чуть длиннее.

Остальные семь тысяч Юрий спрятал в потайной карман пальто.

Прошёл январь. В Тбилиси стало жарко, но не от погоды, от политики. Гамсахурдию осаждали во дворе, оппозиция обещала повесить его на фонаре, если он не уйдёт. Президент метался по кабинету, читал свои стихи в прямом эфире и кричал, что Грузию продали американские жидомасоны, грузины-предатели и, почему-то, бобслеисты из Швейцарии.

— Юрий, — сказал Звияд однажды ночью, когда во дворце выключили свет и они сидели при свечах, — бери мандарины и уезжай. Я чувствую — это конец. Через неделю меня свергнут. Наверное, расстреляют. Или посадят в психушку. Короче, не до тебя.

— А что вы хотите, чтобы я сделал с мандаринами?

— Продай их кому хочешь. Себе возьми часть. Остальное передай моей матери. Она живёт в Батуми, не пьёт, не курит, только ругается с соседями. Скажи, что Звияд её любит.

Юрий кивнул. Он не умел говорить правильные слова в такие моменты, поэтому просто пожал руку президенту Грузии — человеку, который через две недели действительно сбежит из дворца через подземный ход, будет прятаться в Армении, потом вернётся, потом умрёт при загадочных обстоятельствах. Но об этом Юрий узнает гораздо позже, уже из Израиля, когда будет читать газету «Вести» за чашкой кофе с кардамоном.

Утром Юрий загрузил остатки мандаринов — всего двадцать семь ящиков — в старый «рафик» и поехал через перевал в сторону Азербайджана, а оттуда — в Узбекистан, к партнёрам по компьютерам, у которых он взял удобрения под честное слово.

В голове уже зрел третий бизнес-план. Самый безумный: Дыни. Бухарские дыни. Европа не знала, что такое настоящая дыня. А если и знала, то ещё не знала, что Юрий Лазарис готов предложить им дыни под видом антиквариата.

В кармане его пальто лежало тридцать тысяч долларов: остатки от мандаринового предприятия. В сердце — лёгкая тоска по Москве, по кошке Марго, по Илье Моисеевичу, который, наверное, уже сидит в тюрьме или работает грузчиком в Лужниках. В голове - план: на границе купить документы. Настоящие. На имя человека, которого не существует, но который должен будет существовать.

Фамилию он уже выбрал. Не для паспорта, а для души и местного колорита. Ходжа Насреддин. Тот самый восточный хитрец и мудрец, который на своём ишаке объехал полмира и ни разу не заплатил налоги. Чем не бизнес-модель?

— Продолжай, — шептала Юрию судьба.

— Продолжаю, — ответил Юрий, выезжая на заснеженный перевал, где ветер пел песни на трёх языках, ни на одном не желая останавливаться.

Глава 3. Дыни Насреддина

Ташкент встретил Юрия Лазариса так, как встречают бывшего должника, ставшего кредитором: с уважением, перемешанным с животным страхом, что сейчас потребуют вернуть старое.

Город лежал в февральской дымке: не снежной, не дождливой, а какой-то хлопковой, будто воздух состоял из мелких волокон, которые лезли в нос и вызывали желание чихнуть и сказать что-нибудь умное.

На вокзале Юрия встретил Шухрат Рахимов — человек, которого в Москве знали как Шурика-Транзистора, потому что именно через его руки шли все китайские детали для псевдо-IBM.

Шухрат был массивным, как мешок с цементом, лысым, как колено, и хитрым, как трёххвостая обезьяна. На нём был халат из искусственного шёлка, надетый поверх советского милицейского кителя, а на ногах чешки, потому что тапки он забыл дома, а сапоги продал ещё в прошлом месяце.

— Юра-джан, — сказал Шухрат, обнимая Юрия так, что того хрустнули рёбра, — ты живой? А то я слышал, что тебя менты в Москве закопали в бетон. Ну, знаешь, как Бориса Березовского? Только Березовский ещё не закопан, но слухи ходят.

— Шухрат, во-первых, Березовский — математик, как и я. Мы не тонем в бетоне. Мы тонем в формулах. А во-вторых, у меня к тебе дело. Серьёзное. Дынное.

Шухрат скривился, как будто съел неспелую хурму.

— Дыни? Юра, ты из-за дынь приехал в Ташкент? Тут сейчас такое творится! Хлопок некому собирать, русские уезжают, оставляя квартиры прямо с мебелью и скелетами в шкафах. Президент Каримов каждый день по телевизору говорит, что мы великая держава, а сам на «Мерседесе» ездит, который ему подарил какой-то немец. А ты — дыни?

— Не простые дыни, — Юрий достал из портфеля фотографию. На ней была дыня, но не обычная, а огромная, ребристая, как черепаха, с кожурой, на которой проступали буквы, будто арабская вязь. — Это бухарская дыня сорта «Мирзачульская золотая». Её выращивали ещё при Тимуре. Тамерлан, говорят, отправлял такие дыни китайскому императору в обмен на шёлк и порох. А когда китайцы просили семена, Тимур приказывал отрубать голову гонцу. Чтобы тайна осталась в Бухаре.

— И где они растут сейчас?

— Нигде, — честно сказал Юрий. — Сорт почти потерян. Осталось три деда в кишлаке под Бухарой, которые помнят, как их выращивать. Один дед — Ахмад-ака, сто два года, не пьёт, не курит, только матерится на узбекском так, что переводчики плачут. Второй — Саидака, который потерял ногу на войне и теперь ездит на осле, запряжённом в коляску от мотоцикла «Урал». Третий — вообще молчаливый, его зовут Нурулло, он уже двадцать лет не разговаривает, потому что однажды сказал правду секретарю райкома.

Шухрат задумался. Потом почесал затылок: искусственный шёлк издал звук, похожий на шорох крыльев летучей мыши.

— Ты хочешь возродить этот сорт и продавать дыни? Куда? В Россию? Там сейчас люди дохнут с голоду, им не до дынь.

— В Украину, Шухрат. В Киев. У меня информация: после развала Союза украинские чиновники сошли с ума по деликатесам. А из Украины в Европу и Америку. Там заказывают во Франции сыры, в Италии вина, в Африке — страусов. А наши дыни — это эксклюзив. Никто не поверит, что дыня может быть слаще инжира и душистее розы. Но она может. Я проверял.

Они договорились встретиться через три дня в Бухаре. А пока Юрию нужно было решить вопрос с документами. В Москве о нем, возможно, ещё не забыли, из Грузии он уехал, но грузинские отметки в паспорте — это не подарок для украинской таможни. Нужен был новый человек.

И новые документы делали в подвале чайханы «Учкудук» — там же, где раньше воровали хлопок, потом воровали компьютеры, теперь воровали личности. Хозяином мастерской был Алик Львович Вайнштейн: еврей, который по чистой случайности оказался в Ташкенте в сорок первом, да так и остался. Алик держал пресс-папье в виде статуэтки Ленина, которой придавливал бланки паспортов, и печати: сменные, на любой случай, от военкомата до Верховного Совета.

— Кем хочешь быть, Лазарис? — спросил Алик, жуя плов прямо из казана, стоявшего в углу подвала. — Грузином? Армянином? Русским? Азербайджанцем? Могу даже таджиком сделать, но тогда ты обязан будешь курить анашу и петь песни про горы.

— Имя и фамилию, — сказал Юрий. — Ходжа Насреддин. В графе национальность пиши «узбек».

Алик поперхнулся пловом.

— Ты серьёзно? Ходжа Насреддин — это же сказочный персонаж! Ишак, тюрбан, эти вечные притчи… Таможенник рассмеётся тебе в лицо.

— А ты сделай так, чтобы он не рассмеялся, — Юрий выложил на стол сто пятьдесят долларов. — Добавь пару реальных штампов о регистрации в Бухаре. И пропиши, что я — потомственный садовод-селекционер. Награждён медалью «За трудовую доблесть» — той, что с Лениным, бронзовая, которая. Её все равно никто не помнит.

Алик вздохнул, но деньги взял. Через три часа новый паспорт был готов. На фотографии улыбался человек с усами, похожий на Юрия, но не совсем: Алик немного изменил форму носа с помощью ретуши и добавил родинку на щеке, для убедительности.

— Настоящий Ходжа Насреддин не имел родинок, — заметил Юрий.

— А настоящий Ходжа Насреддин, — парировал Алик, — не имел паспорта. Жил при феодализме. А ты живёшь при демократии. Тут родинка, это вопрос жизни и смерти.

Так Юрий Лазарис стал Ходжой Насреддиным — по документам, но не по духу. Потому что дух его по-прежнему был советским аферистом, который когда-то ездил на конференции по кибернетике и мечтал о загранкомандировке в ГДР.

Бухара встретила Юрия запахом сушёных абрикосов и древности, которая не знала, что Союз распался, и не хотела знать. Дедов он нашёл на базаре: они сидели рядом с грудами дынь прошлогоднего урожая, коричневых, сморщенных, похожих на старушечьи лица.

Ахмад-ака, стодвухлетний, сидел на корточках и курил кальян, в котором дымился не табак, а что-то более ароматное: может быть, сушёная мята, может быть, конопля. Саидака, одноногий, маячил рядом на своей коляске, пристёгнутой к ослу, который выглядел умнее многих политиков, которых Юрий встречал. Нурулло молчал и просто смотрел в одну точку: возможно, на горизонт, возможно, внутрь себя.

— Здравствуйте, аксакалы, — сказал Юрий на ломаном узбекском, который он выучил ещё в Москве, когда торговал компьютерами с ташкентскими партнёрами. — Говорят, вы помните вкус настоящей «Мирзачульской золотой».

Ахмад-ака выпустил дым из левой ноздри, потом из правой. Это был ритуал — так он оценивал собеседника.

— Помним, — сказал он наконец. — Но не вырастим. Нет семян. Последние семена Саидака проиграл в нарды Усману-каландару, а Усман умер в прошлом году, и семена съели мыши.

— А если семена найдутся? — спросил Юрий.

— Тогда нужна земля. Не та земля, где хлопок растили сорок лет, и она стала солёной, как слёзы вдовы. А та земля, где сто лет не пахали. На окраине пустыни. Там, где ночью воют шакалы, а утром караваны идут в Иран.

Юрий снял с плеча рюкзак, достал оттуда банку. В банке были семена: маленькие, кремового цвета, с чёрными крапинками, как яйца редкой птицы. Он получил их от Шухрата, который получил их от своего дяди, который работал в институте растениеводства и консервации редких культур ещё при Брежневе.

— Это они, — прошептал Саидака и перекрестился — непонятно, на какой манер и по какой религии — Откуда?

— У меня есть друг в отделе генетики, — соврал Юрий. — Он сохранил несколько пробирок. Для истории. Но история, как мы знаем, любит тех, кто любит деньги.

Дедов не пришлось уговаривать. Ахмад-ака согласился работать за пять процентов от прибыли, Саидака — за новый протез (Юрий обещал привезти из Турции, хотя понятия не имел, где взять турецкий протез), а Нурулло просто кивнул: возможно, в знак согласия, возможно, это был нервный тик.

Поле нашли в пятидесяти километрах от Бухары, у подножия невысоких холмов, где ветер нёс песок, но в низине была удивительная глина: чёрная, жирная, пахнущая чем-то доисторическим.

Юрий арендовал участок у местного совета за десять бутылок водки и один магнитофон «Романтик». Магнитофон он купил на базаре за пять рублей, но на чеке написал «двести» — для отчётности.

Посадили семена в марте. Поливали из канавы, которую прорыли сами Ахмад-ака (руками) и Саидака (костылём). Нурулло сидел рядом и молча смотрел, как растут ростки. К маю дыни взошли. К июлю налились. К августу стали такими огромными, что их пришлось подвязывать: иначе стебли ломались под собственной тяжестью.

Юрий, который не знал о дынях ровно ничего, кроме того, что они зелёно-жёлтые и сладкие, изумлялся. Он приезжал на поле раз в неделю, привозил дедам рис, консервы и сигареты «Прима» (Ахмад-ака их не курил, а жевал, как жвачку, и говорил, что это очищает карму).

— Насреддин, — сказал однажды Ахмад-ака, обращаясь к Юрию по новому паспорту, — ты, наверное, самый странный фермер, которого я видел за сто лет. Ты не умеешь держать лопату, ты боишься осла, и ты пытаешься поливать дыни минеральной водой, потому что «так полезнее».

— А как надо? — спросил Юрий.

— Надо просто любить землю. Не как любим мы, потому что мы стары и злы на неё. А как любят женщину, когда она не отвечает взаимностью. Ты приходишь, ухаживаешь, чистишь, поёшь, а она — молчит. Но потом, когда ты уже не ждёшь, она дарит тебе дыню. Дыню размером с голову барана.

Юрий заплакал. Не от сентиментальности — от усталости, от смены климата, от неопределённости, от того, что он уже полгода не видел кошку Марго и не знал, жива ли она. Но деды решили, что это слёзы умиления, и выпили за него ещё по стакану водки, разбавляя её верблюжьим молоком: вкус был такой, будто пьёшь рассол с уксусом и ностальгией. Урожай собрали в сентябре. Каждая дыня— от пяти до двенадцати килограммов. Каждая — с ребристой коркой, на которой проступали узоры, похожие на письмена древних согдийцев. — Это лучший урожай за полвека, — сказал Ахмад-ака и заплакал тоже. — Жалко отдавать. — Не отдавайте, — ответил Юрий. — Мы их продадим. Часть денег — вам. Часть — на восстановление мечети. Часть — мне на дорогу. Я еду в Киев. — Зачем тебе Киев? — спросил Саидака, жуя дыню так, что сок тек по его седой бороде. — Там же холодно. И там Бандера, которого все боятся, хотя он уже умер. — Там большие деньги, — ответил Юрий туманно. — И там люди, которые верят, что если дыня выросла в Бухаре и её привёз потомственный садовод Ходжа Насреддин, то эта дыня лечит рак, импотенцию и тоску по СССР.

Через неделю Юрий погрузил дыни в специально арендованный контейнер, который охлаждали с помощью сухого льда. На каждой дыне висела бирка — от руки, золотыми чернилами: «Мирзачульская золотая. Эксклюзивный урожай. При содействии ЮНЕСКО». ЮНЕСКО, разумеется, ничего не содействовало. Но Юрий нарисовал на бирках их логотип: чёрным фломастером, скопировав из журнала. Поезд Ташкент — Киев отправлялся в среду, в два часа ночи. Юрий сидел в плацкарте, положив под голову портфель с документами и дыней-образцом: самой красивой, весом почти четырнадцать килограммов. В соседних полках ехали челноки из Душанбе с кожей, челноки из Харькова с джинсами, и один человек в кожаном плаще, который всё время звонил по спутниковому телефону, что в девяносто втором году было признаком или сумасшествия, или принадлежности к «Альфе». Человеком оказался Аркадий, по кличке Аркан: бывший кадровый офицер, а ныне «предприниматель», который специализировался на транзите «гуманитарной помощи» из Европы в Азию. Аркан разговорился с Юрием после того, как унюхал дыню. — Это что за чудо? — спросил Аркан, принюхиваясь. — Бухарская дыня, — ответил Юрий, не открывая глаз. — Мирзачульская золотая. Сорт, потерянный для человечества. Стоит дороже кокаина, но безопаснее. — Продай одну, — сказал Аркан жёстко, как приказывают в армии. — Не продаю. Везу в Киев, на презентацию. Но могу подарить, если расскажешь, кто ты и откуда у тебя спутниковый телефон. Аркан ухмыльнулся, достал из кармана нож, отрезал от дыни кусок, попробовал. Глаза его стали круглыми, как два советских пятака. — Ладно, — сказал он, жуя. — Расскажу. Я работаю на структуры, которые перегоняют из Европы в Россию то, что нельзя перегонять официально. Лекарства? Нет. Оружие? Может быть. Иногда — сигареты. Иногда — сведения. А ты, я вижу, парень не дурак. Почему бы нам не объединиться? — Потому что я не торгую смертью, — сказал Юрий. — А чем ты торгуешь? Дынями? И дыни — это не смерть? Ты думаешь, твои дыни съедят дети? Их съедят жирные украинские чиновники, у которых от той же самой дыни случится диабет, инфаркт или нечто похуже. Капитализм, брат, — это цепочка. В начале цепочки — ты с дыней. В конце — труп на операционном столе. Так что не будь святее Папы. Юрий не нашёлся, что ответить. Аркан докурил, выкинул бычок в окно (за что его чуть не побили попутчики из Ровно) и вернулся на своё место. Они больше не разговаривали до самого Киева. Но перед выходом из поезда Аркан сунул Юрию в карман визитку. На визитке было написано: «Европейские партнёры. Консультации по транзиту. Надежность. Скорость. Анонимность». И номер телефона в Швейцарии. Юрий спрятал визитку в потайном кармане. Но не сразу. Сначала он её прочитал три раза и запомнил номер. На всякий случай. Потому что в бизнесе, как в шахматах, иногда приходится жертвовать ферзя, чтобы потом объявить мат. Или чтобы тебя самого не съели пешки. Киев встречал Юрия дождём, запахом каштанов и криками торговок, которые продавали на вокзале вареники с вишней и несли их в тазах, прикрытых газетой «Свобода». В газете писали про Запорожскую Сечь, про возрождение казачества, про Тараса Шевченко, который, оказывается, был не только поэтом, но и стратегом. Юрий усмехнулся. Идея пришла ему в голову мгновенно, как озарение свыше или как приступ острой боли. «Шевченко, — подумал он. — Казаки. Сечь. Сбор денег на восстановление. И всё это на фоне дынь из Бухары, паспорта на имя Ходжи Насреддина и краденых компьютеров». Юрий взял такси (стоимость — дыня небольшая) и поехал в центр, на Крещатик. План созревал, как та самая дыня, только быстрее и без участия дедов. — На Майдан, — сказал он таксисту, который оказался хохмачом из Изумрудного города. — Или к памятнику. Не к Ленину. К Шевченко. — Кобзарю, что ли? — спросил таксист. — А вы кто будете? — Я? — Юрий улыбнулся в зеркало заднего вида. — Я его потомок. Провинциальный, из Бухары. Приехал на поклон. Таксист не поверил, но затормозил у памятника. Юрий вышел под дождь, постоял три минуты, глядя на бронзового Тараса, и прошептал: — Прости, великий поэт. Тебя уже не смутит один лишний племянник. А я поставлю свечку в соборе. Или две. Если прокатит. Дождь усилился. На горизонте, над Днепром, сверкала молния: будто небесная канцелярия аплодировала очередной афере.

Юрий зашёл в кафе «Буковина», заказал борщ и начал писать бизнес-план на салфетке. Салфетка была тонкой, план — обьемным. К полуночи он знал, что делать завтра: арендовать офис, заказать визитки с фамилией Шевченко, найти типографию, которая напечатает квитанции для пожертвований, и сочинить генеалогическое древо с пятнадцатью коленами. А также купить букет цветов для проститутки с психологическим образованием, которая, по слухам, сидела по вечерам в сквере возле оперного театра и читала Фрейда. О ней ему рассказал Аркан перед тем, как они разругались. «Сходи, — посоветовал Аркан, — она умная. Таких стерв больше нигде не найдёшь. И красивая. Только не влюбись». Юрий не собирался влюбляться. Он собирался делать бизнес. Но, как известно, лучшие бизнес-идеи приходят в голову тогда, когда сердце начинает работать отбойным молотком.

Глава 4. Потомок

Киевский офис Юрий открыл в переулке, выходившем на Андреевский спуск, — там, где туристы ещё не поняли, что Советский Союз распался, и ходили смотреть на музей Булгакова, не зная, что сам Булгаков давно уже смотрит на них с того света и крутит пальцем у виска.

Помещение бывшей артели «Инвалид-кооператор» пахло олифой, старыми квитанциями и отчаянием, которое здесь разлили ещё при царе Горохе.

Юрий повесил на дверь табличку: «Благодійний фонд відродження Запорозької Січі імені Тараса Григоровича Шевченка». Табличка была сделана из фанеры, буквы выжжены паяльником за два вечера самим Юрием: процесс выжигания успокаивал нервы и придавал лицу выражение глубокой мысли.

Визитки Юрий заказал в подземном переходе на Бессарабке. Парень с золотыми зубами и фамилией Приходько напечатал их за час. На визитках значилось: «Юрій Тарасович Шевченко, нащадок Кобзаря по прямій лінії (чоловічій)». В скобках Юрий добавил «чоловічій» специально, чтобы отсечь возможных самозванок женского пола.

— А якщо хтось перевірятиме? — спросил Приходько, рассматривая готовую работу. — Є ж архіви, метрики, всякі там історики.

— Які історики? — искренне удивился Юрий. — В країні, де голодомор був тридцять років тому, а пам'ятають його так, ніби вчора, ніхто не буде перевіряти метрики. Тут головне — нахабство. І очі. Очі мають бути чесні, як у тієї корови, яку ведуть на забій, але вона не знає.

Визитки обошлись в две бутылки «Немирова». Но Приходько поменял её на «Хортицу» — сказал, что «Немиров» пьют только москали и недобитые жиды. Юрий не обиделся, потому что в паспорте он был узбек Ходжа Насреддин, а в жизни — кто ж его разберёт.

Для убедительности Юрий купил на толкучке портрет Тараса Шевченко в полный рост: репродукцию из журнала «Україна», наклеенную на картон. Картон треснул в углу, и портрет пришлось закрепить скотчем. Скотч придал Кобзарю выражение человека, который только что проглотил нечто неудобоваримое, но старается сохранить лицо.

— Ничо, — сказал себе Юрий, вбивая гвоздь в стену. — Сам Тарас Григорович тоже не сахаром был. Крепостных не имел, а писал про волю. Мы с тобой, земляк, одной крови и одной масти. Ты брал свое словом, а я беру делом.

К концу первой недели офис оброс атрибутами: казацкая люлька (курительная трубка, купленная у алкаша на Подоле), сабля без лезвия (бутафория из драмкружка) и стопка квитанций на пожертвования, напечатанных на старом матричном принтере, который гудел так, что соседи снизу стучали в потолок шваброй.

Первые пожертвования поступили неожиданно. В дверь постучал мужчина в вышиванке, с лицом, напоминающим бульдога, которого заставили носить папаху. Мужчина представился Степаном Михайловичем Хмарою, бывшим политзаключённым, а ныне депутатом Верховної Ради. Он услышал про фонд от знайомих на базарі.

— Ти Шевченка нащадок? — спросил Хмара, прищурившись.

— По прямій чоловічій, — кивнул Юрий, — через його позашлюбного сина, якого він прижив із селянкою на засланні. Історія замовчувала цей факт із ідеологічних міркувань. Але в родині ми зберігаємо записи.

Юрий достал из сейфа (ржавый ящик из-под патронов) свёрток бумаг: генеалогическое древо, нарисованное тушью на ватмане. Хмара вгляделся. На древе была изображена ветвистая конструкция, в которой фигурировали какие-то «Григорії», «Тараси», «Остапи» и даже одна загадочная «Параска», которая «втекла до Сибіру з каторжником». Всё это Юрий сочинил под влиянием малярийного бреда после укуса комара еще на дынном поле под Бухарой , и бред оказался вполне связным.

— Я переконаний, — сказал Хмара и достал из кармана три рубля. — На відродження. Якщо треба буде підтримка в Раді — звертайся.

Юрий взял три рубля, поблагодарил и записал их в книгу пожертвований как «триста доларів». Книгу он вёл на русском, но с украинизмами для патриотического звучания.

Через неделю о нём написали в газете «Вечірній Київ». Журналистка Наталка Петренко, женщина с челкой, которая закрывала один глаз и открывала третий, пришла брать интервью. Она спросила, сколько собрано уже, сколько нужно на восстановление, и не планирует ли «нащадок» баллотироваться.

— Денег собрали мало, — честно сказал Юрий, — потому что народ пока бедный. Но духом богатый. А наше дело — не деньги собирать, а дух укреплять. Запорожская Сечь — це ідея. Ідея, за яку Тарас Григорович віддав життя.

— Він помер від водянки, — заметила журналистка.

— Водянка — це коли душа переповнена водою сліз за Україною, — парировал Юрий, не моргнув.

А балотироваться буду, но не сейчас: когда у народа появятся деньги на содержание депутатов и обеспечение им достойных доходов...

Наталка ушла, забрав с собой две дыни (Юрий уже начал распродавать «Мирзачульскую золотую» поштучно(на доллары за килограмм) и обещание дать интервью для канала «1+1», как только телеканал начнёт вещание.

В тот же вечер в офисе появилась она.

Юрий сидел за столом, пересчитывал выручку от дынь (четыре тысячи долларов за четыре дня — вполне прилично) и пил чай с вишнёвым вареньем. Дверь открылась без стука. На пороге стояла женщина.

Лет двадцати пяти, невысокая, с рыжими волосами, собранными в пучок, из которого выбивались непослушные пряди, как будто волосы пытались сбежать от неё в неизвестном направлении. На ней было чёрное платье: простое, без вырезов, но сидело так, что Юрий забыл про чай. Глаза зелёные, с прищуром человека, который видел в жизни столько дерьма, что научился отличать коровий навоз от конского по запаху.

— Вы Тарасович? — спросила женщина голосом, в котором хрипотца мешалась с иронией.

— Вообще-то Юрий, — поправил он. — Но для друзей и кредиторов — Тарасович.

— Меня зовут Лида. Лидия Павловна. Но лучше — Лилька. Я по объявлению.

По объявлению? Юрий не давал объявлений. Ни в газету, ни на столб. Разве что вчера, когда был пьян с какими-то казаками на Подоле, он мог ляпнуть лишнее. Но нет — он помнил, что клялся в верности Гамсахурдии, а казакам просто подпевал.

— По какому объявлению? — осторожно спросил Юрий.

— У вас на дверях написано: «Потрібна помічниця з економічною та психологічною освітою». Я учусь на вечернем. Психологія. А економіку знаю по життю.

Юрий подошёл к двери. Действительно, внизу таблички, там, где фанера кончалась и начинался гвоздь, какой-то шутник дописал карандашом: «Помічниця потрібна. З будь-якою освітою, але краще з психологічною. Нюанси обговорити». Почерк был его собственный, но когда он это написал? Вчера после третьей чарки? Или позавчера, когда он спорил с философом из Львова о природе наличного капитала?

— Садитесь, — сказал Юрий, махнув рукой на стул. — Чай будете?

Лилька села. Не так, как садятся женщины, которые хотят понравиться, — грациозно, с наклоном головы. А как садятся те, кто привык, что в любой момент придётся вставать и бежать. На край стула, спиной к стене, лицом к двери.

— Я, если честно, — заговорила она, взяв стакан с чаем и не отрывая глаз от Юрия, — я не верю, что вы потомок Шевченко. И не верю, что вы собираете на Сечь. Я сама родом из Полтавы, у меня дед в архиве работал. Он говорил, что у Тараса Григоровича не было детей. От слова совсем.

Юрий почувствовал, как под ложечкой засосало. Знакомое чувство, когда твою легенду протыкают, как шарик, и ты начинаешь медленно падать вниз.

— А откуда ваш дед знает? — спросил Юрий, делая вид, что поправляет галстук. Галстука не было, и это придало его жесту оттенок безумия.

— Он знал. Он был архивариусом в Черкассах. Но это неважно. Важно другое: я пришла не разоблачать. Я пришла предложить сотрудничество. Вы же аферист, правда?

Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать той самой бутафорской саблей.

— С чего вы взяли? — тихо спросил Юрий.

— С того, — Лилька поставила стакан, достала из сумочки книгу — «Психопатология обыденной жизни» Фрейда, на немецком, — что вы сидите в офисе, где нет телефона, но есть сабля без лезвия. Вы насобирали три рубля, но пьёте чай с вареньем, которое стоит десять рублей за банку. У вас на столе дыни, которые пахнут Средней Азией, а визитки с надписью «нащадок» напечатаны на той же бумаге, что и квитанции на пожертвования. Я такие видела в Одессе: там их печатали для «Фонду допомоги Військово-Морському Флоту», а на деле собирали на наркотики.

Юрий хотел сказать что-то остроумное, но в голову лезли только матерные стихи, которые он учил в пионерском лагере.

— Ладно, — выдохнул он. — Аферист. Бывший. Точнее — настоящий. Но не злой. А вы кто? Эксперт по разоблачению мошенников? Или своя в доску?

— Я проститутка, — сказала Лилька, глядя прямо в глаза. — Элитная, правда. Беру двести долларов за ночь. Изучаю Гоголя и Фрейда, потому что клиенты любят, когда шлюха умная. Им кажется, что они спят не с телом, а с душой. А платят за тело. Такой вот парадокс, который Фрейд не описал, потому что не успел сходить в одесский бордель.

Юрий рассмеялся. Сначала тихо, потом громко, потом так, что с портрета Шевченко упал скотч.

— Ну и парочка, — сказал он, вытирая слёзы. — Потомок Кобзаря и шлюха-фрейдистка. Что мы можем сделать вместе, кроме как развести друг друга?

— Многое, — Лилька подошла к столу и пальцем, на котором был маникюр с отколотым краем, нарисовала на пыльной поверхности схему. — Вы знаете, что в Европе сейчас бешеный спрос на украинок? Нет, не на проституток: на домработниц, нянь, сиделок. А заодно — и на проституток. Я предлагаю легальный бизнес. Ну, почти легальный. Транзит. Мы находим девушек, которые хотят уехать. Оформляем их как «спеціалістів з домашнього господарства». Отправляем в Польшу, Чехию, Германию. Там они либо работают по специальности, либо — по желанию. Наша комиссия — десять процентов, плюс билеты, плюс страховка.

Юрий задумался. Идея была не нова: он слышал о таких конторах ещё в Москве. Но тогда этим занимались чеченцы, и заканчивалось всё трупами в багажниках.

— А если девушка не хочет работать по специальности и сбегает? — спросил Юрий.

— Тогда мы теряем деньги. Поэтому мы не берём бедных. Мы берём тех, у кого дома кредиты, больные родители, маленькие дети. Кто не сбежит, потому что ей некуда бежать. Это не рабство, Юра. Это бизнес с человеческим лицом. С лицом, которое накрашено, но не накрашено кровью.

— Звучит как оправдание торговли людьми, — заметил Юрий.

— Звучит, — согласилась Лилька. — А вы сами чем занимались? Computers from Uzbekistan? Мандарины из зоны военных действий? А теперь дыни с фальшивым ЮНЕСКО и сбор денег на несуществующую Сечь. Мы все в одной лодке. Только у меня лодка называется «ночь», а у вас — «декор капитализма».

Юрий молчал целую минуту. За окном кто-то играл на гитаре «Ой, у лузі червона калина». Гитарные струны были старыми, песня звучала так, будто её исполнял покойник.

— Лилька, — сказал он наконец. — Сколько вам лет?

— Двадцать семь.

— А выглядите на тридцать пять. Глаза чужие. Не обижайтесь.

— Я не обижаюсь. Обижаются те, кто надеется на лучшее. Я уже нет.

Они выпили ещё по чашке чая. Дыня, которой Юрий угостил Лильку, вызвала у неё неожиданную реакцию — она заплакала. И сквозь слёзы сказала, что никогда в жизни не ела ничего вкуснее. Даже когда была маленькая и жила с бабушкой в селе, где у бабушки росли свои дыни, но они были кислыми и мелкими, потому что бабушка экономила на удобрениях.

— Значит, — сказал Юрий, — завтра начинаем. Ты по девушкам. Я по документам и транзиту. Доли: тебе сорок пять, мне сорок пять, десять — на непредвиденные расходы.

— Какие непредвиденные расходы?

— Взятки, — объяснил Юрий. — В нашем бизнесе взятки — это не расходы, а инвестиции в спокойствие.

Они ударили по рукам. Ладонь Лильки была горячей, сухой и чуть шершавой — как наждачная бумага, которой работали много и которую не жалели.

На следующий день Юрий с утра поехал на Лыбедскую, договариваться с начальником паспортного стола по фамилии Собчак. Человек был тёзкой питерского мэра, но не имел к нему никакого отношения, зато имел отношение к контрабанде итальянской обуви. Собчак любил дыни.

— Дядя Юра, — сказал Собчак, поедая «Мирзачульскую золотую» прямо с кожурой, как яблоко, — я сделаю твоим девушкам любые документы. Справки, что они медицинские сёстры. Что они окончили курсы домоводства при ЮНЕСКО. Что они — жёны дипломатов. Всё будет. Но ты мне должен будешь услугу. Не сейчас. Потом.

— Какую услугу?

— Когда придёт время — скажу. Деньги не предлагай. С деньгами я сам разберусь. Мне нужен человек, который сможет подделать подпись в одном контракте. Ты ведь умеешь?

Юрий кивнул. Он умел. И не только подписи, но и настроение, и эпоху, и собственное прошлое.

Лилька без труда находила клиенток: девушки стояли в очереди, потому что в Киеве девяносто второго года работы не было, а есть хотелось всем. Юрий, тем временем, обзванивал знакомых в Европе. Аркана он всё-таки не забыл. Номер в Швейцарии был записан в маленький блокнот, который лежал в левом ботинке, под стелькой.

— Аркан, — сказал Юрий в трубку общественного телефона на Подоле. — Это Насреддин. По делу. Есть предложение, от которого ты не откажешься.

— Слушаю, — голос Аркана был спокойным, как у снайпера перед выстрелом.

— Транзит девушек. Из Киева в Варшаву, Берлин, Вену. Документы — чистые. Обратка — возможна. Твоя доля — пятнадцать процентов за обеспечение безопасности на польской границе.

— Двадцать пять, — сказал Аркан.

— Двадцать, — сказал Юрий. И подумал: «Надо же, как быстро я скатился от компьютеров к женщинам. Скоро буду торговать гробами».

— Двадцать, — согласился Аркан. — Но если хоть одна сбежит — ты мне должен будешь не двадцать процентов, а две почки. Свои.

— У меня осталась только одна, — соврал Юрий.

Аркан засмеялся: невесело, как смеются на похоронах, когда покойник был неприятным человеком, но горевать почему-то надо.

Первая партия — шесть девушек из Чернигова, Полтавы и Харькова — уехала через неделю. Лилька провожала их на вокзале, обнимала, дарила каждой по яблоку и по пять долларов на карманные расходы.

— Документы я проверила. У них у всех есть справки, — докладывала она Юрию по возвращении. — Три справки о том, что они медсёстры. Две — что они сиделки. Одна — что она специалист по кинологии. Это, кстати, кто и зачем?

— Это я перепутал, — признался Юрий. — Но кинология — это наука о собаках. Может, в Европе кто-то ищет специалиста по собакам. Говорят, что там все богачи с таксами.

Девушки уехали. Доехали без проблем. Аркан встретил их в Варшаве, передал немецким коллегам. Телефонный звонок из Берлина подтвердил: всё чисто, клиенты довольны, деньги переведены на счёт в латвийском банке, который Юрий открыл по паспорту Ходжи Насреддина.

— Юра, — сказала Лилька вечером, сидя в офисе и читая Гоголя («Вий», страница сорок третья), — а тебе не страшно? Вдруг кто-то из этих девушек попадёт в плохие руки? Вдруг их не в няни возьмут, а в рабство? Сексуальное...

— Не попадёт, — ответил Юрий, хотя сам не был уверен. — Я договорился. Аркан — серьёзный человек. Он работает с теми, кто работает по-белому.

— А ты веришь в белое?

— В бизнесе, Лилька, нет белого и чёрного. Есть серое. И чем больше денег, тем темнее серый. Но мы пока на светлой стороне серого.

Лилька промолчала. Закрыла Гоголя. Достала Фрейда. На тридцать третьей странице была закладка — старый трамвайный билет.

— Знаешь, — сказала она, глядя в окно, где уже зажигались огни Андреевского спуска, — Фрейд писал, что люди делают добро не потому, что они добрые, а потому, что боятся наказания. Ты чего боишься?

— Тюрьмы, — честно сказал Юрий.

— А я — одиночества. Поэтому и работаю с тобой. И с девчонками. И с мужиками по ночам. Потому что когда ты с кем-то, даже если платишь или тебе платят, ты не один.

Юрий не нашёл, что ответить. Он протянул руку и положил на её ладонь кусочек сахара. Сахар был рафинадом, жёлтым, с крупинками кофе — остатками заварки с прошлого чаепития.

— Это тебе, — сказал Юрий. — На счастье.

— Сахар не приносит счастья, — усмехнулась Лилька. — Сахар приносит диабет.

— В диабете тоже есть счастье. Сладкое.

Они рассмеялись. Потом выключили свет, заперли офис и пошли в пиццерию «Челентано», где готовили пиццу с ананасами и вареньем — отвратительно, но дёшево.

Постепенно такие походы в "Челентано" стали для Юрия и Лильки своеобразным ритуалом, завершавшим трудовой день. Там же, в пиццерии обычно собирались и друзья Лильки.

В тот день за соседним столиком сидели двое. Один — в спортивном костюме, второй — в камуфляже, без знаков различия, но с татуировкой на шее: череп в терновом венце. Они пили водку, закусывали солёными огурцами и негромко разговаривали.

Юрий услышал обрывок фразы: «…сказали, транзит из Прибалтики. Оружие для националистов. Стволов триста, гранатомётов двадцать. Цена — двести штук…»

Юрий посмотрел на Лильку. Лилька тоже слышала. Их глаза встретились.

— Хочешь познакомлю? — спросила Лилька.

— Нет. Мои знакомые — это дыни, казаки и девушки. Оружием не торгую.

— Деньги не пахнут, — тихо сказала Лилька, еще раз мельком взглянув на соседний столик. Но в голосе не было уверенности. Была тоска.

— Пахнут, — возразил Юрий, которому слова Лильки явно не понравились.. — Порохом пахнут. И кровью.

Он встал, бросил на стол деньги за пиццу и вышел на улицу. Лилька вышла следом. Они прошли до Андреевской церкви, где пьяный священник читал проповедь пустой скамейке.

— Послушай, — сказал Юрий, останавливаясь. — Если европейские партнёры предложат оружие — я пас. Я не хочу быть частью этого.

— А ты не думаешь, что наши девушки — это тоже оружие? Только медленного действия. Разрушает семьи, судьбы, психику.

— Это другое, Лилька. В том бизнесе есть выбор. Девушки сами выбрали. А войны никто не выбирает. Войну навязывают.

Лилька долго молчала. Потом достала из сумочки пачку сигарет «Мальборо», закурила. Дым вился вверх, смешиваясь с туманом, который поднимался с Днепра.

— Значит, — сказала она, — наши пути расходятся.

— Похоже на то, — ответил Юрий.

Они разошлись на Андреевском спуске. Лилька пошла вниз, к Почтовой площади. Юрий — вверх, к золотым куполам Софийского собора. Никто не обернулся.

На другой день Юрий собрал вещи. Офис закрыл, табличку с фамилией Шевченко снял, портрет Кобзаря завернул в газету и отдал дворнику по фамилии Палий. Дворник был философ и взял портрет с условием, что повесит его в своём сарае между иконой Богородицы и календарём с голыми бабами.

— Едешь? — спросил дворник, смахивая слезу.

— Еду, — сказал Юрий. — В Одессу. Ваучеры скупать. И элеваторы.

— Элеватори? Це де зерно зберігають?

— Зерно и деньги. Но главное — деньги. Зерно гниёт, а деньги — никогда.

Он сел в автобус «Киев—Одесса». Рядом ехал контрабандист с блоком сигарет. Через три часа за окном потянулись бесконечные поля подсолнухов, которые кивали ему головами, полными чёрных семян, похожих на обгоревшие звёзды.

Юрий достал из кармана блокнот и написал на первой странице: «Никогда не торгуй оружием. Никогда не влюбляйся в проститутку. Всегда имей запасной паспорт».

Потом зачеркнул второе предложение. Потом написал снова. Потом вырвал лист и выбросил в окно.

В Одессе ему предстояло встретиться с такими людьми, что дыни и мандарины покажутся ему детским садом, а ваучеры — единственной валютой, которая может спасти от бандитских пуль.

Но это уже история про то, как страна раздавала свои богатства за бумажки, а бумажки эти собирали умные, хитрые и иногда — очень иногда — благородные воры.

Юрий Лазарис, он же Ходжа Насреддин, он же потомок Шевченко, закрыл глаза и уснул. Снилась ему кошка Марго. Она сидела на системном блоке компьютера и держала в зубах мандарин.

— Продолжай, — прошептал Юрий во сне, когда автобус въехал в Одессу — город, где юмор лечит от всего, кроме денег.

Глава 5. Привоз

Одесса встретила Юрия Лазариса запахом моря, который на самом деле оказался запахом тухлой рыбы, смешанным с «Красным Молдаванином» и потом. Город стоял на берегу, как старый опереточный король в рваном фраке: обаятельный, облезлый, готовый продать всё, что угодно, включая собственную биографию.

Привоз был местом, где торговали не столько товаром, сколько атмосферой. Ряды ломились от всего, что могло поместиться на прилавке: от электродрелей и носков до икры и антикварных самоваров, в которых, вероятно, ещё при царе варили сбитень. Крики торговок перекрывали друг друга, создавая какофонию, которую не взялся бы расшифровать ни один лингвист.

Юрий влился в толпу так, будто родился здесь, в этом базарном аду. Старая футболка, сандалии на босу ногу, панама, купленная на том же Привозе минуту назад — и вот он уже свой, одессит по духу, хоть и по паспорту узбек.

— Барышни и господа хорошие, — обратился он к пространству, но никто не обратил внимания. — У кого есть ваучеры? Приватизационные чеки? Бумажки, которые всем раздал наш дорогой дедушка Ельцин?

Торговки переглянулись. Одна из них, грузная женщина с лицом Розы Дрейфус и голосом оперной певицы, что работала на таможне, подозвала Юрия пальцем.

— Слушай, херувим, — сказала она с интонацией, от которой каменели даже привозные собаки. — Ты чё, ваучерами торгуешь? А не боишься, что тебя деды с того света проклянут? Им эти ваучеры вместо пенсии дали. Они их уже пропили, продали, в карты проиграли. А ты хочешь собрать остатки.

— Именно, — улыбнулся Юрий. — Хочу собрать. По два доллара за штуку. Оптом — по доллару.

— А на чё они тебе?

— А на то, мадам, — Юрий приблизился к её уху, заросшему седым волосом, — что ваучеры можно поменять на заводы, пароходы, элеваторы. Я выбираю элеваторы. Потому что хлеб — это не просто еда. Хлеб — это политика. А политика в этом государстве самый доходный бизнес, если не считать фальшивомонетничества и наркоты.

Женщина, которую звали Сарра Абрамовна, хотя по документам она числилась Светланой Петровной, долго смотрела на Юрия. Потом скрылась за прилавком и через минуту вынырнула с мешком.

В мешке было восемьсот сорок семь ваучеров.

— Три дочери, — пояснила она. — Пять зятьёв. Двоюродные, троюродные, соседи по коммуналке, которые уже в Израиль уехали. Всё собрала. Люди не знали, куда деть, а я собирала. Нюхом чуяла — пригодится. Бери, Юрочка. Только торгуйся. Я женщина бедная, но вредная.

К восьми вечера у Юрия в арендованной «Волге» лежало уже три мешка. Всего — тысяча двести ваучеров. Он заплатил за них почти две тысячи долларов из доходов и сбережений после дынной эпопеи.

За две недели, проведенные в порту и на заводах Одессы, Юрию удалось собрать несколько сотен тысяч ваучеров: зарплату уже давно не платили и работяги расставались с ваучерами легко и беззаботно.

В добавок, еще осталось две дыни, которые Юрий привёз с собой в подарок нужным людям. Нужные люди в Одессе, как известно, это все. Вопрос лишь в степени нужды.

Юрий снял номер в гостинице «Лондонская»: не потому, что был богат, а потому, что в дешёвых гостиницах воровали не только вещи, но и идеи. А идея у него созрела окончательная и замечательная.

Через знакомого из горисполкома , человека по фамилии Поросенко, который не имел к свиньям никакого отношения, но нос нажил соответствующий, — Юрий вышел на комитет по управлению госимуществом. Там сидел заслуженный деятель украинской бюрократии Дмитрий Степанович Моргун, человек с портфелем, который не закрывался уже три года, и с глазами, которые не удивлялись уже лет тридцать.

— Ваучеры? — переспросил Моргун, перебирая бумаги Юрия. — Ты, парень, из какой Рязани к нам приехал? Люди ваучерами двери подпирают, а ты предлагаешь на них купить элеваторы на юге России. Россия, Юра, теперь не наша. Ельцин отжал. У них своя приватизация. Свои ваучеры. А наши ваучеры… — Моргун пожевал губу, — …наши ваучеры стоят меньше, чем фантики от советских конфет. Конфеты хотя бы съедобные были.

— А если я предложу не покупать, а арендовать элеватор? — спросил Юрий, кладя на стол одну из двух оставшихся дынь. — С правом выкупа через три года. Деньги — ваучерами. Вы их по курсу принимаете как… Валюту. Тихую. Не доллар, не рубль. Ваучер.

Моргун понюхал дыню, понюхал бумаги, понюхал воздух, который пах элеваторной пылью и надеждой.

— Ты, я смотрю, тот ещё стратег, — сказал он, наконец, разрывая дыню на четыре части и раздавая окружающим его бюрократам. — Ладно. Есть у меня на примете один объект. Ростовская область, станица Тацинская. Элеватор на пятьдесят тысяч тонн. Зерно там было, но его вывезли ещё при Горбачёве. Сейчас пустует. Ржавеет. Ждёт своего хозяина. Хозяина с ваучерами, - расцвел в улыбке Жадный и подмигнул коллегам.

Юрий не поверил своим ушам. Всё было слишком просто. В девяносто втором году просто не бывает. Просто — это когда тебя уже застрелили, а ты ещё не понял этого.

— Какие условия? — спросил он, делая глоток чая, который Моргун налил из термоса, стоявшего под столом.

— Никаких, — ответил Моргун. — Ты даёшь мне тридцать процентов от сделки наличкой. Называй это комиссией. Или благотворительностью. Или взяткой. Мне всё равно. Я человек простой: вижу деньги — молчу. Не вижу — тоже молчу, но грустно.

Юрий согласился. У него не было выбора. Или почти не было.

Переговоры заняли три дня. На четвёртый Юрий подписал договор: на имя Ходжи Насреддина, разумеется, потому что Юрий Лазарис всё ещё числился в России в розыске по делу о поддельных компьютерах. Договор был составлен на украинском языке, печатной машинкой, с тремя исправлениями, зачёркнутыми и заверенными печатью, которую Моргун достал из своего бездонного портфеля.

— Поздравляю, — сказал Моргун, пожимая Юрию руку. — Ты владелец элеватора. Ну, почти. Выкупишь через три года — станешь полноправным. А пока — арендатор. Платишь налоги в российскую казну, а нас с тобой, дорогой товарищ, больше ничего не связывает. Кроме этой дыни. Вторая дыня где?

— Вторая дыня, — сказал Юрий, — будет после того, как я уеду из Одессы живым.

Моргун обиделся, но ненадолго. Через час они уже пили коньяк в ресторане «Венеция», где официанты носили бабочки, а в туалете можно было купить пистолет.

Именно в туалете Юрия и поджидала первая серьёзная опасность.

Он зашёл помыть руки. Руки пахли ваучерами, дынями и чужими судьбами. В зеркале отразился мужчина в кожаном пиджаке, с лицом, в дополнение к которому не нужны были угрозы — достаточно было присутствия.

— Насреддин? — спросил мужчина.

Юрий внутренне сжался, но виду не подал. Он уже усвоил: страх — это парфюм, который чувствуют все вокруг, но никто не признаётся.

— Ходжа Насреддин, — поправил он. — К вашим услугам. А вы?

— Меня зовут Виктор. Виктор Павлович. Можете называть меня Витей. Я представляю интересы людей, которые вам не понравятся. Но вам придётся с ними договариваться. Потому что элеватор в Тацинской — это наша земля. Наша сфера влияния. И если вы думаете, что одесские договорённости с Моргуном дают вам право распоряжаться российским зерном, вы глубоко ошибаетесь.

Юрий понял, что попал. Не в точку, а в классическую ловушку девяностых, когда ты подписал документы, заплатил взятку, а настоящие хозяева жизни уже стоят за дверью с подписанным приговорам.

— Виктор Павлович, — медленно сказал Юрий, вытирая руки бумажным полотенцем, которое рассыпалось в пальцах. — Я не претендую на вашу землю. Я хочу зарабатывать деньги честно. Ну, почти честно.

— Честно, — усмехнулся Виктор. — А ты знаешь, сколько честных людей похоронено на Байковом кладбище за твоим элеватором? Ни одного. Потому что честные там не лежат. Они сидят в тюрьме или работают в школе.

Виктор подошёл ближе. От него пахло табаком, потом и тем особенным одеколоном, который в советское время называли «Шипр», но пахли им только те, кто мог позволить себе не мыться неделю.

— У тебя есть два варианта, — сказал Виктор. — Первый: ты отдаёшь нам пятьдесят процентов элеватора. Просто так. Безвозмездно. Как дар природы. И работаешь дальше, как работал. Мы тебя не трогаем. Второй: ты не отдаёшь. И тогда мы тебя трогаем. Так, что твоя мама не узнает тебя на опознании.

Юрий вздохнул. Вздох получился длинным, почти философским. Он посмотрел на свои руки, на унитаз, на дверную ручку, за которой была не свобода, а очередной разговор.

— А третий вариант? — спросил он.

— Третьего не дано, — отрезал Виктор.

— Есть всегда третий вариант, — сказал Юрий, доставая из потайного кармана свой последний козырь. Не пистолет. Не деньги. Не ваучеры...

Он достал визитку. Но не свою, а ту самую, швейцарскую, с номером Аркана. Визитка была мятая, с пятнами от дыни, но цифры читались.

— Виктор Павлович, вы знаете, кто такой Аркан?

Виктор поменялся в лице. Не сильно — так, чуть-чуть. Но Юрий заметил. Он всегда замечал такие вещи: именно поэтому он оставался жив до сих пор.

— Аркан? — переспросил Виктор с меньшей уверенностью. — Который из Швейцарии?

— Который из тех, кто не любит, когда трогают его партнёров, — соврал Юрий нагло, красиво, вдохновенно. — Мы с Арканом имеем общий бизнес в Европе. Деликатный. Транзитный. И если со мной что-то случится, Аркан, знаете ли, может расстроиться. А когда расстраивается Аркан, расстраиваются его акционеры. А когда расстраиваются акционеры… ну, вы понимаете.

Виктор замер. Взял визитку, повертел в руках. Вернул.

— Ладно, — сказал он, помолчав. — Двадцать процентов. И гарантия, что ты не будешь скупать ваучеры на нашей территории.

— Двадцать пять, — сказал Юрий, хотя сам готов был отдать и пятьдесят, лишь бы остаться живым и при деле. — И гарантия, что ваши люди не будут мешать мне скупать ваучеры. В Одессе, Херсоне, Николаеве. Россия — ваша, Украина — моя.

— Идёт, — сказал Виктор и протянул руку. Рука была холодной, как у покойника, который не успел согреться.

Юрий вышел из туалета. Сел на место за столом. Коньяк стал горьким.

— Ты какой-то бледный, — заметил Моргун. — В туалете обидели?

— В туалете, Дмитрий Степанович, всегда обижают. Только иногда обидчик — это жизнь, а иногда — совесть.

На следующий день Юрий купил билет на поезд Одесса—Ростов-на-Дону. В багаже четыре мешка ваучеров, паспорт Ходжи Насреддина и телефон Аркана, записанный в память, но не набранный, потому что звонить пока было рано.

Элеватор в станице Тацинской был огромен. Сорок бетонных башен, соединённых галереями, как коммунальная квартира, в которой жили призраки советского зерна. Юрий обошёл территорию с местным сторожем дедом Тимофеем, который пил самогон с утра и не пил только в обед, потому что к обеду уже больше не мог.

— Хозяин, — сказал дед Тимофей, сплёвывая сквозь зубы. — А чё тут делать-то? Зерна нет. Крыша течёт. Из рабочих — я один. И кошка Васька. Васька, правда, не работает. Он философ.

— Ничего, — сказал Юрий, окидывая взглядом башни, которые уходили в серое небо, как пальцы гигантского мертвеца. — Починим крышу. Найдём зерно. Наймём рабочих. А Ваську сделаем начальником отдела по связям с мышами.

Юрий уже начал представлять, как элеватор заработает. Вот идут машины с пшеницей. Вот ссыпают зерно в силосы. Вот подъезжают корабли. Правда, корабли были далеко, а ближайшая железнодорожная ветка заросла бурьяном.

Три дня Юрий провёл в станице. Общался с местными фермерами, которые смотрели на него как на инопланетянина. «Ваучеры? — смеялись они. — Мы ваучерами печку растапливаем. Хочешь мешок ваучеров продадим за сто рублей, но не за доллары. Нам доллары не нужны. Нам нужна водка».

Юрий купил ваучеры за водку. Тысячу двести литров водки «Русский стандарт», которую ему привёзли из Одессы в фуре, арендованной у местного авторитета по кличке Козёл. Козёл был не страшным, но обиженным: у него отобрали бизнес на рынке, и он мстил всему миру через логистику.

Фура пришла. Водку выгрузили. Ваучеры погрузили. Обменный курс: одна бутылка — сорок ваучеров. Люди плакали от счастья и пили тут же, на месте, с горла, потому что боялись, что завтра предложение отменят.

Юрий не отменял. Он вообще не отменял ни одного обещания, если это обещание было выгодно. В этом была его мораль: «Я не обманываю тех, кто беднее меня. Потому что это не бизнес, это издевательство. А издеваются только слабые».

К концу недели у него было уже почти четыре тысячи новых ваучеров. Со всеми своими ваучерами он мог претендовать не только на элеватор, но и на долю в каком-нибудь судостроительном заводе. Но суда его не интересовали. Он хотел зерно. Зерно — это власть. Власть — это безопасность. Безопасность — это возможность не оглядываться.

Именно в момент, когда Юрий осознал эту логическую цепочку, ворота элеватора протаранили два чёрных джипа. Из джипов вышли люди в масках. Не бандиты — те не носят маски. Это были те, кто хотел выглядеть бандитами, но на самом деле был просто наёмниками, нанятыми теми, кто не хотел выглядеть вообще никак.

— Насреддин? — спросил один из них, с татуировкой на руке: «Спаси и сохрани».

— Я, — сказал Юрий, чувствуя, как колени становятся ватными.

— Тебе передали: не суйся в Ростовскую область. Элеватор продан. Документы липовые. Кто тебе их подписал, тот уже даёт показания. А ты вали отсюда. Пока можешь свалить.

Юрий собрал остатки ваучеров, кошку Ваську (которая, как философ, не сопротивлялась смене обстоятельств) и на попутной фуре доехал до Ростова. Там он позвонил Моргуну. Трубку не брали. Позвонил Виктору. Виктор сказал: «Прости, парень. У нас свои расклады. Советую тебе уехать из страны».

Юрий сидел в ростовском аэропорту, с кошкой в рюкзаке и мешком ваучеров под ногой. Он смотрел на табло с расписанием рейсов. Москва — нет. Киев — нет. Минск — нет. Тбилиси — тоже нет, потому что там война.

Был только один рейс, который имел смысл. Тель-Авив.

— Израиль, — прошептал Юрий. — Страна, где обманывать — национальный вид спорта, а выживать — высокое искусство.

Он купил билет в один конец. Кошка Васька спала в рюкзаке, свернувшись клубком, и видела сны про мышей, которых никогда не поймает — потому что мыши тоже уехали.

Перед посадкой Юрий достал из кармана телефонную карточку, нашёл автомат и набрал номер Лильки. Долгие гудки. Никто не ответил.

Он набрал ещё раз. Сняла женщина. Не Лилька. Чужая, с голосом, который мог быть голосом кого угодно: милиционера, врача, соседки.

— Лидия Павловна сейчас не может подойти, — сказала женщина. — Передать что-то?

— Скажите… — Юрий запнулся. — Скажите, что Насреддин улетает. В страну, где нет ваучеров. И пусть она бережёт себя.

— А вы берегите себя, — ответила женщина и повесила трубку.

До самолёта оставалось сорок минут. Юрий купил в киоске газету «Вести», где на первой полосе была фотография Звияда Гамсахурдии и подпись: «Экс-президент Грузии скрывается в Чечне». Рядом — заметка о ваучерах: «Государство готово обменять их на акции крупнейших предприятий».

Юрий усмехнулся. Сложил газету в рюкзак, рядом с кошкой. Васька проснулась, понюхала газету и снова уснула.

Объявили посадку. Юрий встал, закинул рюкзак на плечо и пошёл к выходу на лётное поле. За спиной оставались ваучеры, элеваторы, бандиты, дыни, мандарины, компьютеры, женщины, которые не позвонили.

Впереди была Земля Обетованная. Земля, где, как говорил его двоюродный дедушка, эмигрировавший ещё в семидесятых, «можно жить спокойно, только если ты либо очень богат, либо очень глуп, либо очень мёртв».

Юрий не был богат. Не был глуп. И не собирался умирать.

Значит, оставалось одно: стать неуязвимым. А для этого необходимо было переждать. Там, где время течёт по-другому, где деньги пахнут не только потом, но и песком, и где его никто не найдёт.

Самолёт тряхнуло при взлёте. Кошка Васька замяукала. Юрий засмеялся.

— Тихо, философ, — сказал он. — Прилетим, я тебе куплю израильскую мышь. Говорят, они там с сионистским характером. Не то что наши, советские мыши, которые боялись кошек даже после перестройки.

За окном иллюминатора таяла Россия. Таяли элеваторы, мечты, надежды, деньги.

Оставалась только одна надежда, самая главная. Надежда на то, что в этом мире всегда есть место для пятой колонны, и эту колонну можно возглавить, если не лезть на рожон, не торговать оружием и всегда держать в запасе дыню для нужного человека.

Самолёт взял курс на юг. Внизу, под крылом, проплывали горы, реки, элеваторы, похожие на спиленные зубы. И ни одного живого человека, который бы не хотел его обмануть.

Кроме него самого.

— Продолжим в Земле обетованной, — подумал Юрий и закрыл глаза.

В Израиле его ждала передышка. Или засада. Как повезёт.

А пока — восемь часов полёта, кошка на коленях, рюкзак с ваучерами, которые в Израиле уже ничего не стоили. Но где-нибудь в другом месте…

Он ещё вернётся. В Россию. В Украину. В Грузию. Туда, где остались люди, которые верили в него, ненавидели его, хотели его убить или обнять.

Так думал Юрий Лазарис, засыпая под мерный гул турбин, которые гудели песню на трёх языках: иврите, русском и том, на котором разговаривают аферисты во сне.

Язык этот не имеет слов. Только интонации. И главная из них — «продолжай».

Часть вторая.

Пролог

Земля Обетованная встретила Юрия Лазариса так, как встречают беженца с кошкой в рюкзаке и мешком бесполезных ваучеров: вежливо, подозрительно, с неизбежной формой на иврите, которую нельзя было прочитать без словаря, но можно было подписать, ничего не понимая. Аэропорт имени Бен-Гуриона гудел на всех языках диаспоры, но главным языком здесь был язык жестов: кто, куда, сколько денег, нет ли бомбы?

Юрий прошёл паспортный контроль по документу, который ему сделали прямо в самолёте: спасибо знакомому стюарду из бывших сотрудников советского торгпредства, который за пятьсот долларов

оформил ему «теудат оле» — удостоверение нового репатрианта. Имя в документе было новым: Йосеф Бен-Шалом. Фамилия — Лазарис. Первая удача: в Израиле не спрашивали, откуда у тебя компьютер IBM. Спрашивали только, где ты служил в армии, но если ты не служил, можно было сказать, что служил в бухгалтерии при штабе.

— Ты кто по профессии? — спросила девушка за стойкой министерства абсорбции, грызя яблоко и просматривая его бумаги.

— Аграрий, — сказал Юрий, вспомнив мандарины и дыни. — Специалист по субтропическим культурам и логистике зерна.

— Логистика зерна — это звучит как название порнухи, — заметила девушка, поставила печать и дала ему направление в ульпан — школу иврита в Ашкелоне. — Жить будешь в центре абсорбции в Ашкелоне. Там сейчас ещё триста русских. Коммуналка, мат, тоска по колбасе. Ты впишешься.

Юрий вписался. Он всегда вписывался. Вписываться в любые обстоятельства было его главным талантом после умения подделывать печати и вовремя исчезать.

Центр абсорбции в Ашкелоне представлял собой четыре коробки из силикатного кирпича, поставленные посреди песчаной пустоши, где ветер гулял так, что выносил из головы все мысли, кроме одной: как отсюда выбраться. В его комнате на тридцать квадратных метров жили ещё двое: Семён Исаакович Гуревич, бывший доцент Ленинградского технологического института, ныне торговавший на рынке нижним бельём, и Роза Моисеевна Коган, женщина с усиками и голосом, пробивающим бетон, которая в Одессе заведовала гастрономом, а здесь – разводила кур на балконе.

— Ты, значит, аграрий? — спросила Роза в первый же вечер, когда Юрий пытался вскрыть консерву «Корона» без открывашки. — А мы вот сала хотим. Настоящего, украинского, с чесноком, чтобы шкварчало. А здесь что? Шмальц. Куриный жир с луком. Тьфу.

— А разве в Израиле есть сало? — спросил Юрий, который уже начал привыкать к тому, что любая проблема, это бизнес-возможность.

— Есть, если знаешь, где искать, — ответил Семён, не отрываясь от газеты «Вести», в которой писали про очередной теракт. — В Яффо, в русском магазине, продают. Но оно не то. Твёрдое, как подмётка. И кошерное, не сомневайся. Только радости от него, как от молитвы в субботу, когда ты не верующий.

Юрий задумался. Сало. Украинское сало. В Израиле, где свинина запрещена Торой, но разрешена рынком. Парадокс, который пах деньгами. Он достал блокнот и написал: «Идея № 1. Сало из карпа».

— Ты с ума сошёл? — спросила Роза, заглянув в блокнот. — Из карпа сало? Рыба — это рыба. У неё нет сала. У неё есть молоки и икра. И то не у всех.

— А если выделать? — Юрий уже вошёл в транс, который случался с ним перед большой аферой. — Взять жирного карпа, вымочить, засолить, добавить чеснока и специй. Получится продукт, который по консистенции напоминает сало, по вкусу нечто среднее между форелью и шкварками. И главное — кошерное. Потому что карп — это рыба, у неё есть чешуя. А значит, её можно есть с молоком. Парве.

— Что значит парве? — спросил Семён.

— Ни мясное, ни молочное, — объяснил

Юрий. — Нейтральное. Как я после дынной эпопеи. Ни туда ни сюда. Но с характером.

Роза посмотрела на него как на пророка, который только что предсказал конец света, но пообещал, что мир сгорит не сразу, а постепенно, с возможностью выкупить акции на пепле.

— Лазарис, — сказала она, — если ты сделаешь израильское сало, я поцелую тебя в лысину. А если не сделаешь — ударю по ней же.

— Договорились, — сказал Юрий.

Так началась третья глава его жизни: израильская, сальная, полная пиявок, книг и курсов для начальников курсов.

Наутро Юрий пошёл на рынок. Рынок в Ашкелоне шумел на четырёх языках, торгуя всем, от иерусалимских артишоков до

китайских фенов. У прилавка с рыбой сидел араб по имени Махмуд: огромный, как шкаф, с усами, которые он крутил с достоинством султана.

— Карп? — переспросил Махмуд, услышав запрос Юрия. — У меня есть карп. Есть толстолобик. Есть тиляпия. Но сало, мужик, ты ищи у свиней. А у меня — халал.

— А кошер? — спросил Юрий, который уже перестал путаться в религиозных тонкостях и просто называл всё «иудейская диета с поправкой на экспорт».

— Кошер — тоже нет. У меня арабское благословение. Но если ты хочешь купить рыбу — покупай. Я не смотрю на паспорт. Я смотрю на деньги.

Юрий купил тридцать килограммов жирного карпа, заплатив сто пятьдесят шекелей. Ещё двадцать пять отдал Махмуду за секрет: как вымачивать рыбу, чтобы убрать запах тины, но оставить вкус моря.

— Нет, брат, — сказал Махмуд, пряча деньги в карман жилетки, под которой угадывался пистолет. — В Израиле нет настоящего, тихого моря. Есть озеро Кинерет, есть Средиземное море, но рыба в нём пахнет не морем, а войной. Так что вымачивай в молоке. Молоко снимает всё: даже память о родине.

Следующие три дня Юрий провёл в центре абсорбции, экспериментируя на общей кухне. Роза варила суп, Семён гладил штаны, а Юрий солил, перчил, добавлял чеснок (шесть головок) и лавровый лист (сорванный с дерева во дворе — лавр рос там же, где и остатки советской тоски).

Результат превзошёл ожидания. Филе карпа, засоленное по фирменному рецепту (вымочка в молоке, обмазка солью и чесноком, копчение на апельсиновых корках), приобрело консистенцию, напоминающую украинское сало, но с рыбным привкусом, который не резал нос, а щекотал нёбо.

— Это невозможно есть, — сказал Семён, отрезая второй кусок. — Это божественно. Где ты взял карпа?

— У Махмуда. Но молчание — золото.

— А кошер? Раввин проверил?

— Раввин? — Юрий усмехнулся. — Сейчас прибудет.

Он не шутил. Через знакомого из ульпана, бывшего московского таксиста по имени Витя Перельман, который знал всех раввинов в радиусе пятидесяти километров, Юрий вышел на рава-кашрута Йосефа Шварцмана: человека с бородой апостола и глазами аудитора.

Шварцман пришёл, понюхал, попробовал,

задумался, посмотрел в потолок (на котором была трещина в виде карты Израиля), и сказал:

— Рыба — кошерна. Чеснок — кошерен. Соль — кошерна, если она без добавок. Молоко — кошерно. Вопрос в технологии: не было ли смешивания с мясным оборудованием?

— У меня нет оборудования, — честно сказал Юрий. — У меня есть руки, две кастрюли и кошка Васька, которая не соблюдает кашрут.

— Кошку убери, — сказал раввин. — И дай мне ещё кусок. С хлебом.

Юрий убрал кошку. Дал кусок. Шварцман съел, вытер усы, достал из кармана печать и проштемпелевал упаковку: самодельные коробки из-под обуви, на которых Юрий написал фломастером «Сало карпа. Кошер-парве. Сделано в Израиле по украинским традициям. Не содержит свинины, совести и ГМО».

Первая партия — тридцать упаковок по полкило — разошлась за два часа. Покупали русские израильтяне, которые плакали от умиления и клялись, что это напоминает им бабушкино сало из Сум, хотя в Сумах сала из карпа никто отродясь не делал.

— Маркетинг, — объяснял Юрий Семёну, когда они пересчитывали выручку: семьсот шекелей чистыми за день. — Люди покупают не продукт. Они покупают воспоминание. А воспоминания в Израиле, это самый ходовой товар, после земли и патронов.

Вторая партия — двести килограммов карпа, закупленных уже не у Махмуда, а у оптовика в Яффо, — ушла за три дня. Юрий нанял четырёх женщин из центра абсорбции — тех, кто умел солить и упаковывать. Роза стала главным технологом, Семён — логистом (читай: водителем арендованной «Субару» с холодильником).

Бизнес рос, как дрожжевое тесто. Через месяц Юрий открыл маленький цех в промзоне Ашкелона — аренда двести долларов в месяц, оборудование — б/у из греческого ресторана, закрывшегося из-за отсутствия туристов.

И тут случилось то, что он не предусмотрел.

В один прекрасный день (прекрасный в Израиле — значит, не было взрывов, но было душно) в цех заявились двое. Один в чёрной шляпе, с пейсами, второй в кожаной куртке, с золотой цепью. Пейсатый был раввин, но не тот добрый Шварцман, а другой: раввин Данцигер, главный кашрут-супервайзер южного округа, человек, который мог закрыть любой бизнес тремя словами: «не очистили трубы». С цепью на шее был его охранник: бывший боец спецназа, ныне просто большой и злой.

— Арон Йосефович Лазарис? — спросил Данцигер, заглядывая в чан с засолом.

— Бен-Шалом, — поправил Юрий, который всё ещё не привык к новому имени.

— Не важно. Важно, что у тебя нет сертификата на производство. Шварцман — он для маленьких. А ты уже не маленький. Ты — промышленность. А промышленность в Израиле без кашрута главного раввината, это не кошер. Это трейф. А трейф, Лазарис, — это штраф. Или тюрьма. Или то и другое вместе.

Юрий замер. Он снова стоял на пороге катастрофы: как с компьютерами, как с мандаринами, как с элеваторами. Но теперь катастрофа была израильской, а значит, у неё был другой цвет и другой запах.

— Сколько? — спросил он тихо.

— Сертификат стоит десять тысяч, — ответил Данцигер, принюхиваясь к салу. — Плюс отчисления в фонд раввината. Три процента

с каждой продажи. Но это официально. Неофициально — ты даёшь мне пять процентов лично. И я закрываю глаза на то, что твоё сало пахнет не карпом, а тоской по Украине.

— Пять процентов — это грабёж, — сказал Юрий.

— Это бизнес, — усмехнулся раввин. — В Израиле, Лазарис, все друг друга грабят. Хочешь жить — грабь первым.

Юрий задумался. Он мог заплатить. Он мог подделать сертификат. Он мог исчезнуть и начать новый бизнес с пиявками или книгами. Но в этот раз он решил поступить иначе — хитро, по-настоящему хитро, с тем расчётом, который перекроет любые проценты.

— Я согласен, — сказал он. — Но на моих условиях. Вы даёте мне не просто сертификат. Вы даёте мне бренд. «Карпово сало от раввина Данцигера». С вашей фотографией на упаковке. И с лозунгом: «Даже раввины едят это с удовольствием».

Данцигер опешил. Он привык вымогать, но не привык, чтобы вымогаемые предлагали ему рекламный контракт.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я плачу вам пять процентов как дивиденды за использование вашего образа. Легально. С договором, подписанным адвокатом. А сертификат я получу официально, через процедуру. Никаких чёрных денег.

Раввин долго чесал бороду. Потом засмеялся, смехом толстого кота, который только что понял, что мышь не убегает, а ведёт его к миске со сметаной.

— Ты, Лазарис, — сказал он, — опасный человек. Но нам в Израиле такие нужны. Идёт. Но пять процентов — твёрдо. И чтобы на упаковке я был в профиль. Слева. Потому что правый профиль у меня не фотогеничен.

— Будет сделано, — сказал Юрий и пожал руку человеку, которого только что превратил из рэкетира в партнёра.

Кошка Васька, наблюдавшая за этой сценой из угла, где она грызла сушёную рыбу, одобрительно мяукнула.

Бизнес пошёл в гору. К концу второго месяца Юрий продал три тонны «карпового сала»: в Тель-Авиве, Хайфе, Иерусалиме и даже в поселениях на Западном берегу, где поселенцы, у которых были свои куры, тоже захотели экзотики. Юрий стал известен, как «король сала из карпа» — титул, который он не искал, но принял с достоинством потомка Шевченко.

Но Юрий знал: сало — это только начало. В Израиле были и другие сокровища, скрытые от глаз неофитов.

Всё это ждало его впереди. А пока — сало. Карповое сало. Которое можно есть с молоком, с хлебом, с мацой, с водкой и даже — о ужас — с каким-нибудь кошерным гамбургером, если такой найдётся.

— Продолжаем, — сказал Юрий кошке. Кошка зевнула.

Глава шестая. «Карповы души»

В Израиле, как известно, больше всего ценятся три вещи: безопасность, наглость и ностальгия.

Юрий Лазарис, который к этому моменту уже привык, что его называют Йосефом Бен-Шаломом, хотя сам он в душе оставался Ходжой Насреддином, сделал ностальгию своим главным капиталом. “Карповое сало” расходилось как горячие пирожки, но Юрий понимал: сало — это сезонный товар. Летом, когда в Израиле жара под сорок, рыбу есть не хочется. Хочется пить и вспоминать. А вспоминают здесь не только еду. Вспоминают книги.

— Семён, — сказал Юрий однажды вечером, когда они сидели на балконе центра абсорбции, пили холодный чай и слушали, как Роза матерится на кур, которые не неслись. — А что русские израильтяне любят больше, чем сало?

— Пельмени? — предположил Семён.

— Нет. Книги, Сёма. Русские книги. Когда человек эмигрирует, он оставляет всё: квартиру, мебель, друзей, врагов. Но книги он пытается забрать с собой. Потому что книги, это единственная собственность, которую нельзя отобрать, если ты уже прочитал её. А если не прочитал, то можно прочитать на новом месте.

Семён грустно усмехнулся. В его комнате в центре абсорбции было три полки с книгами: Булгаков, Ильф и Петров, Бабель, Жванецкий — все те, кого нельзя было выбросить, но и перечитывать уже не хотелось, потому что при перечитывании появлялась тоска по той жизни, где эти книги были новыми.

— И что ты предлагаешь? Открыть книжный магазин? В Израиле? Сейчас? Когда люди экономят на хлебе и покупают хлеб в “Суперсале” со скидкой три процента?

— Я предлагаю не магазин, — сказал Юрий, доставая блокнот и чертя схему. — Я предлагаю издательство. Но не обычное. Мы будем печатать русские книги прямо здесь, в Израиле. Под одесским брендом. “Одесса из Яффо”. Понимаешь? Одесса — это родина юмора. Яффо — это родина апельсинов и контрабанды. Соединяем два берега, получаем культурный продукт, который не стыдно подарить и не жалко продать.

Семён, который в прошлой жизни защитил диссертацию по технологии полиграфии, оживился.

— Ты хочешь печатать книги? В Израиле? Типографии здесь дорогие. Бумагу надо везти из Европы. И главное — кто будет покупать? Русские читают всё меньше. Молодёжь перешла на иврит, старики — на воспоминания.

— А мы будем печатать воспоминания, — сказал Юрий. — Мемуары. Сборники анекдотов. Справочники по выживанию в условиях ближневосточного кризиса. Кулинарные книги с рецептами из карпового сала, естественно. И классику. Но классику с комментариями: как адаптировать “Мёртвые души” к израильским реалиям. Например, Чичиков — это не мошенник. Чичиков — это стартап-предприниматель, который ищет инвестиции.

Семён засмеялся. Впервые за три месяца.

— Лазарис, ты безумец. Но твоё безумие заразительно. Где возьмём деньги?

— Деньги возьмём у тех, кто уже купил сало. У Розы. У её знакомых. У раввина Данцигера — он, между прочим, любит русскую литературу. Особенно Гоголя. Говорит, что “Вий” — это инструкция по выживанию в иерусалимском Старом городе.

На следующий день Юрий поехал в Яффо. Яффо — древний портовый город, который сейчас стал районом Тель-Авива, смесью галерей, арабских лавок и русских ресторанов. Там, в подвале на улице Ефета, жил и работал человек, о котором в русских кругах ходили легенды. Его звали Ефим Борисович Книжник: старый еврей, который приехал из Одессы ещё в семидесятых, работал в издательстве “Библиотека-Алия”, а когда издательство развалилось, открыл свою подпольную типографию.

Книжник был похож на гнома: маленький, лысый, с руками, которые пахли типографской краской, и глазами, которые видели всё, что вы хотели скрыть. Он сидел за столом, заваленным гранками, и читал Тору в современном переводе с комментариями рава Штейнзальца.

— Ты откуда? — спросил Книжник, не поднимая головы.

— Из Москвы. Через Ташкент, Тбилиси, Киев и Одессу, — ответил Юрий. — Пришёл печатать книги.

— Книги сейчас никто не печатает. Печатают деньги, фальшивки и левые паспорта. Ты паспорт пришёл печатать?

— Нет, у меня паспорт есть. Хороший. С родинкой. А я пришёл печатать русскую литературу. Мемуары репатриантов. Юмор. Одесский юмор, специально для израильтян.

Книжник наконец поднял голову. Взгляд был острым, как скальпель, который и резал, и лечил одновременно.

— Одесский юмор? — переспросил он. — Ты знаешь, кто такой Жванецкий?

— Знаю. Я его видел в Ленинграде в очереди за колбасой.

— Жванецкий не стоит в очереди за колбасой. Жванецкий стоит в очереди за смыслом. Но ладно. Что ты хочешь напечатать? Тиражи? Бумагу? Формат?

— Я хочу напечатать серию. Называется “Библиотека русского Израиля”. Книги по сто страниц, мягкая обложка, цена — десять шекелей. Четыре книги в месяц. Авторы — наши, местные. Писатели из Ашкелона, Нетании, Хайфы. Те, кто пишут в стол, потому что в России их не издают, а в Израиле не читают.

Книжник хмыкнул.

— Десять шекелей — это копейки. Себестоимость одной книги шесть шекелей, если печатать тысячу экземпляров. Плюс доставка, плюс авторские. Кто будет платить?

— Авторам — гонорар экземплярами. Они сами продадут свои книги на рынках. Им нужна не прибыль, им нужно, чтобы их читали. Ты понимаешь, Ефим, что такое эмиграция для писателя? Это когда у тебя отнимают читателя. А я хочу дать читателя обратно.

Книжник замолчал. За окном кричали чайки, смешиваясь с азаном из мечети. Из соседнего кафе пахло хумусом и жареным нутом.

— Лазарис, — сказал Книжник наконец. — Ты, я смотрю, тот ещё провокатор. Настоящий одессит. Ладно. Я дам тебе возможность. Но не за просто так. Ты должен привезти мне партию бумаги из России. Бумагу я беру у одного знакомого в Санкт-Петербурге, но сейчас границы закрыты, таможня берёт взятки. Ты, я слышал, умеешь договариваться.

— Умею, — сказал Юрий, хотя понятия не имел, как будет договариваться с российскими таможенниками из Израиля. Но это была задача, а задачи он решал.

Партию бумаги удалось достать через старого знакомого — Аркана. Аркан к тому времени уже перебрался из Швейцарии в Турцию, но контакты сохранил. Он пообещал организовать транзит через Болгарию, Грецию и море. Взамен попросил десять килограммов карпового сала.

— Скажи, — спросил Юрий, когда они говорили по телефону, — ты не торгуешь оружием теперь?

— Торгую, — ответил Аркан. — Но не спрашивай чем. И не бери в голову. Ты же не торгуешь. Ты печатаешь книги. Это благородно.

— Типография печатает, — поправил Юрий. — Я — культурный посредник.

— Как скажешь. Кстати, твоя знакомая, Лилька, передавала привет. Она теперь в Берлине. Открыла свой бизнес. Легальный. Агентство по трудоустройству.

Юрий хотел спросить подробнее, но не стал. Прошлое должно оставаться прошлым, особенно если оно не звонит первым.

Через месяц бумага пришла. Книжник запустил печатную машину: старый “Ромайор”, который гудел как трактор и пах как сталинская коммуналка. Первая книга серии называлась “Анекдоты про Рабиновича в Израиле”. Автором значился некто Абрам Блюмкин — человек, которого никогда не существовало, но который, по легенде, “эмигрировал из Одессы в 1919 году и погиб при невыясненных обстоятельствах в Иерусалиме”. На самом деле анекдоты собрал Семён, записав их от соседей в центре абсорбции.

Тираж тысяча экземпляров. Книга вышла с обложкой, на которой был изображён верблюд в талесе, читающий газету на иврите. Иллюстрацию нарисовала Роза: она в молодости окончила художественную школу в Бердичеве.

Продажи начались на рынке в Ашкелоне. Юрий поставил раскладной столик, рядом — образцы сала и стопка книг. Лозунг: “Купи книгу — получи кусочек родины”. Люди останавливались, читали, смеялись, плакали.

— Это я, — сказал один пожилой мужчина, прочитав анекдот про то, как Рабинович пришёл в министерство абсорбции, и ему сказали: “Вы — программист? У нас программистов не надо. У нас надо дворников”. — Это про меня. Я в Москве завкафедрой был, а здесь полы мою. Но я смеюсь, потому что смех, это единственная виза, которая не кончается.

За два часа продали триста книг. Юрий не ожидал такого успеха. Он позвонил Книжнику и заказал допечатку — ещё три тысячи.

Вторая книга серии “Еврейское счастье: пособие для разочаровавшихся”. Автором выступила Роза, которая за одну ночь надиктовала Семёну свои воспоминания о работе в одесском гастрономе. Книга начиналась со слов: “Счастье — это когда в твоей лавке есть свежая сметана, а у покупателя есть свежие деньги”. Заканчивалась книга словами: “В Израиле сметана тоже есть, но она называется “шаменет”, а деньги — “шекель”. Всё остальное такое же, только море теплее и враги злее”.

Книга разошлась мгновенно. Её перепечатывали в самиздате, цитировали на ивритских форумах, а один депутат Кнессета процитировал её в своей речи, заявив: “Роза из Ашкелона умнее всех наших экономистов, вместе взятых”.

Юрий чувствовал, что нащупал золотую жилу. Но золото в Израиле быстро превращается в свинец, если не поделиться. Через месяц после выхода второй книги к нему в офис (всё та же промзона в Ашкелоне, где теперь стояли два стеллажа с книгами и чан для засолки карпа) явились двое. Один — пожилой и седой, в белой рубашке с галстуком-бабочкой. Второй — молодой, с автоматом.

Пожилой представился:

— Геннадий Борисович Хазанов. Нет, не тот артист. Я издатель из Иерусалима. У меня своя типография, своя сеть распространения. А ты, молодой человек, продаёшь книги на рынке. Это несерьёзно.

— А что серьёзно? — спросил Юрий.

— Серьёзно — когда ты платишь за право печатать. Лицензию. Или когда я тебя покупаю. Вместе с твоим карповым салом и твоей Розой. Я предлагаю слияние. Твоя идея — мои мощности. Прибыль — пополам.

Юрий задумался. Хазанов был известен в русском Израиле как человек, который начинал с распространения самиздата, а потом превратился в медиа-магната. У него были связи в мэрии, в полиции, в раввинате. С ним лучше было дружить, чем враждовать.

— Хорошо, — сказал Юрий. — Но я оставляю за собой бренд “Одесса из Яффо”. И мои авторы получают не экземплярами, а процентами. Пять процентов от продаж.

— Три, — сказал Хазанов.

— Четыре, — сказал Юрий. — И вы даёте мне место в вашей сети под продажу сала. Ваши магазины — мой карп.

Хазанов улыбнулся. Улыбка была старческой, с золотыми коронками, но в глазах читалось уважение.

— Договорились, — сказал он. — Но предупреждаю: в нашем бизнесе есть ещё одна сила. Ты слышал про курсы для руководителей?

— Нет, — признался Юрий.

— Услышишь. В Израиле все учат всех. А тех, кто учит — учат те, кто учил учителей. Это такой бизнес. Скоро встретишься. Они любят книги. Особенно те, которые напечатаны с ошибками, потому что ошибки — это повод для нового курса.

Они выпили по чашке кофе, заваренного с кардамоном. Хазанов ушёл, оставив визитку. Юрий остался сидеть, глядя на гору книг в углу. На одной из них — “Вий” Гоголя, переизданный в серии “Одесса из Яффо” — он заметил опечатку на обложке: “Повість про те, як Вій сметани не боявся”. Вместо “смерти” было “сметани”. Ошибка придавала книге новое измерение: сметана — это то, без чего немыслимы борщ, вареники и украинская душа.

— Продавайте как коллекционный экземпляр, — сказал он Семёну. — С автографом наборщика.

Семён закатил глаза, но согласился.

Так издательство “Одесса из Яффо” стало вторым успешным проектом Юрия в Израиле. К концу года они выпустили двенадцать книг, общим тиражом двадцать тысяч экземпляров. Их читали в автобусах, на пляжах, в очередях к врачу. Одна книга - “Справочник по выживанию в израильской бюрократии” — была переведена на иврит и рекомендована министерством абсорбции, как пособие для новых репатриантов.

Но, как говорил Юрий кошке Ваське, “когда ты выигрываешь в одной игре, судьба запускает новую, с правилами, которых ты не знаешь”. И следующая игра называлась “Пиявки”.

Кошка Васька, кстати, к тому времени уже научилась открывать дверь в холодильник и воровать карповое сало. Юрий махнул рукой: философ имеет право на слабости.

— Продолжай, — мяукнула Васька. Юрий кивнул.

Глава седьмая. «Кровопийцы»

С пиявками вышло случайно. Юрий никогда не интересовался медициной, считая, что здоровье — это когда у тебя есть деньги на хорошего врача, а хороший врач — это тот, кто берёт не слишком много и не слишком мало. Но в Израиле, как Юрий быстро понял, медицина была дорогой, а народ мнительным. Русские израильтяне не верили израильским врачам, считая их “недоучками”. Они верили только в русские методы лечения: банки, горчичники и пиявки.

Идея пришла от Розы. У неё болели колени: старый артрит, заработанный в одесском гастрономе, где она тридцать лет стояла за прилавком на бетонном полу. Израильские хирурги предлагали операцию за двадцать тысяч долларов. Русский врач из Хайфы — курс пиявок за восемьсот.

— И что, помогло? — спросил Юрий, когда Роза пришла на работу, хромая меньше обычного.

— Помогло, — сказала Роза. — Но пиявки были не те. Настоящие нужны. Русские. Голодные. Которые умеют сосать не кровь, а болезнь.

— Есть разница? — удивился Юрий.

— Огромная. Обычные пиявки сосут просто кровь. А лечебные — через рефлексы. Понимаешь, настоящая пиявка, перед тем как присосаться, выделяет фермент, который расширяет сосуды, снимает воспаление, улучшает лимфоток. Это тебе не халявное кровопускание. Это наука.

Юрий задумался. Пиявки. Живой товар, который можно перевозить, продавать, разводить. В России они стоят копейки. В Израиле — сотни долларов за курс. Разница в цене, как между ташкентским компьютером и настоящим IBM.

— Роза, — сказал он, — а где в России можно взять пиявок?

— В медицинском центре в Удельной, под Питером. Там их разводят ещё с советских времён. Я знаю одного человека. Он привозил партию полгода назад, но его на таможне завернули. Сказали, что пиявки — это биологический материал, нужна лицензия. А лицензию у нас никому не дают, кроме Геннадия Борисовича.

— Какого Геннадия Борисовича? — спросил Юрий, хотя уже догадался.

— Хазанова. Он возглавляет общество “Русское медицинское наследие”. У них монополия на импорт лечебных пиявок, банок, горчичников и прочей ностальгической атрибутики. Без него ни шагу.

Юрий поморщился. Хазанов был его партнёром по книгам, но это не значило, что он захочет делиться ещё и пиявками. Бизнес есть бизнес: конкуренты спят в одной постели, но видят разные сны.

И Юрий позвонил Хазанову. Тот ответил не сразу: сказал, что находится на заседании Кнессета (он был не депутатом, а советником одного депутата, но любил создавать видимость важности).

— Пиявки? — переспросил Хазанов, когда услышал предложение. — Зачем тебе пиявки? Ты же издатель. Издавай книги. В книгах тоже есть клопики, но они не сосут кровь, они портят бумагу.

— Геннадий Борисович, — мягко сказал Юрий, — рынок пиявок в Израиле оценивается в два миллиона шекелей в год. Два миллиона, из которых ваша доля — процентов тридцать. Остальное — чёрный рынок, на котором торгуют какими-то болотными пиявками из Бейт-Шеана, которые переносят тиф.

— Откуда такие данные? — удивился Хазанов.

— Я их придумал, — честно сказал Юрий. — Но они звучат правдоподобно. В любом случае, я предлагаю сделку. Вы даёте мне лицензию на импорт. Я вам — десять процентов от прибыли. И я беру на себя все риски, связанные с таможней и Минздравом.

— Двадцать процентов, — сказал Хазанов.

— Пятнадцать, — сказал Юрий.

— Пятнадцать, но вы поставляете пиявок в мою клинику по себестоимости. И даёте мне рецепт того сала. Я хочу есть его на завтрак, а ваша карповое сало закончилось.

— Рецепт — не проблема. Проблема доставить пиявок живыми. Это тебе не книги, которые могут полежать на складе. Пиявки — нежные твари. Им нужна определённая температура, влажность, питание.

Хазанов засмеялся. — Ты, Лазарис, говоришь о пиявках так, будто они твои дети. Для меня они — товар. Для таможни — биологический материал. Для покупателей — спасение от радикулита. Действуй. Если получится, так будем расширяться.

Через неделю Юрий вылетел в Петербург. С ним в качестве переводчика и специалиста по живым грузам поехал Семён: неожиданно он оказался тем ещё знатоком биологии, потому что его первая жена была ветврачом.

В Петербурге было холодно, сыро, и всё время шёл дождь, который начинался ещё при Романовых и, похоже, не собирался заканчиваться. Центр по разведению пиявок находился в Удельной, в старом двухэтажном здании, похожем на бомбоубежище. Внутри было темно, пахло сыростью, речной водой и чем-то аммиачным.

Заведующая, Зинаида Петровна, женщина с пучком седых волос и глазами, которые видели и пиявок, и Ленина, и, возможно, ещё кого-то пострашнее, — встретила их неласково.

— На экспорт? — спросила она, разглядывая документы Юрия (на этот раз он использовал паспорт Ходжи Насреддина, потому что Лазарис всё ещё висел в базе Интерпола, а в Петербурге могли быть свои осведомители). — Не выйдет. У нас квота. Половина пиявок идёт в больницы Питера, половина — в Москву. А на Израиль мы не имеем права.

— Зинаида Петровна, — сказал Юрий, кладя на стол бутылку коньяка и коробку карпового сала, — а если я предложу не купить, а обменять? Мы пришлём вам израильские медицинские технологии. Например, аппараты для лазерной терапии. Слышали о таких?

Зинаида Петровна не слышала, но бутылку взяла. Она была женщиной советской закалки: могла продать всё, кроме партийного билета, да и билет бы продала, если б цена была хорошая.

— Ладно, — сказала она. — Две тысячи пиявок. Но только если вы подтвердите, что в Израиле есть ветеринарный контроль. И что пиявки не будут использованы в военных целях.

— В военных целях? — удивился Юрий. — А как пиявки можно использовать в военных целях?

— Запустить в систему водоснабжения врага, — серьёзно сказала Зинаида Петровна. — Они живут в воде, переносят инфекции, питаются кровью. Любой диверсант знает.

Вы что, не читали шпионских романов?

Юрий решил не спорить. Он пообещал, что пиявки будут использованы исключительно в мирных целях, — для лечения радикулита, варикоза и ностальгии по советской медицине. Зинаида Петровна подписала накладную.

Две тысячи пиявок упаковали в стеклянные банки с водой и марлей. Банки поместили в специальные термоконтейнеры, сконструированные Семёном из коробок из-под книг и пенопласта. Температуру поддерживали с помощью аккумуляторов холода, купленных в магазине “Эльдорадо”.

В аэропорту Пулково их ждал сюрприз. Таможенник, молодой парень с лицом хорька и нашивками старшего лейтенанта, потребовал открыть контейнеры.

— Что там? — спросил он, заглядывая в банки.— Пиявки медицинские, — ответил Юрий. — Экспорт в Израиль. Все документы в порядке.

— Пиявки — это живые существа. На них нужна экспортная лицензия, ветеринарный сертификат и ещё бумажка из Россельхознадзора. Где бумажка?

Юрий знал, что никакой бумажки нет. Зинаида Петровна дала только накладную и справку о происхождении. Но он был готов.

— Документы, — сказал он, доставая из портфеля папку. — Товарищ старший лейтенант, всё оформлено по закону. У нас подпись начальника ветеринарного управления Санкт-Петербурга. И печать. Две печати. Одна синяя, одна красная.

Печати были поддельными. Юрий нарисовал их ночью в гостинице, когда Семён спал. Красную — тушью, синюю — акварелью. Высохли они плохо, но на глаз таможенника было трудно различить свежесть чернил.

Парень долго вертел документы. Потом посмотрел на Юрия, на контейнеры, снова на документы.

— Ладно, — сказал он. — Проходи. Но если эти твари сожрут кого-то на борту, я не в ответе.

— Они не кусачие, — соврал Юрий. — Они воспитанные. Из питомника.

Самолёт взлетел. Пиявки всю дорогу вели себя тихо: не шевелились, не пищали, не требовали антоновку. Только одна банка потекла, и вода пропитала книгу Семёна “Мастер и Маргарита”, которую он читал уже в пятый раз.

— Булгаков одобрил бы, — заметил Семён. — Кровь на страницах.

В Израиле пиявок встретили чиновники Минздрава. Хазанов, который имел влияние, “убедил” нужных людей, что партия экспериментальная, для научных целей. Пиявок выпустили. Но с условием: их будут использовать только в клинике Хазанова, под наблюдением русскоязычного врача по фамилии Беркович.

Беркович был старым евреем, который в прошлой жизни в Витебске возглавлял отделение гирудотерапии. Он любил пиявок больше, чем людей, и, когда увидел две тысячи голодных созданий, заплакал от умиления.

— Таких пиявок, — сказал он, — я не видел со времён Перестройки. Они настоящие. С таким спросом, с таким аппетитом. Мы с ними горы свернём.

Курс лечения стоил восемьсот шекелей. За один месяц клиника Хазанова приняла двести пациентов. Прибыль от пиявок составила сто шестьдесят тысяч шекелей. Хазанов отдал Юрию двадцать четыре тысячи: ровно пятнадцать процентов, как договаривались.

— Это всё, — сказал Хазанов, протягивая чек. — Ты богат? Нет. Но ты счастлив. Потому что пиявки — это не просто бизнес. Это служение. Мы лечим людей.

Юрий взял деньги, не споря. Но про себя решил: пиявки — это хорошо, но они штучный товар. Их не масштабируешь. А вот если бы на том же принципе — живые существа, облегчающие страдания, — построить что-то большее… например, курсы. Курсы, которые учат, как открывать курсы. Это был бы уже не бизнес, а матрица. Бесконечная. Как российская бюрократия, но без очередей и с кофе в перерыве.

Идея пришла, как обычно, ночью. Васька спала на его ногах, ворочаясь и мурлыча во сне. Юрий включил лампу и написал на полях газеты “Вести”:

“Курсы для руководителей курсов. Руководитель: Йосеф Бен-Шалом (он же Ходжа Насреддин). Слоган: “Учись учить тех, кто учит. Это не пирамида. Это матрёшка”.

Наутро он позвонил Хазанову и сказал:

— Геннадий Борисович, пиявки — это прошлый век. Давайте делать будущее.

— Какое? — спросил Хазанов с подозрением.

— Образовательное. У нас в Израиле тысячи русских репатриантов с высшим образованием, которые работают не по специальности. Они хотят учиться, но не знают, чему. А мы дадим им возможность учиться тому, чему они хотят. Учить, как учить. И заодно получать сертификаты, которые потом можно показывать работодателям.

— Ты описываешь очередную аферу, Лазарис?

— Нет, — ответил Юрий, — я описываю бизнес, в котором обмана нет. Потому что все участники знают, что они обманывают друг друга, но делают вид, что не знают. Это не обман. Это спектакль. А зрители платят, потому что им нравится быть частью труппы.

Хазанов засмеялся. Так, как смеются люди, которые поняли, что нашли собрата по несчастью.

— Лазарис, — сказал он, — если ты когда-нибудь напишешь мемуары, первая глава должна называться: “Как я продавал Израиль русским, а русских — Израилю”. Иди, открывай свои курсы. Я дам тебе денег. Но процентов возьму больше.

— Договорились, — сказал Юрий и повесил трубку.

Он посмотрел на Ваську. Васька смотрела на него в ответ, и в кошачьих глазах читалась формула вечного двигателя афер: “Притворяйся тем, кем не являешься, но делай это так хорошо, чтобы другие захотели притворяться вместе с тобой”.

— Продолжаем? — спросил Юрий у кошки.

Кошка мурлыкнула. За окном вставало израильское солнце: огромное, оранжевое, как мандарин из Гурии, но с привкусом соли и Средиземного моря.

Через месяц реклама новых курсов уже висела на всех русских сайтах Израиля: “Международная академия лидерства и саморазвития “Мастер-Класс”. Приглашает на программу “Руководитель образовательных проектов”. Длительность — 2 месяца. В программе: психология управления, конфликтология, маркетинг, финансовое планирование, искусство нечестной игры”. Последний пункт был добавлен для смелых.

Первая группа — почти полсотни человек — начала занятия в воскресенье. В аудитории бывшей фабрики по пошиву обуви в Яффо, где пахло кожей и были выбиты окна. Юрий вышел к ним в пиджаке (подарок от Хазанова) и при галстуке (подарок от Розы).

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Йосеф. Я мошенник. Но сегодня я буду вашим преподавателем. Потому что настоящий мошенник — это тот, кто научит вас, как не попасться на удочку другого мошенника. Или как стать мошенником, которого никто не заподозрит. Выбирайте сами. В любом случае, цена вопроса — три тысячи шекелей, и они не возвращаются. Как и молодость.

В аудитории кто-то засмеялся. Кто-то встал и вышел. Но большинство осталось. Потому что в Израиле, как и в России, люди любят надежду больше, чем правду.

А Юрий Лазарис, бывший компьютерный гений, царь мандаринов и дынь, издатель и пиявочный барон, стоял у доски и чувствовал, что начинается лучшая афера в его жизни.

Та, в которой он сам и учитель, и ученик, и жулик, и святой, и никто.

Глава восьмая. «Учителя»

Курсы для руководителей курсов, затеянные Юрием Лазарисом, пахли одновременно мошенничеством и гениальностью. Запах этот знаком каждому, кто хотя бы раз пробовал открыть бизнес в стране, где все хотят быть начальниками, но никто не хочет мыть полы. Израиль — страна стартапов, но стартап Юрия был стартапом над стартапами. Метакурсы.

Помещение в Яффо, которое он арендовал у одного араба-антиквара, напоминало театральную сцену после погрома: стулья разных эпох, доска, на которой кто-то написал мелом «Шалом» и дорисовал свастику (хулиганы, но скорее всего свои же), и кофеварка, купленная на рынке за десять шекелей. В углу стояла банка с пиявками: для демонстрации альтернативных методов управления стрессом.

Первый набор — сорок два человека — выглядел как съезд советской интеллигенции, устроенный на выездном заседании бюро по приватизации. Бывшие инженеры, бывшие учителя, бывшие партийные работники, бывшие врачи, бывшие военные. Бывшие. Главное слово в Израиле того времени.

— Дорогие господа, товарищи, — начал Юрий, поправляя галстук, подаренный Хазановым (галстук был синим в красный горох, и Юрий чувствовал себя в нём агентом влияния из фильма про шпионов), — вы пришли сюда не за дипломами. Дипломы вы можете купить на улице Бен-Иегуда за двадцать шекелей вместе с рамкой. Вы пришли за верой. Верой в то, что израильское общество нуждается в вас, вашем опыте, ваших аферах… тьфу, ваших управленческих талантах.

Из первого ряда поднялась женщина в очках, похожих на дно бутылки, с голосом, который пробивал бетонные стены и бетонные головы.

— А правда, что вы — потомок Шевченко? — спросила она. — Моя бабушка из Черкасс. Она говорила, что у Тараса Григоровича были дети, но об этом все молчали.

— Правда, — сказал Юрий, не моргнув глазом. — Но это обсуждать будем на третьем занятии. Тема «Генеалогия как метод пиара в условиях кризиса среднего возраста». А сейчас давайте знакомиться.

Знакомство заняло два часа. Каждый рассказывал о себе, о своей боли, о своих потерях. Слез было много, смеха — мало. Но Юрий знал: смех придёт позже, когда они поймут, что учиться нечему, потому что они и так всё знают. Просто им нужно было разрешить себе это знание.

Среди учеников было несколько колоритных личностей. Во-первых, Арон Генделев — бывший полковник советской разведки, который утверждал, что «умеет делать документы лучше паспортного стола» (Юрий насторожился, но взял на заметку). Во-вторых, Елена Львовна Финкельштейн — женщина с маникюром, который стоил дороже её пальто, и бизнесом по продаже «биоэнергетических амулетов» (читай: наклеенных камней из Эйлата). В-третьих, двое братьев, Алик и Миша Коган, которые торговали на рынке «Кармель» поддельными часами Rolex и мечтали «выйти на международный уровень».

— Итак, — сказал Юрий, когда все назвали свои имена и общие грехи, — наш курс будет состоять из восьми модулей. Первый модуль: «Как найти тему для курсов, если все темы уже иссякли». Второй модуль: «Маркетинг в условиях, когда никто никому не верит». Третий модуль: «Финансовая пирамида: зло или бизнес-модель?». Четвёртый модуль: «Работа с возражениями: от “мне не надо” до “возьмите мои деньги”». Пятый модуль: «Юридическая безопасность: как не сесть и не усадить других». Шестой модуль: «Масштабирование без масла». Седьмой модуль: «Кризисные коммуникации: если ваши курсы признали сектой». И восьмой, заключительный: «Как закрыть бизнес и уехать в другую страну, не дожидаясь полиции».

В аудитории воцарилась тишина, которую можно было резать «Ромайором» Книжника.

— Вы это серьёзно? — спросил Арон Генделев, бывший разведчик, который, кажется, начал просчитывать варианты побега из зала.

— Абсолютно, — ответил Юрий. — В Израиле, как и в любом другом месте, бизнес — это игра на грани. Я не учу вас быть преступниками. Я учу вас быть предпринимателями, которые помнят, где находится та самая грань. И умеют останавливаться за сантиметр до неё.

— А если застукают? — спросила Елена Львовна, крутя амулет на шее.

— Тогда я учу их извиняться, — сказал Юрий. — Извинение — это тоже бизнес-инструмент. Особенно в Израиле, где все друг друга прощают, кроме своих обидчиков.

Занятия начались. Сначала Юрий читал лекции сам. Он рассказывал про свой опыт: про компьютеры IBM из Ташкента, про мандарины Гамсахурдии, про дыни Насреддина, про «потомка Шевченко», про Одессу и Привоз, про элеваторы и про то, как он чуть не остался без почек в ростовском аэропорту. Слушатели слушали, разинув рты. Никто не верил, но никто и не сомневался. В Израиле к таким историям привыкли: каждый второй был если не аферист, то жертва афериста.

— Настоящий аферист, — учил Юрий, — не тот, кто подделывает печати. Печати можно подделать, но рано или поздно найдётся эксперт, который заметит, что краска синяя, а должна быть чёрная. Настоящий аферист тот, кто создаёт ситуацию, в которой люди сами подделывают печати для вас. Бесплатно. И с радостью.

В качестве практического задания ученики должны были предложить идею курсов, которые можно запустить в Израиле с минимальным бюджетом. Идеи были фантастическими.

Елена Львовна предложила «Курсы биоэнергетического очищения по методу древних каббалистов» (цена — тысяча долларов за курс, помещение — синагога на съём, оборудование — три свечи и аквариумные камушки).

— Молодец, — сказал Юрий. — Единственный минус: каббалисты могут обидеться и подать в суд. Добавьте слово «неокаббалистов». Или «посткаббалистов». Никто не знает, что это значит, но звучит научно.

Алик и Миша Коган предложили «Курсы по распознаванию поддельных часов Rolex». Логика была железная: люди, которые покупают часы на рынке, хотят убедиться, что они не подделка. А те, кто продают, хотят узнать, как подделать качественнее.

— Гениально, — сказал Юрий. — Вы будете учить продавцов и покупателей одновременно. В одной группе. И те, и другие будут платить. А драки на переменах — это бесплатное шоу.

Арон Генделев предложил самое опасное: «Курсы по маскировке для шпионов-неудачников».

— Слушайте, — сказал Юрий, понижая голос. — Я сам умею делать документы. Но привлекать Моссад к нашему бизнесу — это перебор. У них нет чувства юмора. Предлагаю заменить на «Курсы личной безопасности для бизнесменов». Тема та же, но без флага.

Арон согласился, но с условием, что он будет вести этот модуль. Юрий не возражал. Люди с разведывательным прошлым в Израиле, это обычное дело, как песок в пустыне.

Второй поток курсов набрался за три дня. Сорок пять человек. Среди них была женщина, которая представилась как «секретарь Михаила Черного» (известного в то время олигарха и по совместительству фигуранта уголовных дел по всему миру). Женщина была блондинкой с лицом, которое могло принадлежать кому угодно: от актрисы до агента налоговой полиции.

— Михаил хочет записаться на ваши курсы, — сказала она, протягивая визитку с эмблемой «Trans-World Group».— Передайте Михаилу, — сказал Юрий, пряча визитку в карман, — что я ему перезвоню. Но сначала пусть он купит мою книгу «Аферистика для чайников». Она продаётся в книжном «Одесса из Яффо». Если он прочитает и ему понравится, мы обсудим индивидуальное обучение. Стоимость — пять тысяч долларов за урок. Это дешевле, чем адвокат, но дороже, чем совесть.

Женщина ушла, даже не улыбнувшись. Через три дня Михаил Черный позвонил сам.

— Лазарис? — Голос был спокойный, с лёгким одесским акцентом, но без той игривости, которая отличает местных юмористов. — Прочитал твою книгу. На обложке написано, что ты потомок Шевченко и бывший советник Гамсахурдии. Я проверил. Гамсахурдия действительно упоминал какого-то советника по мандаринам. Но потомок Шевченко — это ты придумал, правда?

— Правда, — сказал Юрий, решив, что с таким человеком лучше не врать в лоб. — Но удачная легенда. Собрал на неё три тысячи долларов на восстановление Запорожской Сечи. Сечь не восстановил, зато купил ваучеры и элеваторы. Элеваторы отжали бандиты. Хотите научиться не отдавать элеваторы? Приходите на курс.

Черный засмеялся. Смех был похож на кашель курящего астматика.

— Лазарис, ты псих. Но мне нравятся такие. Встретимся в «Карлтоне» в пятницу. Я приглашаю. Но без записей и без шуток.

Встреча состоялась. «Карлтон» на улице Ха-Яркон был местом, где пахло деньгами, духами и страхом. Охранники прощупали Юрия дважды — на входе и перед лифтом. Михаил Черный сидел в номере-люкс, одетый в простую футболку стального цвета и джинсы. Рядом стояли два человека в пиджаках, которые не скрывали пистолеты, потому что в Израиле это было законно.

— Садись, — сказал Черный жестом, напоминавшим приглашение на собеседование к врачу-проктологу.

Юрий сел. Неподалёку от него стояла банка с кока-колой, на которой была царапина в виде карты Израиля.

— Ты, я смотрю, — продолжал Черный, не отрывая взгляда от окна, за которым шумело море, — перепробовал всё. Компьютеры, мандарины, дыни, казачество, ваучеры, сало из карпа, пиявок, книги. И теперь учишь других, как обманывать. Это не бизнес, это диагноз.

— Диагноз называется «предприимчивость», — ответил Юрий. — Или «синдром вечного поиска». В СССР нас этому не учили. Мы учились сами. Я учу тому, чему научился. Разве плохо?

Черный повернулся. Глаза его были усталыми, как у человека, который видел столько денег, что они перестали его радовать.

— Лазарис, я тебе предлагаю работу. Не на меня. Со мной. У нас есть проект в Финляндии. Требуется человек с твоим опытом. Легенды, подделки, транзит. Умеешь делать документы на судно?

— На судно? — Юрий почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. — Я делал документы на кошку. На судно — это сложнее. Но можно попробовать. Какое судно?

— Неважно. Скажу, когда согласишься. Доля — два процента от сделки. Сделка на двадцать миллионов. Твои проценты — четыреста тысяч. Долларов.

Юрий присвистнул. Это были огромные деньги. Деньги, которые позволили бы ему уехать куда угодно — в Австралию, в Аргентину, на Луну. Но он знал: когда такие люди предлагают такие деньги, сделка пахнет не просто транзитом. Она пахнет кровью.

— А где гарантия, что я не исчезну после первого документа? — спросил Юрий.

— Нигде, — улыбнулся Черный. — Но исчезать от нас невыгодно. Мы найдём. И не только в Израиле. Твоя кошка, Васька, очень красивая. Было бы жалко, если бы с ней что-то случилось.

Юрий побледнел. Кошка была единственным существом, которое он любил бескорыстно.

— Мне нужно подумать, — сказал он. — Дайте неделю.

— Думай, — сказал Черный и протянул стакан. В стакане был виски. — За успех нашего рискованного предприятия. Юрий выпил. Виски оказался горьким, как воспоминания о несбывшихся надеждах.

Вернувшись в свою комнату в Ашкелоне, Юрий долго сидел на кухне, гладил Ваську и смотрел на телефон. Надо было звонить Хазанову. Или Аркану. Или даже Лильке — если бы он знал, как её найти.

Васька мурлыкала, и в её мурлыканье слышалось: «Не рискуй. Ты обманщик, но не убийца. Ты торговал женщинами, но не торговал оружием. А это — оружие, Юра. Посмотри в глаза своему отражению. Они фальшивые? Да. Но они не хотят убивают».

На следующий день Юрий позвонил Черному и сказал:

— Отказаться не могу. Сделать — боюсь. Я уезжаю в Эйлат на две недели. Буду учить арабский. У меня есть знакомый в Эйлате, он йеменский еврей, торгует верблюдами. Он научит меня различать правду и ложь. Когда я научусь — я вам позвоню.

Черный молчал минуту. Потом сказал:

— Ты, Лазарис, как ёж в тумане. И туман этот называется «страх». Но ёжики иногда выживают. Удачи. В Эйлате сейчас душно...

Юрий положил трубку. Взял Ваську, один чемодан, паспорт Ходжи Насреддина и купил билет на автобус до Эйлата. Это был побег. Но не от Черного, а от себя.

В автобусе он сидел у окна, глядя на пустыню, которая меняла цвета от бежевого до оранжевого, и думал о том, как же так вышло, что он, человек, умевший обманывать вселенную, не может обмануть одного-единственного чувства — страха.

Рядом с ним сидел молодой парень в кипе и футболке с надписью «Я люблю Бен-Гуриона».

Они разговорились. Парня звали Давид, он служил в спецназе, вышел в запас и теперь мечтал открыть ресторан азиатской кухни в Иерусалиме.

— Знаешь, — сказал Давид, когда они проезжали Мицпе-Рамон, — если бы я был аферистом, я бы стал раввином. Они тут самые большие жулики. Продают амулеты, благословения, места на кладбище. Только они этого не признают. Потому что искренне верят, что продают не товар, а услугу Господу.

— А Господь знает, что у него работает такой персонал? — усмехнулся Юрий.

— Господь занят, — ответил Давид, закуривая (в автобусе курить было нельзя, но Давид был бывшим спецназовцем, и ему можно). — У него война в Югославии, перестройка в Москве, кризис в Вашингтоне. Ему не до наших мелочей.

В Эйлате было жарко. Йеменский еврей, торговец верблюдами, оказался человеком по имени Шалом Махлуф: огромный, с бородой, которая лезла в тарелку, и глазами, которые видели улыбку Аллаха на лице Моисея.

— Ты Лазарис, который делает сало из карпа? — спросил Шалом, когда Юрий сошёл с автобуса. — Я пробовал. Так себе. Но если добавить бананов, будет лучше.

— Бананы? С карпом? — удивился Юрий.

— А почему нет? — Шалом улыбнулся, обнажая золотые зубы. — Мы в Израиле всё смешиваем. Евреев с арабами, религию с политикой, море с пустыней. А вы, русские, боитесь экспериментов. Поэтому у вас нет мира, зато есть борщ и депрессия.

Они пошли в порт. Шалом показал Юрию своих верблюдов: четверых, худых и высокомерных, как старые учительницы французского.

— Зачем тебе верблюды? — спросил Юрий.

— Ни за чем. Просто они есть. Как акции Газпрома в девяносто первом. Есть, но толку нет.

Юрий засмеялся. Впервые за две недели. Он понял, что приехал в правильное место. Эйлат был городом, где всё было возможно, потому что все были из ниоткуда. Сефардские евреи, ашкеназские, арабы из Газы, туристы из Амстердама, русские проститутки, украинские грузчики, эфиопские солдаты. В этом хаосе можно было спрятаться, забыть о Черном, забыть о курсах, забыть о прошлом.

Но прошлое не забывало его.

Через три дня в Эйлат приехал Аркан. Без приглашения, без звонка. Просто появился в кафе, где Юрий пил смузи и читал газету «Маарив» (не понимая ни слова, но делая вид).— Привет, Насреддин, — сказал Аркан, садясь напротив. — Я слышал, ты отказался от сделки с Черным. Зря.

— Я не отказался. Я попросил время подумать.

— Время вышло. Черный дал тебе время. Ты не позвонил. Он дал команду на ликвидацию.

Юрий выронил газету.

— Ликвидацию? Меня?

— Тебя и кошку, — спокойно сказал Аркан. — Кошку, кстати, жалко. Хорошая кошка. Но я успел. Выкупил твою жизнь у Черного за сто тысяч долларов. Короче: я заплатил, ты мне должен. Работаешь на меня. Цена теперь не четыреста тысяч, а двести. Но честная. Без обмана.

— С тобой ещё бывает без обмана? — спросил Юрий.

— Бывает, — ответил Аркан. — Когда я не успеваю.Так Юрий Лазарис, учитель аферистов, оказался в долгу у международного торговца оружием. Ирония судьбы была такой густой, что её можно было положить на хлеб вместо карпового сала.

— Что я должен делать? — спросил Юрий, чувствуя, как мир сужается до размеров точки на карте.

— Пока — ничего. Сиди в Эйлате. Жди звонка. Через месяц всё решится. А если хочешь заработать — у тебя же курсы, да? Продолжай учить людей. Это легально. Это твоя маскировка. Аферист, который учит аферистов, не нуждается в настоящей афере. Он уже создал её.

Аркан встал, кинул на стол сто шекелей за смузи и ушёл. Юрий остался сидеть, глядя на красное море, которое было такое же солёное, как его слёзы, но горячее.

Возвращаясь из Эйлата, Юрий продолжил вести курсы. В группе появились новые лица: бывший кагэбэшник (настоящий, с опытом работы в Афганистане), эмигрант из Бразилии, который торговал кофе и мечтал о политической карьере, и молодая женщина по имени Тамара, которая утверждала, что «два года проработала секретаршей у Березовского, пока тот не улетел в Лондон».

— Чему учил вас Березовский? — спросил Юрий на занятии, посвящённом «коррупции, как бизнес-модели переходного периода».

— Он учил, — сказала Тамара, подкручивая свой браслет (на котором были какие-то магические символы), — что власть — это товар. Его можно продать, купить, арендовать. Но никогда нельзя взять в кредит. Потому что проценты по кредиту власти — это ваша жизнь.

В аудитории повисла тишина. Даже пиявки в банке затихли.

— Березовский — дурак, — сказал вдруг Арон Генделев, бывший разведчик. — Он не понял главного: власть не продаётся. Она передаётся. Или забирается. А продавцы всегда остаются без штанов.

Спор о власти перерос в спор о деньгах, а потом о смысле жизни. Юрий сидел и слушал, как эти люди, многие из которых начинали с нуля в Израиле, рассуждают о вещах, которые в Москве, Киеве и Ташкенте стоили бы им свободы или жизни. И вдруг он понял, что его курсы — это не афера. Это терапия. Люди платят деньги за возможность сказать: «Да, я неудачник. Но неудачник, который учится».

В день окончания первого полного потока (состоявшего из тридцати выпускников — двенадцать отсеялись, потому что поняли, что мошенничество требует таланта, которого у них не было) Юрий устроил праздник в ресторане «Яффо Террас». Пили водку, ели карповое сало, читали стихи Розы и анекдоты Семёна. Хазанов пришёл с букетом цветов и поцеловал Юрия в лоб.

— Ты гений, Лазарис, — сказал старый издатель. — Ты создал бизнес, который никто не может обвинить в обмане, потому что ты обманываешь только тех, кто хочет быть обманутым.

— Это называется «образование», — поправил Юрий.

— Нет, — возразил Хазанов, закуривая сигару, которую держал как перо. — Образование — это когда тебя обманывают, а ты не знаешь об этом. А твоё — это когда вы все знаете, что это обман, но делаете вид, что не знаете. Это высший пилотаж. Это дзен-буддизм от мира афер.

В конце вечера Юрий поднял тост:

— За Израиль! За страну, где можно начать всё сначала, даже если ты начинал уже сто раз. За русских евреев, которые не любят воевать, но умеют выживать. За арабов, которые ненавидят нас по утрам и любят по вечерам. За наших учителей — великих аферистов прошлого, которые знали: ложь — это самая короткая дорога к правде. И за кошку Ваську, которая, надеюсь, ещё жива.

Все выпили. Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Жизнь продолжалась.

На следующий день Юрий пошёл в синагогу: в первый раз в жизни, без всякой веры, просто чтобы посмотреть, как молятся люди, которые не обманывают никого, кроме себя и Бога.

Раввин, старик с бородой, похожей на вату, сказал ему:

— Ты новенький? Откуда?

— Из России. Был аферистом. Теперь учу аферистов.

— Хорошее дело, — сказал раввин. — Обучая других, ты искупаешь свои грехи. Продолжай. И приходи в субботу на кидуш. У нас будет карповое сало. Твоё, между прочим. Очень вкусное.

Юрий улыбнулся. Взял на выходе кусочек мацы, положил в рот и вышел на улицу. Тель-Авив сиял неоновыми огнями, как новогодняя ёлка, которую ограбили и повесили обратно.

— Продолжать? — спросил сам у себя Юрий и пошёл в сторону моря, где волны шептали на иврите, русском и арабском: «Неважно, сколько раз ты упал. Важно сколько раз ты поднялся и не застрелился».

Он ещё не знал, что следующая глава жизни сведёт его с человеком, который окажется его точной копией, только с другой стороны баррикад, с другим паспортом и с другой верой в Бога.

— Продолжай, — ответил Юрию ветер. - Иди вперед. И Юрий пошёл.

Глава девятая. «Близнецы»

Эйлатские каникулы Юрия Лазариса затянулись. Город на Красном море, где солнце жарило как яичницу, а ветер дул из Саудовской Аравии, принося запах нефти и тайн, стал его добровольным убежищем. Аркан сказал сидеть тихо и Юрий сидел тихо, насколько мог сидеть тихо человек, который в любой неподвижности видел потенциальный убыток.

Он снял крошечную квартирку в районе, где русские соседствовали с эфиопами, а эфиопы с арабами из ближних деревень.

Дом стоял на окраине, недалеко от пляжа, где по утрам купались старухи в полных хиджабах и старики в трусах-плавках с портретом Рабина. Кошка Васька, которую Аркан таки спас от киллеров Черного (история умалчивает, как именно), спала на подоконнике и ловила ящериц.

Юрий перебивался мелкими консультациями: помогал одному бывшему одесситу открыть шаурмочную, другому — наладить поставки фальшивых сумок «Guess» из Турции. Деньги текли, но не рекой, а так, ручейком, который мог пересохнуть в любую минуту.

Однажды вечером, когда он сидел в арабской кофейне «Аль-Маджалес» (в переводе — «место, где врут обо всём, кроме погоды»), к нему подсел человек. Высокий, смуглый, с идеально выбритым лицом и глазами, которые могли принадлежать и следователю прокуратуры, и фокуснику, и раввину, и мулле. Его одежда была дорогой, но немаркой: белая рубашка, бежевые брюки, туфли без носков.

— Вы Йосеф Бен-Шалом? — спросил незнакомец на чистом русском без акцента.

— В Израиле меня зовут Йосеф, — осторожно ответил Юрий. — А по паспорту — Ходжа Насреддин. А вы?

— Меня зовут Рашид. Рашид Абдель-Азиз. Я из Хайфы. И я тоже аферист.

Юрий поперхнулся кофе. Кардамон попал в дыхательное горло, и он закашлялся.

— Вы…

— Да, — сказал Рашид, подзывая официанта и заказывая чай с мятой. — Я слышал о ваших курсах «Руководитель образовательных проектов». Слышал о вашем карповом сале, о пиявках, о книгах «Одесса из Яффо». Вы талантливый обманщик. Но вы делаете одну ошибку.

— Какую? — Юрий уже взял себя в руки. Встреча с собратом по ремеслу в Эйлате не входила в его планы, но судьба любит подкладывать свинью именно тогда, когда ты ждёшь золото.

— Вы обманываете только евреев, — сказал Рашид. — А арабов вы обходите стороной. Боитесь, что они поймут? Или думаете, что у арабов нет чувства юмора?

— Я не боюсь, — сказал Юрий. — Я просто не знаю арабского. А на иврите мои шутки звучат как инструкция к стиральной машине.

Рашид засмеялся. Смех был глубоким, грудным, похожим на звук древнего инструмента, на котором играли ещё при пророке Мухаммеде.

— Йосеф, — сказал он, — я предлагаю партнёрство. Я знаю арабский рынок. Вы знаете русский. Мы вместе создадим сеть, которая объединит обе общины. Но не так, как это делают политики — через кровь и слёзы. А как это делают бизнесмены — через деньги и обман. Справедливый обман, в котором никто не теряет, а все приобретают.

— Звучит как коммунизм, — заметил Юрий.

— Коммунизм — это когда обманывают всех. А я предлагаю индивидуальный подход. Смотрите. У вас есть клиенты: русские бабушки, которые верят в пиявок, потому что советская медицина была бесплатной и бессмысленной. У меня есть клиенты: арабские мамы, которые верят в порчу и сглаз. Мы создадим единый центр «Альтернативная медицина без границ». Ваши пиявки — мои заговоры. Ваше карповое сало — моя халва. Вместе мы будем лечить всё: от простатита до тоски по родине.

Юрий посмотрел на Рашида долгим взглядом. Перед ним сидел не бандит и не полицейский. Перед ним сидел его арабский двойник. Тот же блеск в глазах, та же готовность продать воздух, та же искренняя вера в то, что обман во имя добра — это не обман, а терапия.

— Рашид, — сказал Юрий, — а вы не боитесь, что ваши единоверцы сочтут вас предателем? Что мулла проклянёт вас за сотрудничество с евреем?

— А я не работаю с евреями, — улыбнулся Рашид. — Я работаю с Йосефом. А Йосеф — это человек. В Торе написано: «Возлюби ближнего как самого себя». В Коране написано: «Поистине, верующие — братья». Нигде не написано, что брат должен быть только мусульманином или только иудеем. Брат это тот, кто не подставит тебя под пулю. Вы подставите?

— Если только пуля будет не моя, — честно сказал Юрий.

— Мне этого достаточно.

Они ударили по рукам. Рука Рашида была горячей, сухой и чуть шершавой: точно такой же, как когда-то у Лильки.

Центр «Альтернативная медицина без границ» открылся через месяц в Хайфе. Помещение арендовали на границе еврейского и арабского кварталов там, где раньше был склад обуви, а потом отделение полиции, закрытое за ненадобностью. Юрий привёз пиявок, карповое сало (как средство от холестерина), и партию книг «Одесса из Яффо» — теперь с арабской каллиграфией на обложке. Рашид привёз свои амулеты, заговорённую воду из источника в Галилее и тридцать килограммов халвы, которую делала его тётушка.

Реклама была оригинальной: «Лечим всё, кроме жадности. Жадность лечится отдельно, у конкурентов». Слоган придумал Юрий.

Первыми клиентами стали арабские старухи из Вади-Ниснас. Они приходили толпами, рассматривали пиявок, нюхали карповое сало и требовали, чтобы Рашид прочитал над ними суру из Корана.

— Пиявки — харам?(запрещённое Кораном) — спросила одна бабушка, укутанная в чёрное до бровей.

— Пиявки — халал,(все, что дозволено шариатом в исламе)— ответил Рашид, не моргнув глазом. — Они созданы Аллахом. Они не пьют вино, не едят свинину и не смотрят турецкие сериалы. А значит, они чистые.

Бабушка согласилась на сеанс. Через час она вышла из кабинета, держась за спину и улыбаясь. Пиявки сделали своё дело — вернее, не столько пиявки, сколько эффект плацебо, помноженный на веру в Рашида.

— Видишь? — сказал Рашид Юрию, когда они пили кофе после рабочего дня. — Мы лечим одинаково. Только твои пациенты верят в науку, а мои — в Бога. Но и наука, и Бог одинаково обманывают, когда денег нет.

— Философ, — усмехнулся Юрий.

— Бизнесмен, — поправил Рашид. — И не надо путать.

Бизнес шёл в гору. За три месяца они заработали сто пятьдесят тысяч шекелей. Юрий и Рашид делили прибыль пополам. Хазанов получал свои проценты с книг и сала, но не лез в арабскую часть, потому что, как он сказал, «у меня и своих проблем хватает, чтобы ещё и с шурави разбираться».

Однажды к ним в центр заявился неожиданный гость. Мужчина в чёрном пиджаке, белой рубашке, с чёрной бородой, которая была настолько идеально подстрижена, что походила на пластиковую. Мужчина представился как «господин Шарон» — нет, не Ариэль, а его однофамилец, но сотрудник службы безопасности «Шабака».

— Господин Бен-Шалом, — сказал Шарон, не глядя на Рашида, как будто тот был мебелью. — Нам стало известно, что вы сотрудничаете с лицом, вызывающим подозрение.

— С кем? — спросил Юрий, хотя уже догадался.

— С гражданином Израиля Рашидом Абдель-Азизом. Он — бывший активист «Исламского движения», дважды задерживался за подстрекательство. В 1990 году проходил свидетелем по делу о контрабанде оружия из Иордании.Юрий похолодел. Он посмотрел на Рашида. Рашид сидел, сложив руки на животе, и улыбался той спокойной улыбкой, которая бывает у людей, которые знают, что их рано или поздно спросят, но у них уже готов ответ.

— Господин Шарон, — сказал Рашид, не меняя позы, — во-первых, меня оправдали по всем пунктам. Во-вторых, оружие, которое я не контрабандил, было игрушечным. В-третьих, я пришёл сюда не убивать евреев, а лечить арабов. Это законно. Или в Израиле лечение арабов стало незаконным?

Шарон покраснел. Он привык, что его боятся, а не философствуют.

— Господин Абдель-Азиз, — сказал он ледяным тоном, — мы будем следить за вами. И за вами тоже, господин Бен-Шалом. Ваши компьютеры из Ташкента — это, знаете ли, не забыто.

— Какие компьютеры? — искренне удивился Юрий. — Я продаю карповое сало и пиявок. Это медицинский бизнес. В нём нет политики.

— В Израиле всё — политика, — ответил Шарон и вышел, хлопнув дверью.

Юрий повернулся к Рашиду.

— Ты действительно был в исламском движении?

— Я был в движении за чистоту веры, — ответил Рашид. — Но потом понял, что вера не может быть чистой, если в кармане нет денег. Поэтому я стал бизнесменом. Как ты. Мы одинаковые.

— Мы разные, — возразил Юрий. — Ты был в подозрительных делах. А я был только в уголовных.

Они оба засмеялись. Но смех был нервным.

А через неделю пришла весть, которая всё изменила. В Москве у Юрия умерла тётя: последняя родственница, оставшаяся в России. Тётя была старой, больной, давно уже не вставала с койки, но для Юрия она была связью с той жизнью, где он был просто Юрием Лазарисом, а не Ходжой Насреддином или Йосефом Бен-Шаломом.

— Надо ехать, — сказал он Рашиду. — В Москву. На похороны. И разобраться с наследством. Квартира на Кутузовском где я когда-то жил, две кошки (одна из них — Марго, моя старая кошка, которая осталась у соседей) и чемодан документов.

— Опасно, — сказал Рашид. — Ты же в розыске? Твои старые дела?

— Дела давно закрыты. Сроки истекли. Но главная опасность не мусора, а те, кто помнит меня по элеваторам и ваучерам. В Ростове есть люди, которые до сих пор ищут Ходжу Насреддина.

— Возвращайся быстро. И не вздумай брать с собой пиявок. На российской таможне их съедят. Или выпьют.

Юрий собрал чемодан. Ваську оставил Рашиду: тот обещал кормить её карповым салом и разговаривать с ней по-арабски. Кошка, казалось, была не против.

Перед отъездом Рашид сказал:

— Знаешь, Йосеф, я думал о том, что мы с тобой, как две половинки одного целого. Еврей и араб, аферист и аферист. В другом мире мы могли бы быть братьями. Настоящими.

— В этом мире тоже можем, — ответил Юрий. — Просто надо реже подставлять друг друга.

Они обнялись. Жёстко, по-мужски, похлопывая по спине. Запах Рашида — смесь арабского кофе и халвы — остался на пиджаке Юрия на всю дорогу до аэропорта.

Самолёт в Москву вылетал в пять утра. Юрий сидел в зале ожидания, пил американо из автомата и думал о том, как же всё-таки странно устроен мир. Он бежал из России через Грузию, Узбекистан, Украину, Израиль. А теперь возвращался. Не победителем, не побеждённым, а просто племянником, который должен закрыть глаза старухе, которая когда-то учила его, что обманывать нехорошо.

— Прости, тётя, — прошептал он. — Я не оправдал твоих надежд. Но я оправдал свои. А это важнее.

Объявили посадку. Юрий взял ручную кладь — в ней лежал паспорт Ходжи Насреддина на всякий случай, хотя на границу он собирался идти с израильским документом. Йосеф Бен-Шалом, репатриант из России, едет в гости к родственникам. Чего проще?

На таможне в Шереметьево Юрия остановили. Молодой человек в форме, с лицом, которое не выражало ничего, кроме служебного рвения, долго листал его паспорт, потом посмотрел в компьютер, потом снова на паспорт.

— Бен-Шалом? Вы раньше носили другую фамилию?

— Лазарис, — спокойно сказал Юрий. — Но я сменил её при получении израильского гражданства. Это законно.

— Лазарис, Лазарис… — таможенник задумался. — А не вы ли три года назад торговали компьютерами в МГУ? С Эйнштейном на сертификатах?

Юрий внутренне собрался. «Всё, — подумал он. — Конец. Сейчас поведут в подсобку, наручники, потом камера в Бутырке, потом этап…»

— Нет, — сказал он твёрдо. — Это был мой дядя-близнец. У нас с ним одна фамилия, но разные судьбы. Дядя умер в Ташкенте от гепатита. А я — честный бизнесмен. Приехал похоронить тётю.

Таможенник посмотрел на него с сомнением. Потом махнул рукой:

— Проходите. Но будьте осторожны. В Москве сейчас неспокойно. И не вздумайте продавать пиявок. У нас на это своя мафия.

Юрий прошёл. Ноги подкашивались. Он дошёл до зала прилёта, сел на скамейку и минут пять просто дышал. Воздух в Москве был горьким, холодным, пахло бензином и свободой, которую он не хотел.

Тётю похоронили через три дня на Ваганьковском кладбище. Народу было мало: соседи, какие-то дальние родственники, две старушки, которые помнили тётю ещё по коммуналке. Юрий заплатил за поминки, заказал венок из белых роз, на ленте которого написал: «Спи спокойно. Обещаю исправиться».

Ложь была очевидна всем, включая самого Юрия. Он не собирался исправляться. Он собирался выживать.

Квартира на Кутузовском оказалась пустой — вещи тёти разобрали соседи, кошки Марго не было, документы исчезли. Кто-то уже побывал здесь до него. Юрий постоял посреди комнаты, где когда-то он пил чай с Ильёй Моисеевичем и придумывал компьютеры IBM Blue Wave. Время съело всё: и запахи, и краски, и надежды.

— Прощай, — сказал Юрий пустой комнате и вышел.

В Москве он провёл ещё неделю. Встретился с Арканом (тот прилетел из Турции по делам), выпил с ним водки в ресторане «Прага» и узнал, что Лилька теперь живёт в Берлине, открыла агентство по трудоустройству, и, говорят, «ладит с местными властями». Аркан намекнул, что она «вышла замуж за адвоката, который специализируется на защите жертв торговли людьми», но не было понятно, шутит он или нет.

— Передавай привет, если увидишь, — сказал Юрий.

— Передам, — пообещал Аркан. — А ты куда теперь?

— Обратно в Израиль. Буду крутить свой бизнес с Рашидом. А потом — видно будет.

— Ты слышал, что в России сейчас ваучеры можно обналичить? — спросил Аркан, понижая голос. — Есть одна схема через далёкие банки. Связь с элеваторами.

— Нет, — отрезал Юрий. — С элеваторами всё кончено. Я хочу жить.

— Как знаешь.

Они расстались. Юрий поехал в аэропорт. В очереди на регистрацию он стоял за женщиной с тремя детьми, которая ругалась с сотрудницей «Аэрофлота» на смеси русского и иврита. Из разговора он понял, что женщина летит в Тель-Авив, но у неё лишний вес багажа — пять килограммов.

— Заплатите двадцать долларов, — сказала сотрудница.

— Какие двадцать? У меня дети, у меня нет денег! — кричала женщина.

Юрий подошёл, вынул из кармана двадцать долларов, протянул сотруднице.

— За неё. И побыстрее. У меня самолёт через час.

Женщина посмотрела на Юрия с изумлением.

— Ты русский? Но почему?

— Потому что когда-то здесь, — Юрий показал на окно аэропорта, за которым виднелись московские огни, — я начинал свою первую аферу. И мне помогал один незнакомец. Не помню, кто. Но с тех пор я верю: добро возвращается. Как бумеранг. Иногда с чужой кровью, но возвращается.

Женщина, не дыша, забрала билеты и побежала к выходу на посадку. Юрий остался стоять, чувствуя, как его кошелёк полегчал, а на душе — ни капли не потеплело.

«Ну что ж, — подумал он, — в России я не нужен. В Израиле я свой. Но свой ли? Может, настоящие близнецы это не я и Рашид, а я и тот Юрий Лазарис, который остался в Москве, в той квартире, в том прошлом?»

Самолёт взлетел. Юрий взял плед, укрылся и закрыл глаза. Снилась ему кошка Марго. Она сидела на элеваторе в Ростовской области и держала в зубах ваучер. Потом элеватор превратился в мечеть, мечеть — в церковь, церковь — в синагогу, а кошка скрылась в пустыне, оставив на песке следы, которые вели на юг. В Эйлате Юрия встречал Рашид. С кошкой Васькой на плече.

— Ну что, брат, — сказал Рашид, протягивая руку. — Продолжаем?

— Продолжаем, — ответил Юрий.

Они обнялись. Над Эйлатом вставало солнце — такое же, как вчера, и такое же, как тысячи лет назад, когда здесь не было ни евреев, ни арабов, а только верблюды и песок.

— Знаешь, — сказал Рашид, когда они шли в сторону центра, — я тут подумал. А не заняться ли нам политикой? В Израиле любят бывших аферистов. Их выбирают в Кнессет. Особенно если у них есть опыт в подделке документов и уклонении от налогов.

— Исключено, — сказал Юрий. — Политика — это афера, в которой зрители не знают, что это афера. Я предпочитаю честный обман. С открытой упаковкой. Как наши пиявки.— Тогда давай вернёмся в Россию, — неожиданно сказал Рашид. — Я всегда мечтал увидеть снег. И торговать там фальшивыми мандаринами. Или дынями. Или построим новый элеватор.

Юрий остановился. Сказать? Не сказать? Он посмотрел на Рашида — своего арабского двойника, который оказался ещё и русским двойником, потому что желания у них были одинаковы.

— Рашид, — сказал он, — в России меня убьют. В прямом смысле. За элеваторы и ваучеры.

— А в Израиле тебя убьют за пиявок, — возразил Рашид. — Или за сало. Или за то, что ты дружишь с арабом. Выбирай: умереть в пустыне от жажды или в степи от ножа?

— Я выбираю жить, — сказал Юрий. — И для этого нужно не возвращаться, а оставаться. Здесь. В месте, где нет ни нашего, ни вашего. Есть только бизнес. И маленькая кошка, которая умеет открывать холодильник.

Они засмеялись. Васька мяукнула. Вдалеке, на пляже, кто-то играл на скрипке «Ой, мороз, мороз». Скрипач был арабом.

Вечером они сидели в кафе, пили арак и обсуждали планы на завтра. Юрий смотрел на залив, на корабли, которые стояли на рейде, на огни Иордании и Египта, которые мигали как звёзды, упавшие на землю.

— Рашид, — сказал он. — Я не вернусь в Россию. Но и в Израиле не останусь.

— А куда?

— В Европу. В Берлин. Там Лилька. Там адвокат. Там деньги. И там нет элеваторов, ваучеров, пиявок и мандаринов. Там есть только бюрократия. А бюрократию я обманывать умею с закрытыми глазами.

— А как же я? — спросил Рашид.— Ты поедешь со мной. Мы откроем в Берлине центр «Альтернативная медицина без границ». Только теперь с европейским акцентом. И добавим гипноз. Немцы любят гипноз. Особенно на пенсии.

Рашид допил арак, стукнул стаканом о стол.

— Договорились, — сказал он. — Но кошку возьмёшь ты. Васька любит тебя больше, чем меня.

— Неправда, — сказал Юрий. — Она любит того, кто её кормит. А мы кормим её одинаково.

Васька, как будто поняв, о чём речь, подошла к Юрию и потёрлась о его ногу. В её глазах читалось: «Пора. Хватит Израиля. Хватит России. Едем в место, где продаются не иллюзии, а документы на них».

Юрий взял кошку на руки, подошёл к краю пирса и посмотрел на море.

Море молчало. Оно уже всё сказало.Юрий вернулся в свой центр в Хайфе, собрал вещи, продал долю Хазанову, попрощался с Розой и Семёном (они решили остаться — Роза хотела дождаться приезда дочери из Америки, Семён — дописать диссертацию, которую начал ещё в Ленинграде). Рашид сдал квартиру, загрузил своего старого «Форда» амулетами и пиявками, и они вместе поехали в аэропорт.

В очереди на регистрацию в Берлин Рашид повернулся к Юрию и сказал:

— Знаешь, в чём разница между евреем и арабом? Еврей сначала думает о деньгах, потом о Боге. Араб — сначала о Боге, потом о деньгах. Но в итоге оба приходят к одному: «Где взять ещё?».

— А в чём сходство? — спросил Юрий.

— В том, что оба не верят никому, кроме своей мамы. Да и маме то не очень.

Они оба засмеялись. Сотрудница авиакомпании Lufthansa посмотрела на них как на сумасшедших. Но в Берлине привыкли к сумасшедшим. Там сумасшедшие управляют галереями, истеблишментом и иногда — полицией.

Самолёт взмыл в облака. Юрий смотрел в иллюминатор на тающую Землю Обетованную. Горы, пустыня, море: всё смешалось в пятно, которое через минуту исчезло.

— Ты будешь по ней скучать? — спросил Рашид.

— По Израилю? И да, и нет. Это страна, где я понял, что аферистом можно быть не только из корысти. Иногда, и из доброты. Или из страха. Или из желания доказать, что ты не хуже других. А другие — хуже. Это точно.

— Ты говоришь как философ, — заметил Рашид.

— А кто мы, если не философы? Мы продаём здоровье, книги, веру, надежду. Всё, кроме правды. Потому что правда, как кошка, — если её поймать, она выпустит когти.

Васька спала в переноске, и её кошачьи сны, наверное, были о мышах с израильскими паспортами и арабскими визами, которые летели в Европу, чтобы начать новую жизнь.

Как и её хозяева.

Рашид и достал колоду карт.

— В карты? На что?

— На то, что в Берлине мы не задержимся. Через год — или ты в Лондоне, или я в Каире. Или мы оба в Нью-Йорке. Мир тесен для аферы, но широк для афериста.

Юрий вытащил карту. Туз пик.

— Плохая примета? — спросил Рашид.

— Нет. Хорошая. Туз — это победа. А пики, это копья, которые мы прошли. Копья нас не достали. Значит, карта говорит: остаёмся в строю.

Они опять засмеялись. Стюардесса принесла кофе. Кофе был кислым, похожим на те ощущения, когда ты выиграл, но проиграл что-то более важное.

В Берлине было холодно. Не как в Москве, а как в месте, где холод — это не вопрос погоды, а вопрос политики. Юрий вышел из самолёта, вдохнул воздух — и понял: вот оно, место для новой аферы. Там, где стены ещё помнят звуки пулемётов, а люди уже забыли цену хлеба.

— Продолжай, — шепнул ветер.

— Продолжаю, — ответил Юрий.

И пошёл в зону прилёта, где его пока никто не ждал. Но в Германии его ждали идеи, деньги и, возможно, одна рыжая женщина, которая когда-то изучала Фрейда и Гоголя и умела превращать ночь в утро с помощью слов.

Эпилог второй части

Прошло три года. Юрий Лазарис, он же Ходжа Насреддин, он же Йосеф Бен-Шалом, сидел в кафе в центре Берлина и пил кофе с клубничным сиропом. Напротив него сидела Лилька — теперь не проститутка, а владелица легального кадрового агентства, специалист по трудоустройству женщин из Восточной Европы в Западную.

— Ты стал седым, — сказала Лилька.

— А ты — богатой, — ответил Юрий.

— Не очень. Ты тоже не бедствуешь. Я слышала, вы с Рашидом открыли клинику в Шарлоттенбурге. Пиявки, амулеты, кофе с кардамоном.

— Закрыли, — вздохнул Юрий. — Немецкая полиция не любит, когда лечат тех, у кого нет страховки. Пришлось переквалифицироваться в консультантов по финансовому планированию.

— И как, работает?

— Работает. Я учу банкиры отмывать деньги, не отмывая их. Это сложно, но возможно. Главное — не использовать слово «отмывать». Надо говорить «реструктуризировать активы с учётом этических норм ЕС».

Лилька засмеялась. Смех был таким же, как в Киеве: с хрипотцой, с ностальгией, с запахом дынь и украинской ночи.

— Знаешь, — сказала она, — я иногда вспоминаю тот офис на Андреевском спуске. Твои дыни. Твой портрет Шевченко. Нашего Аркана, который тогда уже был с оружием, но делал вид, что просто логист. Хорошее было время.

— Время было дерьмовое, — возразил Юрий.

— Но мы были молоды. А молодость делает дерьмо не таким вонючим.

— Философ, — усмехнулась Лилька.

— Бизнесмен, — поправил он.

Они выпили по глотку. За окном шёл дождь. Берлинский дождь отличается от московского тем, что он не плачет: он просто моет улицы.

— Ты вернёшься когда-нибудь в Россию? — спросила Лилька.

— Нет, — ответил Юрий твёрдо. — Моя Россия осталась в девяносто первом. В той комнате, где я пил чай с подстаканника и верил, что у капитализма есть совесть. Оказалось, что есть, но очень дорогая. Её могут купить только те, кто и так богат.

— А в Израиль?

— Израиль — это пыль. Хорошая пыль, с историей. Но мы с Рашидом разругались. Он уехал в Дубай, открыл школу верховой езды для эмиров. Я остался здесь. Потому что Европа — это место, где афера называется «консалтинг», а консалтинг — это афера, облачённая в пиджак.

Лилька взяла Юрия за руку. Рука у Лильки была тёплой, в отличие от той, которую он помнил из прошлого.

— Оставайся, — сказала она. — У нас есть шанс начать всё заново. Легально. Без пиявок, без фальшивых документов. Мой адвокат поможет оформить тебе вид на жительство. Ты умный, Юра. Слишком умный для тюрьмы.

— Я уже был в тюрьме, — сказал Юрий. — Два дня в Одессе, пока не подкупил конвоира варениками. Не понравилось.

Они замолчали. Дождь стих. Они из кафе вышли и пошли по улице Курфюрстендам, где люди покупали дорогие вещи, не зная, что настоящие деньги пахнут не кожей и золотом, а потом и страхом.

А где-то в Ташкенте старики продавали дыни. Где-то в Тбилиси плакали по мандаринам. Где-то в Москве продолжали продавать компьютеры, которые на самом деле были собраны в подвале.

А в Берлине, в маленькой квартире на пятом этаже без лифта, сидел человек с паспортом на имя неизвестно кого, с кошкой на коленях, и писал план новой аферы.

Конец второй части