Лазарет

Глава 1

Я видела лица. Не те, что неприметными вспышками мелькают перед воспалённым взором, – у этих запах обыденности. Немного иные лица. Лица, вшитые аккурат под кожу невидимыми нитями. Каждое ощущаешь по-особенному: с примесью горечи, приторно сладкое, пряное с лёгкой кислинкой. Временами я мечтаю лишиться способности обонять; мне боязно вглядываться в прозрачные поверхности, пахнущие палитрой человеческой жизни. Ночами я представляю, как дрожащие пальцы вгрызаются в пустоту верхнего слоя в желании добраться до сути, увидеть, что таит в себе сердцевина доводящих до отчаяния ароматов. Люди повсюду, я чувствую то же, что и они, стоит лишь втянуть воздух в до предела забитые лёгкие, отхаркиваясь болью, – каждый вздох отдаётся картечью. Убийственно осознавать, что, ощущая других, перестаёшь ощущать себя. Небольшая комнатушка, пропахшая холодом и очередными ароматами, что я притащила на себе с улицы. Со скрипом открываю дверцу потайного шкафчика, стряхивая туда находки, осевшие на коже, в довесок закинув в уголок охапку мыслей, что неприятно щекотали мозг. Так надёжнее, негоже им разбегаться, ночью ещё хоронить. Касаюсь ладонями поверхности зеркала, вглядываясь в отраженье: на меня искоса поглядывает Бафомет. Так я прозвала товарища в общежитии. Подвеска с сигилом беса, что он изредка надевает, подтолкнула меня на это обзывательство. Собственно, так и осел он в моей голове. Пожалуй, в моей жизни «дьявол» стал единственным человеком, в чьё лицо вглядываться было боязливее всего: мне казалось, что вторая сущность разорвана на куски и намертво вшита в органы обыденной поверхности не изнутри, как у других, кого я повидала за несколько лет жизни, начав ощущать то, чего не ощущала до этого, а ажурным плетением снаружи. Может, от того мне не приходилось вовсе дышать рядом с ним, чтобы понимать, кем он является. За него всё говорили трещины на губах, едва заметный шрам на правой щеке и мерцающие звёзды на коже, что вспыхивали вечерами, заменяя ночное небо. Однако болезненнее мне было всматриваться в глаза, поддёрнутые дымкой отчаяния; изредка в них нежились проблески пустоты, ещё реже – искорки радости. Только и радость эта ощущалась временами как величайшая тоска. Сильнее других ароматов меня настораживал его: неопределённый, вобравший в себя всего по чуть-чуть. Рядом с ним я страшилась дышать, ответы на мучавшие вопросы находя на лице, что было со мной разговорчиво. Запах, правда, был настолько силён, что въелся в лёгкие, – я выдыхала его сущность, переплетённую с моей, и, каждый раз вглядываясь в собственное отражение, ловила его взгляд в своих глазах.

«Я так устал» – слова, что эхом проносятся в моей голове день за днём. Ощущать, как от горя и отчаяния разрывается чьё-то сердце, куда больнее, чем ощущать, как разрывается твоё. Это я осознала совсем недавно, когда начала прислушиваться к чужим крикам, что кропотливо вынашиваю в себе. Только вот он молчит… Не разговаривает вовсе, приходится взглядом общаться с его сущностью, улавливая малейшие изменения. Условились с ребятами посидеть вечером: чай, настольные игры, уютная и тёплая атмосфера. Счастья же это не приносит, хотя и дорогих мне людей я всегда рада видеть. Так уж сложилось, что крупица хорошего неумолимо оканчивается для меня очередным страданием. Скорее, осознание того, что и это самое «хорошее» надо когда-то отпускать, пугает меня. Я люблю одиночество. Не потому, что мне этого хочется. Просто оно стало моим рефлексом; укутаться в коконе мыслей, забиться мышкой в угол, юркнуть под плинтус и переночевать с очередным страданием в тёмной нише, что пропахла сыростью и чужой болью: ни на миг людские ароматы меня не отпускают. Вчера стало плохо сильнее обычного. В гардеробе нашего университета работает милая старушка, с которой изредка удаётся перекинуться парочкой ничего не значащих, казалось бы, фраз. В очередной раз желаю хорошего дня, мне самой от этого радостно, а человеку приятно. Ловлю печальную улыбку, обвожу взглядом морщины на лице: в маленьких впадинках отражается история ещё одной жизни, что когда-то оборвётся, во взгляде пустота, не могу счесть эмоций, приходится втянуть воздух полной грудью: горький, болезненно тягучий аромат ударяет в ноздри. Осознаю, что нестерпимое страдание испытывает женщина. Мой друг, что стоит подле меня, надевает шарф и ярко улыбается, смотря то на меня, то на старушку:

– Глядите, он двухсторонний! Если так надеть, то всего лишь чёрный, а если так – узорчатый! – Данил показывает нам вещичку, чтобы мы полюбовались, в его глазах пляшут искорки, его сущность пахнет терпко и сладко, ему, стало быть, хорошо.

– Интересный. У моего мужа был такой же, так что я знаю подобные вещи. – Гардеробщица с лёгкой улыбкой окидывает парнишку взглядом, а я чувствую всё тот же едкий запах, что не даёт мне покоя.

– Мне его дедушка отдал! – С гордостью заявил друг, поглаживая шарфик и застёгивая куртку, всё ещё улыбаясь. Иногда мне кажется, что этот человек не знает грусти. Однако пару раз аромат вшитой под кожу лица сущности вновь убеждал меня в том, что больно бывает всем.

– Мой муж не со мной. Умер. В декабре будет два года.

Застываю на месте, будто прибитая к полу здоровенными гвоздями. Слова старушки выбивают из привычной колеи. Мозаика складывается, теперь понимаю природу аромата, что исходил от неё. Приношу соболезнования и желаю хорошего дня, покидая помещение, в котором нанизала на себя, словно бусины, различные запахи. На большее меня не хватило, всю дорогу в голове крутились слова: «Мой муж не со мной.» Господи, дай мне сил выносить очередной крик. Выныриваю из своих мыслей, вновь возвращаясь в реальность. Пора идти к Сане, товарищу из нашей компании. Прихватываю мягкую игрушку дельфина и покидаю своё пристанище, настало время очередного разговора с чужими сущностями. Комнатушка Саши встречает меня меланхоличным теплом, в лёгкие пробирается аромат тихой печали. Здороваемся. Всё то же прозрачное лицо, приходится чаще дышать, чтобы улавливать эмоции и чувства собеседника. Сидим в молчании, смотрю, как он играет, быстро перебирая пальцами по клавиатуре. Иной раз я не знаю, о чём с ним говорить. Если подвернётся удачная тема – хорошо, в остальном же ощущаю неловкость, кажется, будто мне не рады. Хотя дело немного в другом. Слишком разные: мы, наши сущности, наши ароматы, мысли… Могу провести хоть одну мельчайшую параллель общего с кем угодно, но только не с ним. Меня это расстраивает, но и возмутиться я не смею. Громкие возгласы в коридоре, сразу слышно, что подтягиваются остальные ребята. Двери с размахом открываются, комнату заполняют люди, мои лёгкие – ароматы. Голова идёт кругом. Сталкиваюсь взглядом с Бафометом – становится совсем дурно. Его глаза, губы, шрам на правой щеке… Они разговаривают со мной, пытаясь донести боль и тоску, о которой он сам не расскажет, а если чем и поделится, то тихо, ни одного крика в своей душе не услышу, вынашивать будет нечего. Весёлый гомон, игры, безмятежные разговоры – основа наших посиделок. Искренне смеюсь с их рассказов, шуток, их присутствие греет мне душу, что давно превратилась в лазарет. Для меня они нечто большее, чем просто друзья. Мне кажется, что рядом с ними я хоть на мгновение могу побыть собой, несмотря на некоторую неловкость, которую я всё ещё испытываю. Думаю, это связано с тем, что я привыкла к одиночеству. Мне легче общаться с растениями, книгами, нежели с людьми. Людей я могу лишь ощущать, созерцать, сопереживать им, вынашивать их боль, стараясь разделить, а как с ними разговаривать – большая тайна. Я пыталась делиться проблемами – получался каламбур. Поэтому я привыкла хоронить всё в себе, а если так и выходит, что разделила с кем – то боль, то это не слишком глубинное, не слишком личное, но от этого оно не становится менее болезненным. Может, чувства меня подводят, но, кажется мне, Бафомет ощущает то же, что и я. Временами он говорил мне, что не может находиться в одиночестве. Я полагаю, что проблемы выедают каждого по – разному: кто – то закрывается в своём панцире, кто – то – желает видеть рядом людей, чтобы окончательно не сойти с ума. Честно сказать, лучше бы я не ощущала ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Моё сердце – больничная койка, изгибы мозга – пристанище больных. Я медленно сползаю в пропасть, с громким хрипом что-то рвётся в груди. Печальнее лишь то, что я могу лишь чувствовать страдания, обонять их, слышать, разговаривать с ними, помочь же я ничем не в силах. Более всего я желала помочь Бафомету, не знала вот только как. Если б можно было у людей страдания забирать, забирала бы. Куда больнее осознавать, как другие мучаются.

– Я выиграла! – Ульяна заголосила на всю комнату и радостно засмеялась, хлопнув ладонью по полу: несколько карточек, что лежали возле неё, отскочили в разные стороны.

– Конечно, выиграла, после девяти поражений пора бы и вкус победы ощутить. – Ника произнесла эти слова с серьёзным лицом и в своей обычной манере, вся компания залилась безудержным хохотом. Мне вот только уже не было смешно. Устала.

– Пожалуй, я пойду, ребят. Время уже позднее. Всем пока! Если что – пишите. – Аккуратно поднимаюсь с насиженного места и покидаю комнатушку. Друзья обычно спрашивают, всё ли у меня в порядке, отвечаю, что да. Отчасти так и есть. Мне всего лишь нужна передышка. Мне всего лишь нужно сбросить очередные ароматы и мысли в свой потайной шкафчик. Запахов слишком много. Многие из них я хотя бы в силах различить и понять, один же, особенный – нет. Аромат сущности Бафомета сильнее остальных действовал на меня. Он совмещал в себе всё. Я боялась даже представить, насколько плохо бывает этому человеку, если даже мне становится дурно от такого смешения. Больно. Ему непередаваемо больно. Возможно, больнее, чем остальным, кого я знаю. Незаметно пролетела неделя. С ребятами я почти не виделась. Так бывает. Учёба, личные дела. Либо же они беседуют между собой. Я стараюсь в это не вникать. Сестра оборвала со мной все связи. На днях мама рассказала, что та ездила с тётушкой на Алтай. С родными общение с каждым днём сходит на нет. Я чувствую, как мне делается всё хуже и хуже. Не хватает тепла и объятий. Уже не жду звонка или весточки, утопаю в себе и книгах, коллекционирую ароматы, переставляю их местами, хороню мысли. Много думаю о ребятах, в частности о Бафомете. Два дня его в упор не видела и не слышала, другие тоже. Уехал к матери, может, решил отдохнуть от людей, хотя на него и не похоже. Ночью глаз сомкнуть не смогла: разбушевавшиеся мысли роились в голове, выгрызали уставшую плоть. Поднимаюсь с кровати и выхожу в коридор, усаживаясь на подоконник, беру в руки телефон и открываю заметки, перечитывая написанное вымученное стихотворение. Тупая боль сверлила сердце, я пыталась понять, что является её источником, но так и не нашла ответа. В университет пришлось идти, превозмогая душевную боль, – головная на её фоне казалась отголоском молитвы для атеиста. В холле нос к носу столкнулась с Вероникой: яркая улыбка скользнула по моим волосам, пощекотала кожу на шее и метнулась к губам, оставляя невесомый поцелуй – я невольно улыбнулась тоже. По привычке втягиваю воздух, тревога вновь окутывает искрящимся холодом. Аромат разочарования и горечи заполняет лёгкие. От Ники я ощущаю его каждый раз, как нам стоит столкнуться. С виду неприступная, с прозрачным лицом, только вот сущность разговорчива и многое мне поведала. Перекинулись с девушкой парой слов, стало легче, узнала, что Бафомет явился на пары, однако жгучая боль в области сердца не отпускала, занятия тянулись мучительно медленно, а за окном бушевала метель. Сердце моё запорошило огненным снегом, оно горело, билось в агонии и изнывало. Вечером, когда я возвращалась в общежитие, боль неожиданно отпустила, буран сменился тёплым снегопадом, желтовато-серый закат озарил небеса и навис надо мной. Я устремила взор в пышущую светом грязь горизонта, что расплывалась над мирно бегущей рекой. На Набережной вспыхнули вечерние огоньки, заплясали в озорном танце, сливаясь в одно яркое пятно, мне стало тепло и спокойно, словно кто-то укутал в пуховое одеяло. Неведомая сила потянула к Бафомету. Замираю у его двери, снежинки, что ещё не успели растаять, мирно укладываются на кафельный пол. Друг впускает меня в комнатушку, пропахшую рябиной, солнцем и тоской. Удивительно, как его сущность совмещала в себе различные ароматы: тёплые, светлые, яркие переплетались с жгуче – ледяными, серыми, горькими. Юноша укладывается на кровать, свернувшись калачиком. Он всегда так делал, мне думалось, что это было защитой от внешнего мира. Скинув верхнюю одежду, усаживаюсь на пол спиной к Бафомету, прислушиваюсь к мерному дыханию. Молчим, слышу тихое потрескивание и скрипы, уже не страшно.

– Это твоя душа? – Мои губы прошелестели в мраке комнаты, озаряя её болезненным огнём.

– Это моё сердце… – Я ощущала, как взгляд голубых глаз, в которых плескалась жизнь, оглаживал мою спину. Мгновение, и всё смолкает: скрип, взгляд, ароматы. Мне больше не с кем разговаривать. Алый закат ударяет в окна, жадно целуя наши тела. Бафомет ушёл тихо, за время нашего знакомства я не выносила ни одного крика. Смерти он его тоже не подарил. Позже мне сказали, что сердце юноши остановилось. Остановилось ли оно от того, что он не вынес страданий? Может быть. Я даже более чем в этом уверена. Постоянно жить надеждами на то, что когда – то станет лучше, тяжело. А боль душевную ни под каким соусом красиво не подашь, и вкуснее она от этого не станет. Моё сердце, наверное, тоже не выдержит. Ты ушёл неслышно под алеющий закат, кроны деревьев прощались с тобой, мирно покачиваясь, разгоняя с ветвей птиц, что громко кричали, тревожа покой. Ты ушёл, забрав с собой все ароматы, в последний день осени. Ты ушёл и остался в моей душе нескончаемой зимой.