Лавердо

Глава 1

Пусть ложь сердец прикроют ложью лица.

Вильям Шекспир

Инспектируя антресоль в квартире, я наткнулся на общую сорокавосьмистраничную тетрадь в мятой выцветшей обложке. Стряхнул пыль, открыл титульную страницу. Тезисы Канта и Гегеля, рисунок с трещиной по плотине. Комок подкатил к горлу: ба-а, так это ты, свидетельница страстей полувековой давности! Эх, где ты, наша юность? Как давно ты скрылась за поворотом! — риторические вопросы потекли сами по себе. — Да и была ли ты?

Я слез со стремянки, подошел к окну. Привычный вид во двор расплылся. Может, это слезы сбили старческую оптику, может, память выстроила в ряд картинки былого, а может, просто порыв ветра сильно качнул клены Политехнического парка. Кто ответит?

Альма-матер — известная в стране как Питерский Политех, а если точнее, гидротехнический факультет вышеназванного вуза — взращивала из нас проектировщиков плотин. Однако кроме главной институт ставил перед собой и другую цель: инженер-технарь должен знать марксистско-ленинскую философию. Без нее он не сможет трудиться на совесть.

Шел семестр, когда нам разжевывали постулаты диалектического материализма. В XXI веке это понятие стало анахронизмом, но в пятидесятые годы предыдущего столетия признаться в незнании диалектики не рискнул бы ни один выпускник вуза. Что не отменяло нулевое понимание самих философских законов большинством инженеров советской державы.

Философию читал моложавый доцент лет тридцати, в мятом пиджачке и узких роговых очках, со скошенным подбородком. Та судьбоносная лекция поначалу текла по дежурному руслу: флегматично бубнил доцент, время от времени что-то чирикал мелом на доске, вяло почесывая подбородок. Слушатели скучали, большинство тихо занималось личными делами. Один студент, звали его Сеня Кашин, мирно спал. Такие «дежурные» лекции нет-нет да наводили на истинно философский вопрос: неужели всех устраивает нелепица, когда один только делает вид, что трудится, а остальные не против такой имитации? Единственное, что беспокоило участников сговора, — лишь бы их молчаливую сделку не раскусила некая третья «высокая» инстанция.

Кашин заснул так сладко, что издал явственный храпок. Сенин храп вместил и скуку, и сарказм, и равнодушие. По аудитории прокатился смешок. Доцент отдернул руку от подбородка, с недовольной миной положил мел, обтер пальцы тряпкой и степенно стал подниматься по амфитеатру. Сосед, дабы предупредить конфуз, толкнул спящего Кашина плечом, но так неудачно, что бедолага упал со скамьи в проход, ударился о ступеньки, из уха потекла кровь. Девичий визг, грохот крышек от парт, оханье — студенты повскакали с мест, кто-то взгромоздился на скамьи, чтобы лучше разглядеть происшествие.

— Извините, я тут упал, — Сеня вскочил, заморгал глазами, потер ухо. — Ой, кровь пошла.

— Коллега, если вы не высыпаетесь дома, то зачем ходить в институт? — академическим тоном спросил философ. — Храпели бы себе в радость на общежицкой койке.

— Извините, пожалуйста. На кровати, конечно, удобнее, но Валентина поставит прогул, — Кашин показал в сторону старосты потока.

— Строгая у вас староста. А такое, с разрешения сказать, присутствие — разве нельзя интерпретировать как прогул?

— Он во сне лучше запоминает, — пошутил кто-то из студентов.

— Тушка здесь — не прогул. Не придраться, — подхватил другой.

— Он на лекциях скучает, зато штудирует учебник философии по ночам, вот и не высыпается, — сострил третий.

— Что?! — доцент болезненно среагировал на последнюю шутку и, приблизившись к Сене, спросил доверительным тоном: — Вы скучаете на моих лекциях?

— Если честно, то да. Я вообще мало понимаю в философии, — последовал бесхитростный ответ. — Но, уважаемый товарищ, вы не расстраивайтесь: мне на всех занятиях скучно.

Все напряглись. Кашин в потрепанной курточке с рукой, прижатой к уху, явно не хотел обидеть преподавателя.

— Товарищ… Вы даже не запомнили, как меня зовут, — доцент закашлялся. — Идите в медпункт, у вас кровь течет.

Казалось, лекция сорвана: очки съехали на кончик носа, молодой преподаватель растерян. Но нет — философ вынул из очечника фетру, протер линзы, вернулся к доске и продолжил. Правда, голос его дрожал, мел в руках крошился.

Через неделю оба участника неприятной сцены пришли преображенные. Доцент купил новый двубортный пиджак, завязал яркий галстук. У Кашина не хватало денег на новую куртку, но он стрельнул у друзей чистую рубашку. Загодя занял место в первом ряду, достал общую сорокавосьмистраничную тетрадь с яркой обложкой, поправил ватку в ухе и приготовился конспектировать.

— Коллеги, вы, надеюсь, помните мысль Канта: не надо рассматривать другого человека как средство для достижения своих желаний? — непривычно громко начал лектор, когда все студенты расселись.

— А как его рассматривать? — вдруг вырвалось у Сени.

— Как движение к конечной цели, — философ подошел и приятельски похлопал Кашина по плечу. — Ошибок не избежать, но решения будут осмысленнее, если работаешь не только для себя, но для всего человечества.

— Ух! Для всего человечества! Это реально?

— Например, случившийся казус на предыдущей лекции навел меня на такие размышления. Я читаю вам философию не для того, чтобы сеять в ваши запудренные головки разумное-вечное. Нет. От меня этого требует кафедра. А вы ходите не внимать философские категории, которые помогут изменить мир, а чтобы получить зачет, а не прогул. Так?

— Так! — поддакнул Сеня, одновременно конспектируя Канта в свой гроссбух.

«Так!» — подумал и я.

— Вот именно! — философ продолжил в непривычной для себя манере. — Коллеги, но я хочу поговорить не о Канте, а вспомнить Гегеля с его диалектикой. Помните «гегелевскую триаду»?

— Нет.

— Тезис — антитезис — синтез. Течет себе большая, мощная река, всё спокойно — это тезис. Но нет перспективы — мало дает она пользы: рыбакам развлечение да путь для лодочников. Противоречие. И люди придумали перегородить реку, построить ГЭС. Я подумал, что вам, гидротехникам, такая аналогия будет близка. Вроде у реки появилась новая перспектива. Это антитезис. Построили. И река течет, и электричество людям дает. Это синтез. Одновременно это уже новый тезис. И у него есть свое несовершенство.

— Какое может быть несовершенство в плотине? — подал голос один из головастых студентов. — Нас учат, что наша работа приносит людям только пользу.

— Вас учат правильно, но без учета диалектики. Вот, например, вы слышали, новый проект: хотят перегородить Обь в низовьях. Построить ГЭС, чтобы обеспечить электричеством всю Западную Сибирь. Отличная идея. Но! Геологи считают, что там есть огромные залежи нефти. Водохранилище зальет миллионы квадратных километров. Где уж тут бурить? Вот и противоречие. Вот и антитезис.

— А какой может быть синтез? Надо чтобы и нефть, и ГЭС, — искренне удивился Сеня. — Я вот читал…

— Сеня, ты умеешь читать? — сострил головастый студент.

Все засмеялись, но доцент взял уже шефство над Кашиным.

— Не надо ерничать. Хороший вопрос. Это новая ситуация. Приходится человечеству искать решение. Каков будет синтез, чья точка зрения победит — будете решать вы, молодое поколение. Например, добыть нефть, построить не ГЭС, а ТЭЦ на нефти. Конечно, для жителей Западной Сибири начнется новый уклад. Надо рассчитать все плюсы и минусы. И потом вкалывать, много пахать. Всё не просто. Запомнили последовательность? Старый статус-кво, потом инновация, потом мучительная интеграция и, наконец, новый статус-кво. Точнее — это не окончательное состояние, такое чередование будет постоянно.

Сеня вывел на титульном листе тетради большими буквами «тезис — антитезис — противоречие — синтез!» и нарисовал плотину.

— Не совсем понятно.

— Чего не понятно?

— Сами себе создаем сложности. Зачем? — Сеня окончательно осмелел.

— Помните законы диамата? Противоречия ведут к изменениям. Противоречия есть всегда. Если вы сами не внесете изменения, их внесут другие. Прогресс отменить нельзя. Муки выбора. С этим-то вы сталкивались. Нынешнее положение вещей вам не нравится. Взвесили для себя — идти вправо или влево. Выбрали. Потом снова не нравится. Опять муки выбора.

— А если бы геологи не нашли нефть в Сибири — какое противоречие? Какие муки? — головастому студенту не понравилось, что солирует в разговоре дуралей Кашин. — Стоит ГЭС и работает.

— А у вас как проектировщиков разве нет дилеммы — сделать прочную плотину и экономичную — меньше затратить бетона? Ведь нужно экономить деньги народного хозяйства. Вы спроектировали по минимуму прочности и ошиблись. А после паводка вода надавила на дамбу — пошли трещины.

— Это записывать в конспект? — спросила девушка, которая визжала, она и оказалась той старостой Валентиной, которая отмечала присутствующих. — Про статус-кво вы будете спрашивать на экзамене?

— Про это вас спросит жизнь. Не я. И не только сопромат вам поможет в работе, но и философия. Не проспите эту науку.

— А я и сопромат еле-еле на тройку сдал, — посетовал Кашин.

Все опять засмеялись. Улыбнулся на этот раз и доцент.

— А как связана гегелевская триада и Сенин… случай? — осмелела и Валентина, не побоявшаяся выглядеть непонятливой.

— Например, не отмечать отсутствующих на моей лекции, — усмехнулся доцент. — Скучная лекция — так мне проще. Вам пропускать нельзя — накажут. Тезис. Но есть моя профессиональная гордость. А вам жалко зря потраченного времени — слышен храп. Антитезис. Налицо противоречие. Синтез — можно пропускать, но учить философию дома, и сдать экзамен по-любому. А я постараюсь, чтобы вам стало интересно. Через призму диалектики поймете всё, что случится с вами.

— То есть можно не ходить на лекции? — обрадовался Сеня и провел жирную трещину на рисунке плотины.

— Да.

Студенты радостно зашумели. Валентина несколько расстроилась, потеряв статус грозного вахтера.

— Да, важный нюанс! — философ зажал ладонью подбородок и продолжил почти заговорщическим голосом: — Не забудьте! После инновации грядет хаос. Обязательно будет хаос! Это любопытнейший моментец. Когда старый статус-кво сломан, а интеграция еще не началась. Тогда необходимость перемен и случайность нового пути уравниваются. Легкая пушинка перевешивает одну из чаш весов. Вдруг начинается бифуркация. Река не течет от истока к устью по прямой. А это, казалось бы, с точки зрения закона экономии энергии — самое естественное. Река петляет. Бред! Но такова реальность. И меняет русло не один раз в жизни, а постоянно. Каждый раз через случайную бифуркацию. Так и в социальных системах. Спонтанный выбор индивида может повлиять на исход тенденций общественного уровня. Вот ваш коллега случайно разбил ухо, а мы поменяем ваше мировоззрение. Бифуркация? Бифуркация.

Лекции по диалектическому материализму потекли по другой долине: стали интереснее, с примерами из мировой истории. Но посещение снизилось — в мозгах студентов свобода выбора победила философские категории. Только Сеня не пропустил ни одного занятия и стал «героем семестра». Единственный минус — доцент не успел прочесть всю программу — много времени ушло на лирические отвлечения. За что и получил, как потом доложила всезнающая Валентина, нагоняй от руководства кафедры. Вот такой получился синтез.

А у Кашина новый статус-кво оказался лучше. Говорили, что, несмотря на все старания, он на экзамене отвечал невпопад, но философ поставил ему «хорошо». Из общего человеколюбия.

В конце того семестра я умудрился сильно простудиться, сдавал сессию позже других. И попросил у Сени конспект, чтобы подготовиться к экзамену по философии. Гроссбух так и остался у меня. Прошло полстолетия. Антресоль, никому не нужная общая тетрадь, комок, подкативший к горлу, поплывший вид на парк.

Я пошел в ванную, промыл глаза. Вышибло лицо доцента, остались лишь узкие роговые очки и скошенный подбородок. Не запомнил я и фамилию (Сеня записал только имя-отчество — Михаил Иванович), но метаморфоза в лекциях сразу всплыла в памяти. Больше такие самокритичные преподаватели нам не читали. Да и вообще редко встречались на жизненном пути люди, готовые публично признать ошибки, хотя диалектика кричит, что мы сотканы из противоречий. Но кто ее понял, эту науку?

Сам Сеня — образчик парадокса. На сторонний взгляд, ущербная, хоть и незлобивая овечка в стаде, с возможностями — от земли не видно. Предел мечтаний — водитель грузовика в деревне и бутылка водки после бани по субботам. Но такой судьбе противостояла несгибаемая крепость русской провинциальной натуры. И она оказалась крепче обделенных стартовых возможностей — Сеня стал хорошим инженером.

Глава 2

* * *

Когда же мы с Кашиным виделись в последний раз? Кажется, это было в 2000 году. В новой столовой за Химическим корпусом. Да, точно — юбилей выпуска 1960 года.

Тогда на входе в Главное здание висела вывеска: «Санкт-Петербургский Технический Университет». Но обыватель не изменял вековой традиции и в разговорах называл наш вуз по старинке — Политех.

Большие окна столовой иллюминировали ярким светом. Выпускники надели лучшие свои гардеробы. Организовать такой банкет — дело не простое. Но комсорг (в прошлом) Павел Знаменов справился. Узнал телефоны, дважды всех обзвонил по списку, собрал деньги, договорился со столовой, закупил алкоголь. Вечеринка разгонялась. Стадия узнавания забытых лиц: «ой, ты ли это?!», «как я рад тебя видеть!», «сохранил старые гримасы, курилка!» — перешла в подбадривающе-льстивую: «хорошо выглядишь», «всё молодеешь», «всё такой же, только поседел». Подгребли опаздывающие, расселись за столами. Павел не изменившим ему зычным басом предложил выпить «за здоровье, несмотря на седьмой десяток». Ему тут же попенял Шура, душа (в прошлом) курса:

— Ну, комсорг, начал за упокой! Какое здоровье в наши-то годы! Давай выпьем за наших девушек! Они прекрасны. Как и сорок лет назад!

— Ха! Шура, лукавишь. Хочешь за здравие, а чего сам брякнул «сорок лет назад»? — парировал Павел.

— Молодец, Паша! Верно подметил. Не зря тебя звали правдоруб, — начался забытый обмен остроумными подколами.

— Не скинуть так просто груз времен!

Вспомнились былые пикировки ребят: все заулыбались, зазвякали фужеры, заглушая грустную ноту.

Последующие тосты и алкоголь растопили холод десятилетий: от банальных вопросов «как живешь?» перешли к милым воспоминаниям «а помнишь, как тогда?..». С удлинением ряда пустых бутылок разговоры перетекали в формат тет-а-тет, становились искреннее. Кто чего достиг и не достиг? Кто кому ставил подножку? Кто подсказывал на экзаменах? Злополучный Сеня с третьей рюмки осоловел, откинулся на спинку стула и всхрапнул. Его под руки перенесли в гардероб на банкетку.

Павел Знаменов подсел к Тамаре. Протянул стопку.

— За дружбу нашей «пятерки»! Как вспомню — так плакать хочется! Больше такой душевности по жизни не встречал!

— Со мной?! За душевность нашей компании?! — Тамара нажала на слово «нашей», в голосе сквозила издевка, но в ответ чокнулась.

— А что? Чем плоха? Почти братия. Так весело больше не было за всю жизнь.

— Согласна. Так весело было только в студенчестве. Но, как всегда, есть нюанс.

— Какой?

— Почему ты хочешь выпить именно со мной?

— Помнишь, как съездили в Крым?! Каждую минуту — новая шутка! — Павел сделал вид, что не понял намека. — Я всё организовал. Я и сбил нас всех в кучу.

— Дружная, да-а, крепкая! Особенно, когда ты выгонял меня из комсомола… Как сбил — так и разбил! Вдребезги!

Знаменов свободной пятерней зачесал волосы ото лба к затылку, а потом тыльной стороной ладони как будто смахнул каплю с усов. Тамара вспомнила, что он так всегда делал, когда кто-то высказывал сомнение в его незаменимости. Смешно, что эта привычка-двухходовочка — зачесывать вихры и элегантно подтирать нос — сохранилась.

— Ой, чего ты разворошила старье? Сколько дождей с тех пор пролилось.

— На кого пролились?

— На наши головы. Кислотные дожди. Но еще не все ячейки памяти окислились. Вот и думаю…

Она вспомнила, как они вдвоем в молодости щеголяли друг перед другом, да и перед другими начитанностью. Она сыпала цитатами из классики, он — красивыми метафорами. Никто из компании не мог так, даже Шура.

«Значит, не забыл тот случай — не стерся гештальт, — подумала Тамара. — И не лукавь — подсел неспроста именно ко мне, не просто освежить былое, что-то хочешь выведать. Постарел ты, Пашка, конечно, как и все мы, но крепко природа и родители тебя сколотили: рост великана, густые кудри, пусть и седые, трубный бас. Даже в чем-то похорошел — эти жуткие подростковые прыщи на лице исчезли. Теперь такие брутальные рубцы. Да и порода чувствуется не пролетарская: гордая осанка, костюм носишь как лорд. Откуда аристократизм? Но чего ты, Пашка, мнешься? Как тогда. Сам начал разговор. Уж сформулируй четко: чего надо? Ведь ты косил под правдоруба, не я. Проверяешь — помню ли я? Нет, дружок, не забыла тот нож в спину. Рана заросла густым мхом — это факт, но и простить — не простила. Или не совсем густым?»

— Время такое было: сам себе не принадлежал, — продолжил Знаменов примирительным тоном.

— Да, времена были лицемерные. Веселились все вместе, но фигу кто-то держал в кармане обязательно. Помнишь, ходили всей гурьбой в театр? На «Оптимистическую трагедию»?

— Конечно, помню: я сам организовывал культпоход.

— Там один персонаж сказал: а вожачок-то сволочью оказался! Не про тебя ли?

— М-да. Поговорить по душам с тобой сложно. Я хотел прояснить… — Павел замялся, что-то вспоминая.

— Что прояснить?!

Тонкий, но мерзкий кошачий коготок царапнул по сердцу. Тело объявило побудку: что-то там, в сорокалетнем прошлом, оставило важные недоговоренности, и они, эти фигуры умолчания, ожили и своими холодными щупальцами потянулись к ней, Тамаре. С чего это?! Она напряглась.

— Вот ты скажи. Меня гложет до сих пор, — Знаменов взглянул собеседнице в глаза, опять зачесал пятерней волосы и резко продолжил: — Как ты тогда, в пятидесятые, уже всё знала?!

— Что знала?

— Всё! Что лозунги на плакатах — фуфло, коммунизм — утопия, компартия — кормушка для номенклатуры! А?

— Откуда ты это взял? — Тамара опешила, такой поворот застал врасплох. — Ничего такого не знала и не догадывалась даже! Я — как все.

— Да не надо: двуличность твою все видели. Думала одно, а подпевала на собраниях другое. Вот меня взять: и не понимал всего, глуп был, каюсь — четко стоял на линии партии. Твердо стоял. А у тебя на лице написано. Наверняка, в перестройку задышала полной грудью, побежала по митингам, кричала: «Горбачев, в отставку!». — Павел налил себе еще водки: — Всегда контрой была.

— Ты, Паша, как мартовский заяц — непредсказуем! Откуда такая чушь? Я — контра! Ха-ха. Никогда не подпевала. Я молчала. Я училась.

— Пусть не громко. Соглашусь. Но других, и меня в том числе, осуждала. Про себя, в рукав. Как истовая диссидентка. В чужом глазу сучок выискивала, а в своем…

— Чушь! Всегда сидела ниже травы и не высовывалась! Как большинство. И никакого бревна в своем глазу не нахожу: искренне считала, что живем в лучшей стране в мире в лучшее время. Любая профессия почетна, каждому — по труду, общее превыше личного, справедливость во всем! Лишь бы не было войны!

— О-о, заголосил фарисей! А из тихой травы торчат рожки ревизионизма.

— Ого! Ты выбери все-таки — или ревизионизм, или фарисейство! А то как в анекдоте: или наденьте купальник, или перестаньте креститься. А раз ты так правоверно исповедовал коммунизм — почему ты меня выбрал в качестве жертвы? Я никаких писем не подписывала, комсомол, тем более партию не критиковала. Зачем тебе этот цирк понадобился? Ведь понимал, не дурак, — жертвой падет наша компания.

— Да, не о том я…

Знаменов глубоко вздохнул, задумался. Ему совсем не хотелось пикироваться, цель ставил другую. Но сорвался, стал упрекать. Он провел рукой по волосам теперь не назад, а справа налево, и шепнул Тамаре на ухо:

— Послушай! Что я мог сделать? На ковер меня вызвал Виктор Саныч. Помнишь? Секретарь партбюро. Тряс какой-то бумагой: мол, на крестных ходах видели наших студентов.

— Я-то тут при чем? Я в церковь не ходила.

— И велел провести показательную порку кого-нибудь из нелояльных линии партии. Парторг факультета!

— Парторг? Выгнать из комсомола и сломать жизнь — якобы контра затесалась в стройные ряды. И ты в этом судилище участвовал?! — Тамара, передразнивая собеседника, тоже перешла на шепот.

Павел замотал головой, как бы открещиваясь от обвинения. Но Тамара не пощадила:

— А чего ты тогда об этом умолчал? Поставил личные интересы выше коллектива. Партийную карьерку себе не захотел портить. А, похоже, ты сам фарисей фарисеевич! Может, обсудили бы всей братией, и не рассыпались бы на осколки.

— Партийная дисциплина. Сама всё понимаешь. Ну не выгнал же тебя… Сопротивлялся. Не повелся на перегибы сверху.

— Вот это и странно. Кстати, давно хотела спросить: почему не выгнал, непоследовательный ты наш? Уж взял роль палача — так довел бы до логического конца. Занес топор, рубанул сплеча, а потом спрыгнул с эшафота. Странно как-то.

Павел внимательно взглянул на Тамару. Игру в гляделки он проиграл: не выдержал первым, отвернулся, дернулся, водка выплеснулась из стопки.

— И прав оказался — оправдала же доверие. Вот и сейчас из-за тебя облился, и тогда по шапке получил. За мягкотелость.

— А чего ты подсел-то?! — Тамара вернула голосу силу. — Жизнь прошла. Вроде и у тебя, и у меня — гладко. Совесть проснулась к старости? Индульгенции просишь?

— Вот какая была змея, так и осталась — нет чтобы забыть обиду, дружески обсудить.

— Ты смеешься, Паша? Даже ты мучаешься тем предательством. Сорок лет! Теперь сам разберись со своей совестью. Сам!

— Эх, злая ты! А я тебя пожалел тогда. Да, вот еще хотел спросить… про могилу Лавердо. Не знаешь, где она похоронена?

— Большеохтинское кладбище, Ирбитская дорожка. Метров сто пройти. Там справа. Зачем тебе? Она тут при чем? — теперь пришла очередь Тамары выпучить глаза.

Знаменов не ответил — поставил стопку, подтер рукой нос и отошел, опрокинув стул.

Вот так поворот! Еще один скелет сейчас выпадает из древнего шкафа! Умудрился комсорг набросать дров в топку «забытое прошлое». И не только любопытство проснулось — те самые фигуры умолчания как дрожжевая масса — оттаяли и вспучились. Неясная масса, но явно неприятная. Тело, тело шептало, не мозг, а опыт вторил, что это не любопытство жжет, а эти мутные дрожжи — пироги из которых будут ох несладкими.

Тамара пыталась просчитать, какое отношение Лавердо имеет к той истории с исключением из комсомола? Совсем забытый персонаж. Если бы не экзотическая фамилия, то и не вспомнить, кто такая.

Падающий стул подхватил Шура Тронский, как будто стоял за спиной, и подсел на то место, откуда вскочил Павел.

Глава 3

* * *

— Что? — ехидно спросил он, кивнув подбородком в сторону удаляющегося приятеля.

— Что что? — Тамара ухмыльнулась.

— Не извинялся, сделал вид, что агнец божий, а ты ему в глотку пару-тройку цитат из Чехова. Так?

— Ты подслушивал?

— Ага, попал в десятку! Отлично! Я — пифий, угадываю всё, — Шура весело загоготал. — Подслушивать необязательно. На самом деле — никто в этом бренном мире не меняется с годами. Тем более Пашка. Он уже приставал ко мне с тем же. Рассказывайте, мэм.

— Что рассказывать?

— Почему он развалил нашу монолитную компанию? Ведь это же обсуждали. А как весело было! Два года душа пела. И как быстро пролетело!

— Согласна. Вспоминаем со слезами на глазах. Комета пролетела, махнула на прощанье хвостом — и ага. Утешимся тем, что у других и такого не было! А почему ты считаешь, что Паша виновник?

— А кто?

— Вопрос. Ну, ты, например. Был душой компании. А в одночасье сдулся.

— Я не сдулся — я ушел в себя. Обстоятельства. Сама помнишь, — Шура шмыгнул носом. — Вот об том и…

— А Паша — нет, не извинялся, — Тамара не дала Шуре закончить фразу. — Хотел получить индульгенцию за то, за ту…

— Я понял. Как он тебя из комсомола гнал. Вот исток трещин в монолите. Все мы измазались в том дерьме!

— Не забывается образ с плотиной. Ха. Но почему все измазались? Вроде та заваруха только меня касалась.

— Ничего себе — только меня! — передразнил Тронский. — С той минуты, как жизнь слилась из верхнего бьефа в нижний, — всех касалось! Всех пятерых. Так ты что? Индульгенцию пожаловала?

— Не получился разговор. Я его сволочью назвала. Упреждающе. Он ответил только, что пожалел меня на комитете.

— Вот Пашка, фальшивая змея! Пожалел? Ха-ха. Как бы не так: приссал, когда я вступился. Он всегда был трус. Не сразу проявилось. Помнишь, как в Крыму я спрыгнул со скалы в море? А он подошел к обрыву и… только посмотрел вниз. Правдоруб и трус. Такая экзотическая смесь получается. За это судьба ему и отплатила, — Шура злорадно заржал.

— Ты вступился?! Вот, оказывается, кто мой спаситель!? Что ж ты сказал такое?

— Он испугался за свою шкуру. — Тронский понизил громкость голоса до минимума, оглядевшись по сторонам, приподнял для значительности брови.

— Что убавил звук? — Тамара тоже перешла на шепот, второй раз за пять минут. — Что вы все боитесь, наушники? Ни КГБ, ни партии давно не-ет.

— Не важно. Пашка сильно наложил под себя. Вика подтвердит.

Шура налил водки и выпил. Возникла пауза. Тамара еще раз прокрутила в голове ту сорокалетней давности сцену. Что могло испугать Знаменова? Он изначально хотел ее потопить — однозначно. И также однозначно, что кто-то ужалил его в ахиллесову пяту, пока ее, Тамару, попросили выйти. Ну, не Шура же — они были друзья. Не сам себя. Не проснувшееся человеколюбие. И что это за пята!? Мало-мальски вразумительной версии не нащупывалось.

— Так что ты сказал такое, Шура? Тогда. Что?!

— Давай о другом, — Шура пододвинулся ближе. — Расскажи про Лельку. Я думал, что стерлись воспоминания, а вот тебя увидел — и понял, что помню. Что знаешь?

— Нет, давай договорим про комсомол! Что ты сказал Паше на комитете?

— Не помню. Давай все-таки про Лелечку.

Шура лукавил. Он не «не помнил», а не понял, какой тумблер перещелкнул в Пашкиной цепи. Но после Шуриного выступления в прениях (а его аргумент явно не тянул на страстно-возмущенный «глас народа») машинка комсомольской репрессии вдруг поехала в обратную сторону. Павел сдулся — идеологический праведник превратился в запуганного хорька. Тогда это действительно удивило Шуру.

— А что не так пошло в его карьере? — Тамара не отпускала свою тему.

— Да, ничего сверхужасного: после того случая как будто тормоза включились. С комсомолом выше секретаря факультета не продвинулся, профсоюзная стезя тоже не дала свечу, на кафедру распределился, но карьера средненькая: кандидатская — да, докторскую зарубили, профессура не светила. Лет десять назад из института выгнали. Интриги! Бизнесом занялся, да для бизнеса энергией фонтанировать надо. А какие силы в нашем возрасте? Юзом всё шло. Хотя он крепкий организатор, но не в то время родился. Теперь пенсионэр, — Шура расправил плечи.

— А ты приятелю, небось, завидовал, когда он комсомольскую карьеру делал? И по голосу слышно — сейчас злорадствуешь!

— Да хрен с ним. Он развалил нашу с ним дружбу, да и общую на пятерых. Не я! Ты эти гипотезы брось!

— Какие гипотезы?

— Что якобы из-за меня компания схлопнулась.

— Да, ладно, не бери в голову. Но Пашка же ее и сколотил на первом курсе. А с семьей у него что?

— Семья рассыпалась. Жену его не знал. Где дети — не знаю.

— Вы были такие друзья.

— Я его двуличность не сразу раскусил. А разгадал — так мы и расстались. Да и с Викой… гримаса судьбы. Ну, ты понимаешь.

— Вика?! А кстати — где Вика? Чего она не пришла сегодня?

— Она не смогла. Занята.

— Как она? Как вы вместе? Дети?

— Как написано в умных книгах — опустевшее гнездо. Сын уехал работать за рубеж. Живем на паритете, каждый занят своим. Квартира большая — четверка. Мебель, итальянский кафель в обоих туалетах. То, се. У меня — «Мерседес», у нее — холодильник с двумя морозильными камерами. Вот у Пашки, кстати, только «Лада-Самара».

— Это в нашем возрасте очень актуально, — Тамара саркастически улыбнулась. — А расскажи — как ты Вику от Пашки отбил? Они выглядели такой ладной парой.

— Сама его бросила. Это еще на третьем курсе. Почему? Я не расспрашивал, — Шура явно тему отношений с Викой хотел замять.

Тамара удивилась — обычно сплетни про свою жену интересуют мужей. Но Шуре нужно что-то другое узнать, тоже хочет заполнить какую-то пустоту, которую не заполнишь деньгами. Если бы можно было купить — он бы, как и Павел, не подсел с разговором. Тем временем Шура опрокинул в рот еще водки.

— И я не знаю: мы и с ней тогда же перестали общаться, — Тамара затарабанила пальцами по столу. — Что-то Лелька говорила… не помню.

— И не рассказывай.

— Тебе, что, всё равно, почему она ушла от Пашки? Ты же с ней расписался не из гуманных чувств. По любви, наверное?

— Если бы Лель согласилась на мое предложение, не было бы никакой Вики, — Шура выпил еще стопку и выпрямил спину.

— А я подумал вот сейчас. А не ты ли причина развала нашей компании?

— Я-то при чем?

— Так ваш конфликт с Пашей. Не он же один виноват. Оба виноваты. Ты всегда воротила морду от комсомольских дел. В тебе что-то «против» светилось, такая цаца «сама в себе». Вот он тебя из комсомола и решил турнуть.

— И ты туда же! Чего вам всем в моем лице мерещилось? Я считала, что главное — учеба. Претензии к успеваемости были? Нет!

— Счастье — это не учеба. Счастье — это труд. Да и труд не на первом месте. Счастье — это любовь! Эх! — Тронский сходил в конец стола и принес еще бутылку, налил себе и Тамаре. — Давай помянем Лельку. Жалко! Что у нее случилось?

— Грустная новелла. Обнаружилась онкология. А потом она сама ускорила уход. Об ушедших не чокаются.

— Это я виноват. Тогда на целине захотел выпендриться. Малахольный был. Угнал коня у местных казахов, хотел покатать. А она свалилась, неумеха, повредила позвоночник. Потом это сказалось. Спустя годы, — Тронский согнулся, опустил голову.

— Не вини себя. Ты не малахольный, ты влюбленный был. Да и не в том дело. Мало ли от чего у человека рак. Да, потом она, возможно, не из-за болезни наглоталась таблеток…

— А отчего?

— Запуталась по жизни. Вечный искатель романтики. Полна надежд, а жизнь ей не подарила простого счастья. Ей бы крепкое мужское плечо, а ей хотелось блистать. А блистать она уже не могла, когда болезнь закрутилась. А чего она тебя бросила — это и для меня вопрос. Ты был самый эффектный парень на курсе.

— Так чего она отказала мне?! — взвыл Шура. — Два года ухаживал! Цветами ковры выстилал. Так любили друг друга! Ответь! Ты должна знать: ты — ее подруга ближайшая.

— Все-таки интересуешься сплетнями? — Тамара улыбнулась ехидно. — На самом деле, я не знаю. Мы все пришли наивными, а она — с опытом, испытавшей взлеты и разочарования. Противоречивая была.

— Это не ответ. Не хочешь сказать честно — не говори, — Шура достал платок из кармана, высморкался. — Вот мы с тобой тут сидим, пьем. Рак, говоришь? Болезнь непрощенных обид. Опять-таки если образ дамбы вспомнить. В одночасье прорвало, вода стремительно слилась, снеся в потоке бетон и справа, и слева. Мне часто по ночам кажется, что с Лелькой разбежались так же, аллюром три креста. Как две стороны той дамбы.

— А мне иначе видится ее образ: горный поток, бьется о камни, брызги летят — красота. Но она ждет, когда кто-то поставит плотину и остановит бурлящую воду. Нужен мужик крепкой воли. Так и не дождалась. Мечты чередуются с разочарованиями.

— Значит, я слабаком оказался. Неожиданно…

Тронского разобрал насморк, он достал платок, но никак не мог остановиться. Встал и поспешил в туалет. Тамаре показалось, что он хотел скрыть слезы. Вот, оказывается, как Лельку сильно любил! Пронес чувство через всю жизнь. И не подумаешь, что такие кумиры могут быть однолюбами. Жалко обоих. Но Лелька Шуру не любила.

Тамара обманула Тронского: она знала ответ на его вопрос. Последняя встреча в больнице с совсем ослабевшей подругой. Диагноз знали все, включая больную. Поговорили откровенно: повспоминали и веселое, и печальное. Лелька упомянула и Шуру.

— Присматривалась. Симпатичный он. Нравился, конечно. Ухаживает, букеты носит. Но слишком приторный, что ли?

— Странная ты, Лель. Шура — видно с первого взгляда, что скала, эффектен, как князь Болконский. Мечта любой женщины. Да вдобавок влюблен по уши.

— Меркантильный он. Когда у тебя в квартире побывал — весь извелся, что хочет в такой же жить. Не по мне. Да и старая пассия не освободила место в груди. Из школы. Да ты помнишь, я тебе рассказывала. Может, если бы Шура не торопил, а вымораживал меня лет пять… Но сунулся со своим маршем Мендельсона не в то время, не в том месте.

— Не жалеешь спустя годы?

— О чем?

— О том, что гналась за тем, «чего так хочется и жаль». А синицу упустила из рук.

— Нет. Шура не синица. Он как-то рассказал, что родители его не любили. Такие люди — они как бетонная стена, требующая к себе особого внимания. А я ему нужна была как жена-красавица, которой можно хвастаться. А еще хотел, чтобы я сама к нему свалилась в руки. Гордый. Но и я не меньше — ты меня знаешь. Об такого я бы билась, билась и разбила себе морду. А если не разбилась, то со скуки бы зачахла. Правда, и сейчас не пляшу яблочко.

— Это ты брось. Еще встанешь с койки, поцокаешь по подиуму, найдешь себе новую пассию.

Лелька усмехнулась как-то странно. Кто ж знал, что это улыбка человека, решившегося на самоубийство? Каждый раз щемит сердце, когда Тамара вспоминает ту встречу. И не только потому, что она стала последней, но при выходе из больницы промелькнула гнусная догадка, что именно Лелька развалила дружбу «пятерки». Одним легковесным отказом Шуре.

Вот и сейчас то предположение пришло на ум. Тамара встала и подошла к окошку. Тронского не надо расстраивать той правдой. Пусть живет в розовых воспоминаниях. Как всё пронеслось на встречных курсах: он — однолюб, а ей, видишь ли, вместо крепкого плеча вечно подавай «прекрасные порывы». Теперь очевидно, что он влился в «пятерку» только ради Лельки. Остальных он видел как декорации. В центре сцены страсть к Лельке. Или то не было романтическим чувством, а тщеславием, жаждой получить жену-приму? А как получил поворот от ворот — тогда и всю массовку отправил по домам. Занавес, театр закрыт. Нет, шалишь, Шура, пресловутые трещины пошли по нашей компании с тебя. Хм, обиделся, что я его упрекнула. Значит, чувствует кошка, чье мясо обглодала.

Как ни старалась советская власть причесать нас под один гребень, а все мы пришли в институт непохожие. Если Тамара, домашний ленинградский птенчик, и провинциальная Вика, только принимали первые комплименты, то Лелька уже успела и почувствовать вкус страсти, и горечь разочарований. Злые языки шептали, что она еще в школьные годы сделала криминальный аборт. Но Тамару это не отталкивало, а, наоборот, притягивало. Пусть рано поднялась, рано обожглась, зато жила искренне. Сколько кавалеров вокруг нее крутилось! А вышла замуж за непонятно кого. Импульсивно. Почти за первого встречного. Как Лариса из «Бесприданницы». Естественно, ничего путного не могло сложиться.

А почему сегодня Вика не пришла? Занятость — это отмазка. Не хотела встретиться с Пашкой? Укоры совести или тайны мадридского двора? Вспомнилась примета: отсутствие Вики — не к добру. Как бы всё пошло ладно, если пресловутый марш Мендельсона проиграли для Лельки и Шуры. А получилось, что фамилию Тронская взяла Вика.

Тамара смотрела в институтский двор. Мысли скакали, ясная картина прошлого не складывалась. Всё громче звучит голос из прошлого. Что еще не договорено в той истории? И с кем? С самой собой?

По двору прошли унылые политехники — видимо, сдавали зачеты допоздна и не убедили преподавателя. Из подсознания вынырнула не единожды наблюдаемая картина на зачетах: профессор пытается выдавить зачатки знаний, а студент — сделать лицо, дескать, что-то понял. А затем спектакль-бой — вздох против улыбки. Вздох разочарования старшего и просящая пощады улыбка младшего. Бой заканчивается быстро и однозначно — зачетка возвращается в руки студента со словами: «подготовьтесь и приходите в другой раз». Ничего не изменилось. Как сорок лет назад: время над этим спектаклем не властно. Сама Тамара училась отлично, и на такие «бои-зачеты» смотрела с брезгливостью.

Лицемерие — губительная сила. И наша компания прогнила из-за притворства. Каждый стремился к личной мечте. Ну и, спрашивается, что в этом дурного? Друг другу не мешали же. А от веселья выиграли все! Или всё же мешали? Каждый впоследствии прожил полную жизнь — значит, все были самодостаточны. Но прожил свою, собственную, вне коллектива. Вот только Шура с Викой в одной квартире. Что странно. А Лелька — совсем короткую.

Почему в моем лице они все видели контру? Детям недовольство системой передается от родителей. Но ни папа, ни тем более мама не были диссидентами, никогда ни единым плохим словом о социализме при детях не обмолвились. Не могла я пропитаться духом протеста. Я и не пискнула ничего против генеральной линии, ни одного анекдота. Да, общественной работы избегала, но разве одна? Хотя если вспомнить отчий дом… на поверку не всё так кристально. Может, говорить не говорили, но, если вдуматься, в их отдельной (редкость в те годы) квартире на Фонтанке витал душок нигилизма. На детский вопрос «Почему вы такие старые по сравнению с родителями ровесников?» мама сначала отшучивалась. А потом, когда Тамара с сестрой подросли и повторили вопрос, ответила мечтательно:

— Не до детей нам с папой было в двадцатые годы. Работы — выше головы: поднимали печатное дело по всей стране. Командировки от Белого моря до Туркестана. Как говорили — строили город-сад. С… энтузиазмом. Понимаете?

— А что потом?

— Что потом? Я родила тебя, когда мне уже было тридцать пять, а тебя в тридцать семь. Старородящей называли в роддоме.

— С городом-садом что? Перестали строить?

— Папа получил должность в Ленинграде, квартиру. Мы осели дома.

Дочек ответ не удовлетворил, мама внезапно загрустила, и сестры решили не приставать с расспросами.

Во дворе прошла еще одна группа студентов. Веселятся. Значит, эти везунчики — сдали зачеты. Какие-то разрозненные картинки прошлого продолжали всплывать. Вспомнилось, как отец плакал от счастья, когда объявили о смерти Сталина. Вся страна плакала от горя, а отец старался скрыть радость… Странный плач.

Или другая зарисовка. Опять-таки из их жизни на Фонтанке. Их дом строился еще до революции, как доходный в верхних этажах, а для хозяев в нижних. С чопорным вестибюлем на первом этаже. И пол, и стены выложены красочной керамикой. Перила парадной лестницы на этажи — ажурная чугунина. На втором этаже — огромная зала с высокими потолками, панорамными окнами на реку: видимо, для балов — пилястры с лепниной, лакированный паркет, ниша для оркестра.

Однажды, когда Тамара ходила во второй класс, пришли отделочники и в вестибюле сделали выгородку. Стены — из фанеры, потолок — первый марш лестницы. В этой, с позволения назвать, комнатке поселили уборщицу тетю Пашу. Милая, безропотная женщина: согласилась на любое жилье и каторжную работу — мыть все домовые лестницы в округе. Как она жила прямо у выхода на улицу, и зимой в стужу, и без туалета, и без кухни? Но тетя Паша не роптала: лишь бы каморка, где можно поспать. А в это же время зала на втором этаже пустовала. Всегда. Массивная дверь закрывалась на замок, ключ от которого хранился в райисполкоме. Жизнь в залу возвращалась только раз в два года. Для проведения выборов в Верховный совет. Дверь распахивали настежь: паркет, стены, рамы вычищали от пыли, украшали цветами и кумачовыми транспарантами. В центре ставили обитую бархатом урну для голосования, по периметру сидели накрашенные тети, выдававшие бюллетени, в оркестровой нише продавались пирожки, бутерброды, лимонады. Вся процедура — сплошная профанация: выбирать не приходилось — в списках всегда стояла одна фамилия, самого «достойного представителя блока коммунистов и беспартийных». Непоколебимое единение масс. Через пару недель праздник уступал место забвению — кумачи убирали, пирожки доедали, ключ поворачивался на два оборота. А тетя Паша продолжала жить без туалета под лестницей. Маленькая Тамара ужасно боялась вечно закрытой двери на втором этаже — казалось, что там скрывается враг. Она пробегала второй этаж с зажмуренными глазами. Мерещилась костлявая рука, хватающая за школьный передник. Силы придавала надежда, что тетя Паша услышит крик о помощи через фанерную перегородку.

Как-то она спросила папу:

— Почему тете Паше не разрешают пожить в зале?

— Эта зала для выборов.

— Но они так редко бывают…

— Не надо тебе задумываться об этом. И никого спрашивать не надо.

Странным показался этот совет школьнице.

Или третья картинка. Однажды она шла из школы домой вечером. Вошла в парадную. Поднялась на второй, страшный, этаж. И услышала, что за ней кто-то бежит по лестнице. Тамара метнулась вверх. Преследователь в три прыжка догнал. Она добежала до своего этажа и надавила на звонок. Мужчина развернулся и не спеша пошел вниз. Дрожа от страха, Тамара рассказала бабушке, которая переправила разговор к отцу.

— Не обращай внимания. Этот человек — сотрудник госбезопасности — следит за теми, кто ходит к нам в дом.

— Зачем?

— У меня такая должность.

— Но, папа, ты же не шпион какой-то. Зачем за тобой следить?

— Не надо тебе задумываться о том, чего не можешь понять. Прими ситуацию как есть. Впредь тебя не будут пугать.

Действительно, больше за Тамарой тот мужчина не бегал: стоял рядом с их парадной, и даже один раз улыбнулся. Странным показался Тамаре сотрудник МГБ и папино объяснение.

Возможно, из таких кусков и сложилась двусмысленная картина реальности, еретический дух, отразившийся на ее лице? Бедные, бедные папа с мамой — строили город-сад, а потом советовали дочерям «не задумываться о том, что не можешь понять». Когда они поняли, что стало подгнивать в советском королевстве? Как у них сшибка в мозгах не привела к шизофрении?

На институтском дворе потемнело, Тамара оглянулась. Однокурсники танцевали. Все в восторженном состоянии. Даже Сеня Кашин протер глазенки и потащился в пляс. А Шура сдал. Так и не вышел из туалета. Хотел о Лельке поговорить. Несостоявшееся счастье не дает покоя. Ну, да ладно — еще поговорим. А Павел явно хотел извиниться за тот поступок. Но держится молодцом. Что переломило его на том комитете? Вряд ли Шурины шуточки. Его стиль рубить правду-матку — притворство, а не замечать летящих щепок — суть. А тогда что-то встало на пути топора. Что?

Да, повыпадали скелеты! Даже не представлялось, что десятилетиями они ждут часа увидеть свет и взбодрить человеческую кровь. А вот, кажется, услышала тот голосок прошлого. Угрызение совести. Откуда? За что ей, Тамаре, стыдиться? Это не она сподличала, а Пашка. Не она предала компанию, а Шура. Не она крутила динамо своему ухажеру, а Лелька. Не она не вступилась за подругу, а Вика. Ответ сам собой не приходил на ум. Требовалось еще покопаться в шкафу — поразглядывать кости и черепа. Неспроста случилась встреча выпускников.

Глава 4

* * *

Первые приметы будущих перипетий прорезались в декабре 1956 года. Тогда еще вывеска на главном здании Политеха информировала, что посетитель стоит на пороге Ленинградского Политехнического института имени Михаила Ивановича Калинина. В честь некогда председателя Центрального Исполнительного Комитета СССР, номинального главы государства.

Второй этаж. Буфет. Но не в главном помпезном здании, возведенном в начале XX века в неоклассических формах, а в корпусе для гидротехников, построенном в тридцатые годы в другом, модном тогда архитектурном стиле — конструктивизме.

Отстояв очередь, три подруги Тамара, Вика и Лелька подошли к кассе. Высокая блондинка Лелька купила «большой завтрак» — винегрет с селедкой, две сосиски и стакан чая. Миниатюрная Тамара взяла тот же набор. А смуглая с точеным личиком и губами-лезвиями Вика «обычный» — всё то же самое, но без селедки. Лельку подруги запускали первой в очередь. Она брала еду, расплачивалась на кассе и с подносом подходила к столику, где сидел какой-нибудь одинокий студент, спрашивала: «можно мы тут с девчонками позавтракаем?», и ей всегда уступали весь столик. Одинокого студента озаряла извиняющаяся улыбка, с которой он быстро-быстро собирал свою тарелку и относил к окну приема грязной посуды. Следом за Лелькой подходили к опустевшему полю боя подруги. Вика всегда протирала столик принесенной чистой тряпочкой.

В тот день, когда троица расселась и убрала в сторону подносы, Тамара достала из портфеля и выложила сверток с домашними бутербродами. На белом хлебе лежали аккуратно нарезанные пластрончики варено-копченой колбасы. На фоне столовского винегрета колбаса выглядела иностранцем.

Никто из девушек не мог тогда подумать, что с этих бутербродов начался разлад. Хотя спустя годы причинно-следственная связь легко прослеживалась. Гордо парящий над Невским проспектом транспарант гласил, что в Советской стране все равны. Но ближе к земле лозунг болезненно разбивался о житейскую правду.

Вика приехала в Ленинград и поступила в Политех из провинциального Таганрога. Подруги на первом курсе заметили, что она всегда выбирает в буфете минимальный набор, внимательно считает полученную сдачу. Хлеб и баночка с горчицей стояли на столиках, каждый мог взять без ограничения. Три куска Вика съедала, а два намазывала и брала с собой. Лелька иногда заходила к ней в общежитие и заставала за ужином: два вареных «в мешочек» яйца и тот самый хлеб с горчицей.

— Это твой ужин? — спросила Лелька.

— Живу на стипендию. Приходится распределять сорок рублей на месяц.

— А родители не помогают?

— Мама у меня малахольная, негоже у нее просить. Отец погиб в сорок первом. Пусть откормит младшую сестру, — пояснила Вика. — Давай поменяемся книгами? Я вот дочитала Фадеева, могу тебе дать.

— Нет, спасибо. Ты — молодец, книги читаешь. Вон, смотрю, уроки зубришь. Чего на тройки-то учишься?

— Четверки тоже получаю. Тяжело дается всё, что с математикой связано. Но ничего, скоро вас догоню. У нас в стране у всех равные возможности. Труд всему голова. Ведь так?

— Так.

— Вот и я буду скоро предметы знать, как все. И сестра моя не должна жить хуже меня.

— А как ты с тройками стипендию получаешь?

— Комитет комсомола ходатайствует перед деканатом.

— Как малообеспеченной. Понятно. Пашка может слово в деканате замолвить. Понятно.

Лелька знала жизнь: знала, что человечество ужинает из разных мисок, что миллионером стать нельзя, а чтобы в твоей миске лежала свиная отбивная, а не одна горбушка хлеба — нужно или подрабатывать по вечерам, или учиться на отлично, или выйти удачно замуж. Вика говорит, что тянется к знаниям. Лукавит. Она даже себе не признается, что выбрала третий путь. И стремится Вика не к науке и искусству, а выдать себя за интеллигентку со стажем, чтобы найти достойную партию. Стратегия подруги понятна, хоть и не симпатична, но и не раздражает — сама Лелька не так рьяно грызла гранит науки, и в жизни искала большие страсти, а не выгодные мезальянсы. От мужа-ленинградца, конечно, никто не откажется! Только не факт, что овчинка будет соразмерна выделке. Сколько унижений придется пройти, а победный финиш не гарантирован! Паша вроде попал на Викин крючок, но может и соскочить — личный опыт Лельке подсказывал, что мужские чувства переменчивы. Одновременно подруга вызывала уважение: имеет свой кодекс чести — еле сводит концы с концами, но отказываться от помощи предков — признак сильного духа. Лелькина семья уже выкарабкалась из послевоенной нищеты. На фоне таких, как Викина, которых еще пруд пруди, ей жаловаться на судьбу грешно: оба родителя живы, работают на оборонном заводе, получили две комнаты в Ленинграде, дома пусть и не так сытно, как у Тамары, но еда всегда в холодильнике есть. Страна поднималась медленно, у большинства кормилицами оставались матери-вдовы. Равенства нет и быть не может: лозунг лжив, но не надо на этом зацикливаться. Сейчас так — потом будет иначе.

Тамарин папа — главный инженер большой государственной типографии: и крепкая зарплата, и премии, и командировки. В секретную «сотую» секцию Гостиного Двора у него пропуска не было, но в Елисеевском магазине продукты закупал. Дочерей всегда дома обласкивали, плели вокруг кокон благополучия с горячим наваристым супом, плотным вторым, десертом. Конечно, икра и мандарины — для праздничного застолья. Но отбивной шницель с гречей, пирог с капустой, спеченный домработницей, — норма жизни. И бутерброды с колбасой, которые бабушка аккуратно укладывала внучкам в кармашек портфеля. В школьные годы Тамара замечала «пищевое» неравенство и одновременно не перегружала мозг — есть ли в таком расслоении справедливость? Так сложилось. В этом нет ничего странного и нечестного. Она открыто доставала и питалась на большой перемене принесенным завтраком. Остальные девочки в лучшем случае приносили бутерброды с яйцом или брусничным вареньем (самым дешевым в послевоенные годы). А завтраки большинства — пустые четвертинки черного хлеба. Тамара одевалась скромно, в классическую школьную униформу — как все. Она спокойно относилась к одежде, хотя старшей сестре позволялось принарядиться в платье от модисток. Чутье подсказывало, что не надо показывать одноклассникам «шмоточное» неравенство, а также хвастаться отцовским «Москвичом», дачей в Комарово, продуктами из Елисеевского магазина. Не надо упоминать в детской болтовне круиз по Волге на теплоходе, где в шикарной каюте они с сестрой чувствовали себя принцессами. Надо просто учиться на отлично — и это самое правильное.

С Лелькой познакомилась еще на вступительных экзаменах — Тамара подсказала, как решать задачку на математике. Поступив в институт, они продолжили общение, вместе ходили в буфет. С ней же первой Тамара поделилась принесенными «барскими» завтраками. Они уплетали бутерброды с равным удовольствием, как будто сестры. В октябре к их «поляне» присоединились Павел, потом Вика. Кто больше, кто меньше, но все уплетали, как шутил примкнувший последним Шура, «Томкины заготовки». Их делили не поровну, но, как казалось, без обид. Тамара стала просить домработницу удвоить количество заворачиваемых в бумажную обертку бутербродов. Бабушка заметила увеличение расхода колбасы и намекнула: «Будь аккуратней с нахлебниками, не всегда доброта тянет за собой благодарность». Вечно шутливый Шура создавал беззаботный фон трапезы, а если приглядеться, то не все с легким сердцем делят заготовки. У Вики дергалось лицо, Павел брал минимум — что не похоже на парня. Тамаре не жалко было угощения, но «игра шла в одни ворота», и, впервые она ощутила неприятное покалывание в теле: с каждым месяцем до нее доходило, что возможности ее отца — это исключение, а выражение «сытый голодного не разумеет» относится к ней. И сотрапезники тоже напрягались.

Хотелось с кем-то проговорить неловкую ситуацию. С кем, как не с Лелькой? Во время одного из завтраков, когда они остались одни.

— Тебя не смущает, что одни девчонки у нас на курсе ходят в модных прическах, платьях, — завела издалека доверительную беседу Тамара, — а другие в штопаных рейтузах.

— Думаешь, как тебе одеваться? Ходи в чем комфортно. Знаешь, я тоже не любила модниц в нашем классе, — Лелька с обычной для нее открытостью подхватила разговор. — У нас компания сложилась: две цацы и четыре подпевалы при них. Они на всех, и на меня в том числе, смотрели свысока. Одевались по последнему писку, доставали модные журналы, на переменах листали с причмокиванием. А прически там накручивали ого-го какие!

— Ой, и у нас такие были. Как я их презирала.

— И они тебя тоже. Не сомневайся. А еще считали тебя лицемеркой. Видели же твои небедняцкие завтраки.

— Нам же учителя внушали, да и по радио, что надо довольствоваться малым, не выбиваться из коллектива: страна восстанавливается после тяжелых времен, — Тамара задумалась: — Откуда у них этот вещизм?

— Зависть. Помнишь из урока истории — с чего пошли декабристы? Когда гнали Наполеона, увидели, как живут в Европе, и захотели изменить строй в России. Мне кажется, нечто похожее стряслось в эту войну. Посмотрели отцы на жизнь бюргеров и зашлись слюнями. А почему их жены не так одеты? Почему они, победители, должны спать вчетвером на девяти квадратных метрах? Одна из этих, модниц, говорила, что ее отец привез из Германии трофейные отрезы крепдешина. Вся семья шила платья, кичилась ими несколько лет.

— Это гнусно — завидовать. У меня похожее было. Одноклассница приглашала, чтобы показать персидский ковер. Отец привез с войны. Повесили на стену в коммуналке и всем соседям хвастались.

— А вот еще байка. Слушай дальше, — Лелька доела бутерброд из Тамариных запасов и продолжила: — Мою мать послали в командировку в Москву на какой-то там профсоюзный съезд. Она купила мне шикарное платье. Голубое. С белым воротничком. Кружевом в стиле «ришелье». В общем, почти «Европа». На ближайшие танцы в школе я его и одела. У нас раз в четверть проводились вечера, совместные с мальчиковой школой.

— У нас раз в полгода, — вставила Тамара.

— Не перебивай. Имела я грандиозный успех. Так эти фифы закусили губки. Прихожу на следующее утро — смотрю: уже висит стенгазета, где карикатура на меня в платье. И текстик такой подленький, что, мол, просачивается «буржуазный» дух в советские неокрепшие души. Вот гадины завистливые!

— Ты им на больную мозоль наступила. Представляю, как их распирало!

— Я после этого решила — буду наряжаться не хуже.

— Лель, а как ты считаешь, Вика не завидует мне, тому, что… — Тамара замялась.

— Тому, что у тебя всегда дома колбаса копченая?

— Ну да. Взгляд — как будто внутри комок нервов катается. Может, гордость, может, что еще.

— Выбрось из головы. Она же не отказывается. Поступай так, как тебе приятно. На всех святош обращать внимание невозможно. Характеры, семьи, возможности — все разные. Мы же не при коммунизме пока живем. Вике, конечно, нелегко. Я заходила к ней, разговаривала. Мать совсем не помогает. Каждому — своя доля. Вот ты можешь — и идешь на подмогу: подкармливаешь, на зачетах подсказываешь. Когда-нибудь она тебе вернет сторицей.

Тамарины затруднения частично растворились в Лелькиной убежденности. Она себя убедила, что переживания на почве бутербродов — химера. Дружба на пятерых расцветала, казалось, что материальное неравенство не может стать препятствием. Но жизнь диктовала свое: вскоре Вика стала отказываться от заготовок. Тамара решила, что это такой посыл: «гордая я, подачки не нужны». И заподозрила, что мечтательная Лелька разболтала Вике про их доверительный разговор. Обсудить недоразумение в общем кругу? Лучше постепенно сократить домашние завтраки — не дразнить гусей чувством ущербности. Дома Тамара объяснилась шуткой: «наука, известно, легче будет усваиваться на легкий желудок». Но бабушка не поняла маневра и подсовывала аппетитно-пахнувшие свертки в портфель незаметно. Если Тамара вылавливала бабушкин кулек еще до выхода, то оставляла дома, а завтракала в буфете со всеми. А если обнаруживала в институте, то приходилось поедать их украдкой: запах так соблазнял, что выкинуть колбасы в урну не хватало сил. В эти дни она отказывалась от совместных походов в буфет. Изменение в рационе заметил Шура и вынес порицание за отсутствие привычной подкормки. Вика и Лелька промолчали. Пришлось отшучиваться. Дурацкое положение, но решения как вырулить не находилось. Тамара прочла «Униженные и оскорбленные», ее утешила строчка у Достоевского, что «и голодный голодного не всегда поймет». Всё дело в черствости характера. Не хочешь, Викуля, выглядеть попрошайкой? Тогда голодай, мое дело — предложить. А Шура перетопчется.

В тот ключевой декабрьский день 1956 года как раз бабушка успела подсунуть сверток с колбасой, а Тамаре захотелось пойти в буфет с подругами поболтать. Вот и пришлось в прежних традициях угостить подруг бутербродами.

— О-о! Давненько ты не баловала нас «заготовками». Ура! — Лелька была в веселом расположении духа.

— Спасибо, мне винегрета хватит, — Вика сжала губы.

— В воскресенье пойдем на лыжах? — спросила Лелька. — Мальчики звали. На Щучье озеро.

— Ой! Надо курсовик чертить. Нет, не смогу, — ответила Тамара.

— Я в воскресенье — в филармонию, — сухо вставила Вика.

— Ты всё по Эрмитажам ходишь… — вздохнула Лелька.

— Молодец! Повышает культурный уровень! — поддержала Тамара.

— Ты так ленинградцев переплюнешь. С Пашкой вы, что, когда уединяетесь, Рубенса обсуждаете? — на Лельку накатило раздражение из-за Викиной тяги к искусству.

— Помню, прошлым летом в Феодосии ты тоже побежала на Айвазовского позырить, — Вика прищурилась, в глазах мелькнул злобный огонь. — С кем его хотела обсудить?

— Ах, как здорово было в Крыму! Как отдохнули! — теперь вздохнула Тамара.

Лелька сделала вид, что не поняла шпильку от Вики, и увела разговор. Тот побег в Феодосии от компании в целом и Шуры конкретно не хотелось вспоминать: и перед друзьями оказалась с «рыльцем в пушку», и интрижка бездарная. Пригласил ее в музей Айвазовского симпатичный парень, случайно встреченный на вокзале старый знакомый с накаченными бицепсами. Загорелый, в модных шортах. И почему-то ей захотелось пофлиртовать с ним. Через двадцать минут хождения по выставке Айвазовского бицепсы Лельку разочаровали — она бросилась догонять друзей, но нашла их только вечером. Шура дулся весь следующий день. Пришлось растопить его лед прыжком со скалы на Кара-Даге с провокационным криком: «кто меня спасать?».

— Да я так не веселилась никогда, как там, — Тамара поддержала приятные воспоминания.

— З-а-в-и-с-т-ь — п-л-о-х-о-е ч-у-в-с-т-в-о, — по слогам, тихо, как будто мантру, проговорила Вика.

Тамара с Лелькой переглянулись и с удивлением посмотрели на раздраженную подругу. К девушкам подскочил Шура. От его появления всегда ждали «входной» шутки: остроумие ценилось в студенческом кругу, и он никогда не обманывал ожиданий. Душой общества он становился с первых же фраз. Они с Лелькой умело поддерживали имидж неразлучной пары и одновременно кумиров всего курса. Шура ухаживал искренне, ненавязчиво, деликатно — как и подобает ухаживать королю за будущей королевой. Но и другие девушки получали от него порции добрых шуток. В ответ — смех и симпатии. Лелька же снисходительно держала дистанцию, как и подобает принцессе. Иногда в ее поступках сплетники усматривали намек на охлаждение чувств, но все были уверены, что свадьба — лишь вопрос времени.

— Привет, старушки, втихаря делите «Томкины заготовки»? Решили, что мне нужно худеть?!

— Привет, молодчик! Горчичкой закусывай.

— Ну и жадная пошла молодежь на Гидрофаке. Тома, Вика уже сказала, что тебя вызывают на комитет?

— Меня?! На какой? Нет, никто не говорил, — Тамара посмотрела на Вику, та сделала вид, что занята намазыванием горчицы на горбушку.

— Само собой не на институтский. На тот ты ростом не вышла. На факультетский. Комсомольский, — Шура почувствовал напряжение за столиком. — Ты чего не предупредила?

— Не успела, — ответила в воздух Вика, не поднимая глаз от куска хлеба, на мочках ушей проступили красные пятна с двухкопеечную монетку, что обычно смешило, а сейчас вызвало подозрение.

— Что-то Пашке от тебя надо в связи с летней отработкой.

Возникла пауза. Тамара посмотрела сначала на подруг, потом перевела взгляд на Шуру.

— Послезавтра, в четверг. В триста двадцатой аудитории, — пояснил он. — Мы там тоже с Викой будем. Будем тебя топить, если Павел промямлит.

— Зачем меня топить? За что? Не понимаю.

— Это я шучу. Не боись. Не дадим в обиду.

— Какая обида? Здесь будет, в Гидрокорпусе?

— Да, — Шура отошел и встал в очередь в буфет.

— Чего Пашке от меня надо? — Тамара посмотрела в глаза Вики. — Чего сам не сказал?

— Не знаю.

— Странно. Он обычно в лицо говорит, если недоволен. Ведь мы с тобой вместе летом отработали на кафедре. Тебя-то не вызывают из-за этого?

— Нет.

— А я не жалею, что съездила в Казахстан. Целина целиной, а студенты студентами, — откинулась на спинку стула Лелька. — Зря вы не поехали. Интересно там было.

— Вот если бы ты еще не упала с лошади… — Вика усмехнулась. — Сейчас-то как? Не болит спина?

— Иногда в позвоночнике потягивает. Но вроде ничего страшного, — Лелька быстро допила чай, унесла тарелку и стакан на столик «для грязной посуды». Спрятала в портфель свои заготовки на вечер Вика и тоже ушла из буфета.

Знаменов сегодня не подошел к завтраку — якобы занят. Тамара почуяла, что поднимается ветер, несущий грозовые тучи. А как всё гладко текло! Да, общественной работой она не занималась, Павел не звал ее в члены комитета ВЛКСМ, как Шуру и Вику, но намекал, что пора выбрать направление. Мягко, между делом, не в своей прямолинейной манере. Училась Тамара отлично — основная гарантия, что претензий к ней не будет.

Вторая гарантия — дружба их монолитной компании. Знаменов — формальный лидер: придумывал совместные культпоходы, выезды. Все понимали и сам Павел, что не он, а пара Лелька — Шура — магнит, не дающий разбежаться от центра. Но казалось, что этот факт не задевает его достоинство. Тогда зачем рисковать дружбой, вызывать ее на комитет? За два года многие сокурсники притягивались к пятерке, но потом отдалялись: постоянный костяк закрепился именно таким, нечетным. Иногда в своем кругу обсуждалось — почему другие не вливаются в их компанию? Не находят общих интересов? Не хватает интеллекта? Четкого ответа не находилось, но он и не был важен.

И вдруг обе гарантии перестали гарантировать уверенность в завтрашнем дне. Что-то Вика не договаривает — пыхтит как вулкан перед извержением. Значит, монолит затрещал…

Тамара вспомнила, что у нее в портфеле сохранилась шоколадка, бабушка неожиданно подсунула бонус. Как кстати! Самое время подкачать в кровь глюкозу. Хорошо, что не поделилась с подругами.

Глава 5

* * *

Настал четверг. Все три дня Тамару колотило: никакой явной вины за собой она не чувствовала, но «угроза страшнее исполнения». Чего вызывают? Павел делал вид занятого — даже на лекции не ходил. При встрече в коридоре делал холодное начальственное лицо. Выискивать его и требовать объяснений Тамаре не позволяла гордость. Через Шуру прозондировать почву толком не получилось. Вика кормила обещаниями всё разузнать, но всякий раз якобы не клеился разговор с Павлом. А в среду и вообще не пришла в буфет на традиционный завтрак. Странно всё это — все входили в факультетский комитет, а информации дать не могли. Одна Лелька обсуждала с готовностью опасения Тамары, но ситуацию воспринимала с юмором. Ей казалось, что Павлу нужно демонстрировать идеологическую работу, вот он и устраивает «ручеек» для комсомольцев. «Спросят тебя — что такое демократический централизм? Вот и всё, — утешала она». Можно было бы посоветоваться с папой, он всегда давал дельный совет. Так всегда поступала сестра — шла с любой заморочкой. Но сейчас, после инфаркта, лучше его не перегружать лишними мелочами.

В четверг Тамара собиралась в институт рассеянно. На лекциях выяснила, что забыла половину конспектов, так что и отвлечься на учебу не могла. Последняя пара проходила в Главном здании. Никто из их «пятерки» на лекцию не явился — банального «ни пуха, ни пера» пожелать некому. Тамара спустилась в подвал, в гардеробе получила пальто, только запустила руку в левый рукав, как почувствовала, что ее дергают. Оглянулась. С неестественным восторгом на нее смотрела Лавердо. Их домработница. Чего она здесь делает?!

Тамара к ней относилась по-доброму, с сочувствием, но здесь и сегодня — как персонаж, по ошибке перекочевавший из другого романа. У домработницы была необычная фамилия — Лавердоз. Домашние к ней обращались «Галина», но за глаза и родители, и бабушка, и они с сестрой звали «Лавердо» с норманнским прононсом. Сложно было отказать себе в легком сарказме: бабка с деревенскими повадками, а фамилия излучает французский шарм. Галина работала в Тамариной семье уже год. Аккуратная, старательная, добрая, пухлая, лицо не по годам гладкое, без морщин. Втихаря крестилась, иногда бубнила молитвы. При каждом удобном случае начинала долго и скучно рассказывать две истории: про своего сына Володю, который пропал без вести в войну, и про своего воспитанника из предыдущей семьи, где она трудилась по хозяйству. «Ах, Пашечка-Пашечка!» Уже все домашние знали эти предания старины наизусть, ее никто не слушал. Тамара попыталась выведать какие-то другие подробности — хотя бы откуда такая не русская фамилия, но Лавердо возвращалась к заезженному тексту. С пятого раза кое-что все-таки удалось узнать.

Родители Галины, их родители и далее вниз по родословной жили крестьянским трудом в Смоленской губернии. По заведенному природой кругу: посевная — сенокос — сбор урожая — зимняя подготовка к весне — посевная. Перед революцией жизнь ускорилась, семья поднялась, расплодилась, купили мельницу, зажили, можно сказать, с шиком. Детей освободили от работы, отправили в школу. У фамильного дома обновили гнилые венцы, надстроили мезонин. Казалось, семейная лодка набирает ход. Но гражданская война сбросила лодку в водопад, где ее завертело: проносящиеся через деревню военные вихри разорили хозяйство и погубили родителей. Братья, сестры, дядьки, тетки разбежались кто куда. Галина на горе или на счастье одна осталась охранять остатки родового гнезда. Судьба родственников, скорее всего, сложилась печально — с ними она больше никогда не встречалась. То ли счастливый путь, то ли умение приспосабливаться к переменам, но Галина и жизнь сохранила, и новую дала: родила мальчика Володю от сгинувшего в пучине солдатика из «зеленых». Пришлось переезжать в город. Сначала в Смоленск, потом в Петроград. Там ей повезло: нашла работу — ее взяли няней в семью крупного военного чина на хозяйство. Ей с сыном выделили темную комнату за кухней в хозяйской квартире на 5-й Советской улице. Сын выжил, вырос умненьким, закончил школу, поступил в Индустриальный институт (так в те годы назывался Политех). А у хозяев народились долгожданные потомки — сначала дочь, потом сынишка. Болезненные. Плохо спали по ночам. Галине поручили заниматься детьми. И она с удовольствием впряглась. Особенно полюбила светленького хозяйского сынка, которого баловала не в пример его сестре.

Последующая пятилетка в судьбе Лавердо как будто отсутствовала — она возобновляла свое жизнеописание начиная с 22 июня 1941 года.

— Сын Володя прямо из аудитории пошел добровольцем на фронт, — как заклинание повторяла Галина. — Сначала приходили весточки, потом ничего не приходило — ни писем, ни похоронки. После войны я сделала запрос. Ответили: пропал без вести. Он у меня умненький, много заморских языков знал. Небось при начальстве служил — не посылают же таких на передок. Я чувствую, что он жив.

— Да, конечно-конечно, жив: материнское сердце всегда верно чует, — поддакивали слушающие, понимая, что надежды на счастливое спасение сына иллюзорны.

— В детстве через нашу деревню проходил табор, — продолжала обзор Лавердо. — Цыганка нагадала, что у меня будет два сына — сначала одного буду любить, потом второго. Теперь вот Пашечка, лапочка, зайчик. И еще — перед смертью семья опять будет богатой. Как родители. Вот покупаю лотерейные билеты.

— Да где ж твой зайчик? — подпускали шпильку собеседники. — Чего-то его не видно. Не навещает тебя…

— Он в люди вышел. Некогда ему со мной. Но я его подняла. А так бы сгинул без мамки, без папки.

— Так, где его родители?

— Да кто их знает. Уехали. Сначала генерал, потом жена. А мы с Люськой и Пашкой в блокаду в квартире остались. Потом Люська уехала.

На том рассказ и стопорился. «Судьба сломалась, потеряла сына, наверное, слегка умом подвинулась, — домысливали слушающие. — Ну да ладно — работе не мешает».

Лавердо в институт отправила «старая хозяйка» — найти Тамару и передать авоську. Как искать, где искать — не объяснила. Оказавшись у Главного здания, обозрев его махину, увидев нескончаемый поток студентов, Галина поняла, что ее послали искать иголку в стоге сена. Возвращаться, не попытавшись найти Тамару, опасно — «старая хозяйка» в гневе могла и выгнать за порог. Лавердо крестьянским умом предполагала такую неприятность — вышла на две остановки раньше и зашла в церковь. В этот приход на углу Гжатской и Большой Спасской она ходила по большим праздникам. Небольшой деревянный, но еще действующий храм. Галина попросила бога помочь, и он помог.

Первым делом всевышний подсказал, что надо следовать за потоком студентов. А поток спускался в подвал. Лавердо последовала за толпой, вглядываясь в лица. Спустилась. Народу — тьма: все переодеваются, толкаются, гомонят. Кого спросить? Кто тут главный. И, о чудодейственный боже, она увидела в кишащей массе Тамару, схватила ее за рукав, лишь бы не упустить в круговерти тел. Тамара обернулась и увидела возбужденный взгляд Лавердо, а в руках — авоську. В авоське — рейтузы. К гадалке ходить не требовалось — картина вырисовалась сама: бабушка проснулась к полудню, к часу зашла в детскую комнату, разглядела на стуле теплые подштанники, посмотрела на градусник за окном и запричитала: «О ужас! Минус пятнадцать! Отморозит почки, раззява!» Бабушка из ума не выжила — осознала, что найти внучку в огромном институте утопично. Но справиться с захлестнувшим ее возмущением не смогла и, затопав ногами, погнала Лавердо на поиски замерзшей пигалицы.

И вот сцена: двое смотрят друг другу в глаза — Галина, с благодарным лицом богу за помощь в поиске иголки в стоге сена, и Тамара, с раздражением за неуместную фигуру в острый момент жизни. На этом театр с масками не заканчивается.

Возникает в гардеробе и плывет, рассекая толпу, тандем двух эффектных парней — Шура Тронский с непокрытой головой и Павел Знаменов в каракулевой шапке-«пирожке». Оба — в кожаных плащах, угрожающе молчаливые, с синхронно вздернутыми подбородками, излучающие ледяную серьезность. У Тамары екнуло в груди, она рванула пальто из рук домработницы, чтобы нырнуть в него, как в защитный скафандр.

Лавердо тоже увидела тандем, точнее, одного в паре, того, кто в «пирожке». Крестясь и шевеля молитву, она бросилась на шею Знаменову. Тамара в ужасе хотела удержать старушку, но, запутавшись в рукавах, безнадежно запоздала. Галина обхватила Павла за шею, громко запричитала и целовала как ребенка. «Пирожок» свалился на пол. У Шуры подбородок отвис от неожиданности. Что эта чумная хочет от комсорга?! Павел, привыкший сам играть на опережение, не мог предвидеть такой поворот событий в подвале института и потерялся. Его переклинило: минуту, пока его лобызала Лавердо, он собирал себя по крупицам. Все студенты в гардеробе с хихиканьем наблюдали за неординарной мизансценой. Но через минуту их интерес сменился ужасом. Павел заметил взгляды окружающих, усилием воли взял себя в руки и резко оттолкнул прилипшую женщину, грубо выругавшись. Старушка ударилась о кирпичную стену, авоська полетела в угол. Окружающие впали в ступор.

— Пошли! Чего выпучился? — Павел злобно прошипел на Шуру, отряхивая от пыли свой «пирожок», и зашагал в сторону Гидрокорпуса.

— Я догоню, — выдавил Шура.

Он явственно ощутил нежелание сопровождать комсорга в едином строю. Его лицо потеряло брутальность. Лавердо сидела на полу и рыдала. Шура поднял авоську, помог Галине встать на ноги, попытался успокоить, но рыдания не прекращались. Тамара еще не могла отойти от всей «драмы с масками»: начавшейся с надвигающихся подбородков и закончившуюся рыданиями домработницы на полу. Все видели, что они стояли вместе, — значит, Галина связана с ней, Тамарой. Что подумают о ее роли в скандале? Такое не пройдет незамеченным. Что будут передавать из уст в уста? В толпе могли быть и преподаватели. Расспрашивать Лавердо некогда. Тамара, запрятав рейтузы в портфель, поскорее спровадила Галину в туалет, успокоила и направила к выходу. Их ждал Шура. Вдвоем они довели старушку до трамвайной остановки.

— Кто эта бабулька? — полюбопытствовал Шура.

— Наша домработница. Лавердо.

— Как?! Лавердо? Француженка?

— Русская провинция с норманнской фамилией. Ты слышал, что она говорила Павлу?

— Тараторила: «Ты мой дорогой»! Это ты ее науськала за тебя просить, что ли?

— Что за чушь ты говоришь? А зачем за меня просить?! Что будет на комитете — кто-нибудь может внятно объяснить?

— Ну, ты давай, не опаздывай! Осталось десять минут до комитета. На втором этаже!

Шура побежал в сторону Гидрокорпуса. Тамара дождалась, пока Лавердо села в трамвай, и двинулась к «неизвестным испытаниям». Зима лютовала, а перебежка от трамвайной остановки до Гидрокорпуса не меньше десяти минут. Капроновые чулки стали примерзать к ногам. В мозгу перемешались крик бабушки: «отморозит почки», фраза Лавердо: «мой дорогой», образ «деревенщины в подштанниках» — какофония не давала принять верное решение.

Женские сапожки в те годы советская торговля еще не знала, ботики только прикрывали щиколотку. Эх, подлиннее бы пальто. Тамарина гордость. Всё в нем прекрасно, кроме одного: оно едва доходило до колен— мороз хватал за икры. Вот они, спасительные думы — о пальто, жемчужине ее скромного гардероба! Отвлекшись на них, можно забыть про холод, собрать мозг в кучку.

После окончания первого курса папа захотел порадовать Тамару обновкой. Посоветовавшись с женщинами, решили сшить дочери верхнюю одежду. На заказ. И не абы у кого, а у «секретной» и элитной портнихи Евгении. Такой советский вариант магазина «смерть мужьям». Модистка обслуживала состоятельную клиентуру, но работала без патента. Во избежание облавы фининспекции на примерку заказчицы приходили только по рекомендации, тайными переходами. Возможно, конспирация поднимала имидж, а заодно и цену, портнихи. Тамара получила инструкцию: с Соляного переулка нырнешь во двор-колодец, там темно, но бояться не надо, повернешь направо, отсчитаешь третью дверь и через черный ход на третий этаж, звонить три раза, выдержать паузу, еще два коротких.

Открыла дверь старушка-швея. Сама Евгения делала только обмеры и кроила, швы на машинке — не барское дело — строчили подмастерья. Конвейерный метод давал результат: клиентки оставались в полном восторге и от качества, и от модного фасона, и от скорости. А цена? За это отвечали мужчины. Тамара влилась в хор приверженцев — также восхитилась обновкой. Пальто без теплой подкладки еще больше подчеркивало стройную фигуру. А хлястик с большой пуговицей в районе груди задавал эффектную горизонтальную линию.

А в тот фантасмагорический день арктический ветер как специально накатил на Ленинград. На полпути до Гидрокорпуса Тамара заскочила в здание Химического корпуса, где решила ненадолго обогреться. Логика потихоньку возвращалась. Она вспомнила про рейтузы: может, все-таки надеть? Нет, не хочу выглядеть нищенкой из сельпо. Лучше опоздаю, но отогреюсь за пару минут. Почему Лавердо бросилась к Пашке? За меня заступаться не могла — она ничего не знает. Перепутала с кем-то. Но почему тогда комсорг так болезненно отреагировал?

— Опаздываешь! Зачем дразнить гуся? Я же предупреж… — у входа в Гидрокорпус встретил куривший Шура, но, увидев окоченевшую Тамару, осекся и открыл перед ней дверь в здание.

Глава 6

* * *

Комитетчики собрались в рядовом учебном классе. В здании гидротехнического факультета отсутствовали аудитории-амфитеатры, как, например, в Главном или Химическом корпусе: конструктивизм подразумевал лаконичность, примат функции над изысками, никакого «искусства ради искусства». Поэтажные кишкообразные коридоры из конца в конец, плоские аудитории, широкие окна, двери со стеклами как символ прозрачности отношений преподаватель — студент, массивные столы-парты. Для заседания расстановку перекроили бюрократической буквой «Т»: парты первого ряда сомкнули в длинную «ножку», торцевой стол развернули перпендикулярно — «крышка» для президиума. Председательствовал, естественно, сам секретарь факультетского комитета. Знаменов несколько раз зачесывал вихры назад и подтирал ладонью нос. После скандала в гардеробе Павел вернул себе нужную маску: подбородку властную брутальность, а природному густому басу искусно добавил высоких нот и вывел частоту звука на уровень сопрано. Тамара впоследствии вспоминала с удивлением, как Знаменов смог удержать речь на непривычной для себя частоте вещания: «Товарищи, сегодня важное заседание, прошу отнестись серьезно». Шуточки, которыми обычно перебрасывались члены комитета, сразу стихли. Забежал Шура, быстро присел на стул. Тамара осталась в коридоре, смотрела на происходящее через дверное стекло. Павел рукой пригласил ее заходить, указал пальцем на противоположный от президиума конец буквы «Т». Стул в этом торце отсутствовал. Тамара осталась стоять, даже не оперевшись о стол, оглядела комитетчиков. Кроме Шуры, все остальные лица малознакомы — с других курсов. А где Вика?

— На повестке дня персональное дело комсомолки Кудрявцевой, — продолжило прессовать сопрано. — Ее отказ выполнять решение нашей партии выехать в Казахстан поднимать целину. Архиважное для нашей Родины партийное задание комсомолкой Кудрявцевой проигнорировано. Товарищи, это очень серьезный проступок. Что будем решать? У нее нет оправдывающих обстоятельств.

— Откуда это известно? — вставил реплику Шура.

— Что именно? — Павел недовольно фыркнул, спустил герцы к привычному басу.

— Про обстоятельства. Давайте спросим Тамару? — Шура, как и обещал, старался не дать в обиду, остальные примолкли. — Что комитету на кофейной гуще гадать.

— Кудрявцева! Что ты можешь сказать в свое оправдание? — рука комсорга автоматически стала зачесывать вихры.

— Так, когда это было? Летом. Сейчас декабрь. Не понимаю — чего ты, Павел, вспомнил? — четко, как ей показалось, изложила свою позицию Тамара.

— Во-первых, не надо с комитетом переходить на ты — мы все здесь… ответственным делом занимаемся, — Знаменов откашлялся, почесал переносицу и, вернув голос на высокочастотный уровень, продолжил: — Во-вторых, не важно, когда проступок случился. Он не имеет срока давности. В данном аспекте. Есть что сказать в свое оправдание?

— Так у меня у папы инфаркт… его в больницу увезли. Как я могла уехать? Договорилась в деканате. Какие претензии? Мне заменили целину на практику здесь, на кафедре. Не вижу вины. Вот Вика там же со мной отработала.

— Не ты же заболела! Отца пусть лечит советская медицина, — поддакнул кто-то из самых рьяных комсомольских активистов.

— Но ему же нужна поддержка семьи. Как можно уехать, когда у близкого человека беда?

Тамара пробежала взглядом по сидящим — разве не логичны ее аргументы? Неужели непонятны доводы? Лица членов комитета выражали единодушную укоризну: ай-ай-ай — как можно ставить на одну доску болезнь отца, пусть и опасную, с заданием партии?

Ряд одинаковых масок смотрел на нее с упреком. Что с вами, люди?! Продали человеческую душу ради жалкой строчки в автобиографии, мол, «входил в факультетский комитет комсомола»!

— Вика не получала путевку на целину, — продолжил разнос Знаменов. — Кудрявцева, не увиливай! Ты же пришла на собрание целинников, и тебе в торжественной обстановке вручили путевку. Партийный комитет института! Ты осознаешь уровень?

— Так это картоночка маленькая. Ничего такого. Ну, я же не знала заранее, что у папы случится инфаркт, — Тамара невпопад залепетала оправдания: опять всё смешалось в мозгу, как от мороза.

Снова возник собственный образ деревенщины, стоящей в очередь в сельпо.

— Жалкое оправдание! — взревел комсорг. — Ничего себе — «картоночка»! Что за словечко такое подобрала? Неспроста. Чувствуется брезгливое отношение к болям государства! Аполитичность налицо. Да и сегодня на комитет опоздала. Еще раз показала наплевательское отношение. Ведь общественную работу не ведешь? Не ведешь. Уже третий год студентка. Ты понимаешь, что за такие слова следует исключение из рядов ВЛКСМ? А?!

У Тамары похолодело в ногах, капроновые чулки приклеились к коже, как будто она вернулась на арктический холод. Картинка-змейка нарисовалась мгновенно: «ее гонят из комсомола с показательной помпой», автоматом «в шею из института», «блеяние-оправдание на семейном совете», у папы — еще один рубец на сердечной мышце. А потом снова поступать в какой-то другой вуз. В какой?! В ЛИСИ на архитектурный? Так там надо рисунок сдавать. А она с кисточкой… как Остап Бендер, рисующий сеятеля. Придется папе договариваться с репетиторами. Ой-ой-ой! Хоть кто-то из этих холуйских комитетчиков попытается заступиться за здравый смысл? И Шура замолчал. Почему Пашка хочет меня выгнать? Не Пашка, нет — Павел Знаменов: не хочешь на «ты» — буду звать по фамилии. Вышибить ее из института — развалить компанию. Простят ли тебе такой демарш остальные из «пятерки»? Или им всё равно, Тамара — как пятое колесо? Вроде нет: вон Шура обещал защищать. Рискует комсорг повесить «кирпич» на белую полосу в жизни. Ради чего?

Члены комитета синхронно посмотрели в глаза Знаменову. Все понимали, что исключения из комсомола тождественно вылету из института. Комсорг не просто так поднял ставки — откуда-то сверху ветер дует. Лучше отмолчаться, хотя решение ляжет и на их совесть. С другой стороны, смотреть издалека, как пускают кому-то кровь, — такое щекочет молодые нервы. Даже любопытно.

— Так. Возражения? Вопросы Кудрявцевой? Нет. Отлично! Ставим на голосование?

— Павел, я не поняла, — Тамара нашла в себе силы преодолеть робость: картинка с оседающим в кресле отцом, хватающимся за сердце, подвигла на борьбу. — Почему это судилище отнесено под новый год. А не, например, в сентябре? Мы же учимся на одном потоке, в одной компании, вместе ходим на культмероприятия. Специально оттягивали разборку? Мог бы и раньше вынести вопрос на комитет. Но нет, ты тянул, хотя всю информацию знал. Не попахивает ли это сведением личных счетов или кампанейщиной? Ищите соринку в чужом глазу. Может, бревно в собственном сначала поищите? А?

— Кудрявцева! — Знаменов опешил и привычно забасил: — Что за библейские цитаты? У вас в мозгу каша. Вы сомневаетесь в материализме. Уже до этого дошли! Товарищи, мне кажется, что надо быстрее решать с такими, с позволения сказать, комсомольцами.

— Опять демагогия.

— Какая демагогия? — бас задрожал.

— Не отвечаете по сути вопроса, Знаменов — увиливаете.

Тамара чувствовала, что все Пашкины доводы — словесная эквилибристика, он в этом крепок, но какое-то слабое звено стало нащупываться. Ведь он правдоруб, а сейчас приходится юлить. В эту точку и надо тыкать и тыкать. Вспомнился Салтыков-Щедрин. У него все оказались беззащитны перед глуповскими пустозвонами. Но она попробует.

— Подожди, Паша, выносить вопрос на голосование, — вдруг воскрес из молчаливого небытия Шура. — Давай откроем прения. А Тамару попросим выйти, чтобы дать членам комитета высказаться без смущения. Отчитаемся, так сказать, сверху донизу. Не будем нарушать принцип демократического централизма. Так?

— Хорошо, — Знаменов не нашел в аргументе Шуры логики — при чем здесь отчетность, но идея избавиться от колючих Тамариных вопросов ему пришлась как раз к месту. — Выйди Кудрявцева в коридор. Мы обсудим твое поведение и вынесем решение.

Тамара только-только почувствовала слабину в стане противника, начала перехватывать инициативу в борьбе, как тут их развели по разным углам ринга. Зря ты это сделал, Шура. Но, не найдя достойного контраргумента, вышла. В коридоре не горела часть светильников. Последние пары закончились, только в некоторых аудиториях проходили семинары. Тамара двинулась по полумраку: стоять под дверью и подсматривать в стекло не позволяла гордость. Где Пашка научился пустословию? Когда они всей компашкой сидели у костра, смотрели с Ай-Петри на Черное море, и он рассказывал истории из жизни — ни тебе металла в голосе, ни бюрократических штампов. Даже любопытно — кто-нибудь там, за стеклянной дверью, за нее заступится? Не догадываются, что началась какая-то кампания: сегодня меня выгонят — завтра их. Забыли недавние времена? Ведь это бред какой-то: деканат разрешил, почему у комсомольцев вопросы возникли? И не сразу, а через полгода. И почему Вику никто не дергает по тому же поводу? Пашка ее, как свою будущую жену, выгородил? Вот тебе и друзья называются! Как люди могут так перерождаться в одночасье? Что будет? Ох, что будет?!

В конце коридора горел свет в буфете. Она дошла, взяла со стола кусок хлеба и густо намазала горчицей.

Глава 7

* * *

Через десять минут ее нашел в буфете Шура.

— Куда ты запропастилась? Давай быстрей. Иди! Я всё уладил! — он подтолкнул ее в спину.

— Что уладил?! — от надежды на чудо у Тамары заколотило сердце.

— Давай, не застревай! Куем железо, пока не остыло.

— Как-то это быстро ты всё обустроил?

Они вбежали в аудиторию. Тамаре показалось, что она ошиблась дверью — так изменилась атмосфера. Железо не только не разогрелось, а вопреки логике — в горне потух огонь. Павел сидел, отвалившись на спинку стула, устремив мутно-растерянный взгляд перед собой, руки висели как плетки. Тамарин мозг быстро прокручивал аналоги литературного героя, получившего удар ножом в спину. О! Из «Анны Карениной». Такой вид имел, наверное, Алексей Каренин, когда узнал, что жена изменяет ему с Вронским. Кто, Знаменов, тебя спустил с горы в низину? Мой «целинный невыезд» явно ни при чем. Что здесь произошло, пока я дошла до буфета? Она видела, что Павел не нервничал, иначе бы зачесывал волосы: он был в состоянии грогги1. Пауза затягивалась. Но вот какие-то мускулы заиграли на лице: к комсоргу по капле стала возвращаться воля, он сфокусировался на Тамарином лице. Павел сам себе придумал ребус, а ответ выискивал в противнике. Что за вопрос, Паша? Явно судьбоносный, по типу Каренинского «рогоносец я или нет», но непонятный. Обмен молчаливыми головоломками расслабил Тамару.

— Садись, Кудрявцева! — наконец просипел Знаменов и вяло махнул в сторону свободного стула.

Тамара присела. Комитетчики, естественно, также увидели смену настроения, но на контрасте со стеклянным взглядом комсорга их глаза бегали, как лампочки на световом табло. Шура, поначалу плюхнувшийся на свое место с шутовской улыбочкой, напрягся: тишина в аудитории становилась болезненная. Павел молчал. Беззаботным видом выделялась лишь появившаяся невесть откуда Вика. Комсорга даже стало немного жалко. Тамара сменила взгляд-запрос на взгляд-просьбу: Паша, ты (давай вернемся на ты) конкретизируй — я не понимаю без слов, какой ребус должна разрешить. Туман в глазах комсорга рассеивался по каплям. Синхронно с туманом заострялись Викины губы-лезвия.

И вдруг Павел зачесал волосы, подтянулся и встал. Сравнение с толстовским персонажем не покидало Тамару. Показалось, что Павел, как и Каренин, в конце концов простивший жену, переборол лицемерие и великодушно не стал взыскивать за Тамарину ересь.

— Мы посовещались и решили, — бас Знаменова смягчился. — На первый раз не исключать тебя из рядов ВЛКСМ, а ограничиться выговором. Но для искупления вины тебе надо выполнить важное комсомольское задание.

Комитетчики чохом выдохнули и повеселели — они не знали, что это будет за задание, но их сжавшаяся в комок совесть распрямилась. Шура захлопал в ладоши. Тамару захлестнул фонтан ликования: не надо расстраивать отца, готовиться к поступлению в ЛИСИ, заниматься живописью. Жизнь продолжается по старым лекалам. Выбивалась из общего настроения Вика: сжатый до предела рот, сузившиеся зрачки, согнутая спина пантеры, подготовившейся прыгнуть и перекусить кому-то шею.

— Какое — спрашиваешь? — Павел продолжал привычным басом. — Важное, ответственное, но творческое. Тебе нужно подготовить мероприятие факультетского масштаба. Чтобы студенты не шарились по церквям. На Пасху. Все студенты — снизу доверху, с первого курса до шестого. Этим ты докажешь нам, что твои библейские цитаты — случайность, а не мировоззрение.

— Что? Какое мероприятие? — Тамара растерялась. — Кто меня, третьекурсницу, будет слушаться?

— Думай, Кудрявцева! Поступил сигнал, что комсомольцы факультета стали интересоваться боженькой. Надо пресечь на корню. Концерт какой-то закатить, бал атеистов. И ты — в роли конферансье. Зажигать так, чтобы соплякам и в голову не пришло биться челом об пол. Понятно?

— А когда Пасха?

— Кажется, двадцать первого апреля, — Знаменов провел руками по вихрам. — Вот будем считать, что ты делаешь вечер, посвященный дню рождения Ленина. Про то, что это антирелигиозное мероприятие, — не надо оповещать никого. Ты умеешь держать секреты, Кудрявцева? Все поняли?

— А я никогда таким не занималась…

Тамара не представляла себя на сцене. Хорошо, что она сидела на стуле. Фонтан ликования сменился ледяным дождем. Страх публичного позора показался большим наказанием, чем исключение из института.

— Вот и займешься. Задание комитета. Я взял под личный контроль. Поняла?!

Заседание комитета закрылось. Комсомольцы радостно расставили столы и сбежали. Тамара продолжала сидеть на стуле. «Какой бал?! Что она сможет организовать? Она в компании у костра-то никогда не солировала, а тут выйти на сцену и вести вечер». Страх публичного выступления прижал к стулу. Во рту стоял противный вкус горчицы, капроновые колготки облипали ноги.

— Видишь? Я его переубедил. Всё будет хорошо! — по плечу похлопал Шура.

— Это будет провал. Это будет позорище на всю оставшуюся жизнь!

— Ты про бал? Ерунда! По сравнению с пролетарской революцией особенно. И с твоим вылетом из института, который мы отшвырнули как прошлогоднюю листву.

— Хорошо тебе говорить. Я уже не знаю, что лучше.

— Ой, не неси му-му! Осталась в комсомоле — благодари меня. А с позорищем… решится как-нибудь. Чего вас всех сегодня колбасит, как будто на Луне вспышки? Ты то печалишься, то радуешься, то опять печалишься. Видела Викино лицо?

— Видела.

— Тоже сплошные отливы и приливы. С утра Лелька на меня не по делу окрысилась. А Павел меня сегодня вообще добил! С утра человек как человек, потом мерзотная сцена в Главном здании. Сдуру старушку чуть не зашиб. Потом визгливым голосом понес на тебя. Явно пел с чужих слов. Не похоже на него. Потом битый час не мог выдавить ни слова. Но надо отдать должное — придумал интересный ход с балом. Я даже его опять зауважал.

Тамара не ответила. Вспомнила, что забыла авоську с рейтузами, зашаркала в буфет. Шура побежал вниз.

Мороз Тамара уже не чувствовала. Восемнадцатый трамвай пришел быстро. Около железнодорожной станции Ланская она пересела на «двойку». И ее, на удивление, не пришлось долго ждать. Дома ждал горячий украинский борщ, котлеты с пюре, расспросы бабушки: «что нового в институте?». Тамара отвечала односложно. Бабушка привычно заворчала, что «от нынешней молодежи не дождешься почета», «какие разные сестры выросли — одна всё расскажет, другая ничего».

— Где рейтузы? — спросила Лавердо, подсовывая тарелку мейсонского фарфора, на которой аппетитно сгрудились теплые пирожки с капустой.

— Мне поручили то, что я не смогу сделать, — то ли себе, то ли домашним промолвила Тамара.

— Ну, это дело житейское. Пошукайся с людями. Помогут. Люди у нас добрые.

А Лавердо права: надо посоветоваться с Лелькой. Может, что-то и прорастет. А вот с Викой не буду — странно себя ведет. И что хотел от меня Пашка? Явно, что не из гуманизма заменил исключение на выговор. Как Шура смог его переубедить за десять минут? Какие-то толстовские страсти.

Глава 8

* * *

Тамара плохо спала. Снилось строительство дамбы: засыпают русло реки, а поток всё никак не остановить. Она поднялась в воздух, и оказалось, что река — не река, а ручей из ее детских воспоминаний о довоенной дачной жизни. Утром она проспала.

Прискакав в Политех ко второй паре, Тамара первым делом отозвала Лельку в сторону.

— Посоветуй что-нибудь. Мне Пашка поручил организовать вечерний бал для всего факультета. Я даже не представляю с чего начать?

— Бал?! Какая прелесть! Как тебе повезло! Это же будет бомба! Можно я тебе помогу? — Лелька аж подпрыгнула от восторга. — Что у нас сейчас? Философия? Давай прогуляем и обсудим. Ведь это же так весело! Когда наметили взорвать бомбу?

— В апреле. Необязательно прогуливать лекции сегодня.

— Отлично. Есть четыре месяца. Успеем.

— И еще одно, — Тамара обрадовалась Лелькиной реакции, но страх еще не рассеялся. — Пашка мне сказал, что я буду конферансье. Я опозорюсь. Я не умею выступать со сцены.

— Ой, ерунда. Перепоручи это мне. Я фанатею от конферанса. Это так здорово!

— Но он нажал, что я должна быть ведущей.

— А мы так сделаем. Ты же в музыкальной школе училась? На рояле умеешь брякать что-нибудь веселое?

— Умею.

— Вот ты будешь тапер, создавать музыкальный фон. А я буду конферансье. И ты на сцене, и я. Пашке не к чему будет придраться.

— А где мы возьмем пианино?

— Так в Белом зале есть рояль. В Главном здании. На сцене.

— А кто нам даст большой зал? Это же главный всего института.

— Договоримся. Вот сразу после сессии и начнем.

— Только никому не проболтайся, что я тебя попросила о помощи.

— Само собой.

Тамара поразилась, как подруга вспыхнула бенгальскими огнями. Она знала импульсивность Лельки: сейчас готова помочь, завтра впадет в меланхолию, и огоньки быстро догорят. Вера в людскую искренность сильно подорвалась после разборки на комсомольском комитете. Лелька сама хочет солировать? Это помощь другу, попавшему в беду? Или возврат старого долга: как-то она обмолвилась, что помнит про подсказки на вступительных экзаменах. Все мотивы ох как ненадежны. Но других решений не просматривалось. Да и Лелькин задор зацепил Тамару, дымка страха рассеивалась, а вместе с этим расслабились и нервы. И зря — щелчок по носу последовал на следующий же день.

Как только все собрались на завтрак в буфете, еще стоя в очереди, Лелька вылила на Вику и Шуру свои еле сдерживаемые эмоции.

— Слушайте! Такое дело! Ну, вы знаете — Томке поручили организовать бал. Она — трусиха, боится, что не справится одна. Ведь мы поможем?!

У Тамары поднос с завтраком чуть не упал на пол — она опешила от того, что Лелька так бестактно, не согласовав с ней, вынесла ее страхи на всеобщее обсуждение.

— Идея неплохая. А мы справимся? — Шура ответил не сразу, он потянулся за тарелкой с винегретом.

— Боится?! Но комитет поручил лично ей, а не нам, — возразила Вика, надавив на слово «лично». — Попахивает подлогом при выполнении комсомольского поручения.

— Может, кто-то не хочет участвовать? Не надо настаивать, Лель! — Тамара еле смогла сформулировать фразу, хотя хотелось закричать, что «я не нуждаюсь ни в чьей помощи».

— Я не поняла! Вы, что, отказываетесь?! — Лелька надула губы. — Мы друзья или мешок с дерьмом? С Павлом проблем не будет: скажем, что Тамара главная, а мы на побегушках. Будет ворчать — успокоим.

— Обязательно всем вместе. Отличная мысль, Лель! — Шуру пугали взбалмошные идеи Лельки, но он считал долгом сглаживать импульсы. — Это будет бенефис нашей пятерки!

— Как это вы представляете? На носу зачетная неделя, — Вика продолжала ворчать.

— После сессии, конечно. Успеем. Я думаю, Вика, что ты не наябедничаешь Павлу.

Тамара еще не отошла от того, что ее внутренний мир вывернули наружу, а теперь осознала, что Вика станет «троянским конем», будет всё докладывать «наверх». А Павел интерпретирует помощь друзей как фальсификацию, и тогда ее точно исключат из комсомола. Вчерашний шанс на выход из тупика сегодня оборачивается еще большей бедой.

Конечно, Тамара, чтобы самой выкрутиться, хватким умом быстро нашла нужную струну в Лельке — тщеславие, и сыграла на ней. Лелька, почувствовав вкус собственного триумфа, хочет, обхитрив Павла игрой театральных масок, перехватить у Тамары первую роль. (Не хватает ей, что ли, восхищенных взоров и комплиментов?) И это не главное. То, что Шура из кожи вон вылезет, прикрыв любой обман, лишь бы прислужить своему кумиру и добиться свадебного марша, — тоже не главное. Не перебор? Не слишком ли много призов с одной комбинации? Вот назло взять и охладить пыл — изложить Павлу и расстроить сделку. Но нет, она этого не будет делать. Не из дружеских чувств, а по своим соображениям.

Но Тамара не догадывалась, что события на комитете повлияли не только на ее судьбу. Вика тоже за последние часы многое пережила и осознала. Вчера Вика вспомнила один урок жизни, запомнившийся со школьных лет. Им с сестрой было двенадцать и десять: мама привела мужика в дом и сказала дочерям, что «он будет вместо папы». Теплоты с новоявленным «отцом» не добавилось, но обошлось и без скандалов. Жили на параллельных курсах. Через месяц отчим засобирался посетить родню в Пятигорске. Мама навязала ему с собой Вику. Странно, ведь это требовало лишних затрат. Мамина хитрость лежала на поверхности: Вика как гарант, что у нового папы не появится соблазн «забыть дорогу в Таганрог». Спустя годы Вика подумала, как мама дорожила мужиком, раз рискнула отправить дочь в непредсказуемый вояж. Отчим неохотно, но согласился взять падчерицу в Пятигорск. Посетили родню, а наутро поехали на скачки. Выяснилось, что новый папа — заядлый тотошник. Пока Вика смотрела с трибуны, он всё время куда-то бегал, с кем-то договаривался. А потом возвращался к падчерице на трибуну.

— После предварительных заездов смотри, как лошади дышат. Если из ноздрей вылетает гнилой свист — дело хана, — поучал он Вику.

— Что хана?

— В финальном заезде обязательно споткнется. Вот видишь того пегого жеребчика. Слышишь свист?

— Слышу.

— Потяни носом.

— Потянула.

— Гнилой свист?

— Да.

— Вот оно! Вроде и бежит ладно, а поставишь на него — только сопли разотрешь. Я на таких убогих уже столько раз сливал последние трусы! Кровавая школа. Не повторяй моих ошибок — тренируй обоняние.

Но опыт отчиму не помог. Через неделю на обратные билеты в Таганрог пришлось брать в долг у родни. Мама радовалась их возвращению как ребенок: пусть без денег, но вот оба теперь рядом, под боком. Каждые два месяца новый папа начинал грустить, попивал, и его отпускали погостить в Пятигорск, только уже без Вики. Через год отчим поехал в очередной раз к родне и исчез навсегда. «Сдристнул, падла! Все! Забыли! — пояснила мама». Забыли — так забыли. А вот наказ про тренировку обоняния запомнился.

На том злосчастном комитете Вика услышала необычный, но почему-то знакомый звук. Прислушалась. Ба, да это ноздри Павла вздымаются и свистят. Принюхалась. Тот самый, как у пегого жеребчика, — гнилой. И поняла нутром, что на эту лошадку ставить «дело хана». На первом курсе он показался легкой добычей: комплексует из-за прыщей. Такого легко заманить в силок: покажешь, что ты девушка без ложных предрассудков — он и твой. Гневить судьбу не надо — они друг другу много дали: он избавился от комплексов, она увидела, как двигаться к цели. Ищешь на ощупь, но быстро, а когда нашел — переть как танк. Только подобрать под цель нужный прием. Павел нашел свой: басом «громко рубить правду» — тем и понравился парторгу. Да и другие уважали его, единогласно избрали комсоргом: раз правдоруб сказал, то его слово искреннее. Носил маску прямолинейного ленинца он искусно. Вика не сразу поняла, что слово комсорга — не есть само простодушие. А когда заглянула за масочку (не в первый месяц) — не стала презирать, а, напротив, прикипела как к родной душе. Только ее личная цель — не сплетение родственных душ, а ленинградская прописка. И шарик, казалось, катится точно в лузу. До злополучного комитета.

Свист из ноздрей выдал «дохлятину». Нельзя на Павла ставить — споткнется перед финишем. Нужно менять лошадь. И «эрмитажной» эрудицией не отделаешься — пляски всех парней вокруг Лельки ярко показывают, что не интеллект, а обаяние — вот что в почете. У нее и надо учиться, а не в библиотеке. Интонации, улыбки, движения торсом. Наблюдать и впитывать. И Вика, вопреки опасениям Тамары, решила для себя не выдавать подлог и участвовать в общем деле. Помогать по мере возможностей, но не переламываться. Тем более приходилось разрываться, к учебе добавилась еще нагрузка. С девчонками из общежития организовали что-то похожее на коммуну. Скидывались и готовили обед на шестерых. Дежурный раз в неделю прогуливал пары — готовил еду. Так получалось дешевле и вкуснее. Вику тоже взяли в общак.

Лелька превзошла ожидания Тамары: с первого же дня весеннего семестра впряглась на полную катушку и втянула друзей. В какой-то момент Тамара уже и забыла, что она сама должна руководить оргкомитетом: все рули в свои руки забрала подруга. Лелька не мчалась — она реяла в упоении. Откуда такая хватка? Подготовка неслась как ковер-самолет в ясную погоду. Каждый вторник и четверг — летучки: отчеты, обмен идеями, замыслы. Когда дружно придумывали репризы — хохот разносился по коридорам. Шура и Вика получили задание разыскать музыкальных самородков. Тамара составляла график прослушивания ансамблей. Лелька договаривалась о времени и аудитории. Заглянул на летучку Сеня Кашин, послушал, похихикал со всеми и серьезно заявил, что «за такой труд пора требовать в профкоме матпомощь». Его хотели выгнать в шею, но пожалели, а Лелька взяла пятым членом оргкомитета. На удивление, пятый оказался не лишним: толково помогал ковру-самолету нестись вперед, а рулежки от него и не ждали. Шура иронизировал, что стать первой ведьмой на шабаше для Лельки почетнее, чем поднять целину. Только Павел ушел в тень и не выходил из нее.

В марте Тамара пригласила оргкомитет домой на Фонтанку. Ее раздражало, что сестра часто приглашает в гости своих друзей, а она ни разу. То, что это был прокол, Тамара осознала спустя годы.

В прихожей студентов встретила бабушка, выдала меховые тапочки и уговорила первым делом пообедать. На кухне вокруг гостей засуетилась Лавердо: поставила тарелки с вензелями, разложила серебряные ложки, разлила суп из супницы.

— М-да, неожиданно хорошо живет наш детский сад, — пошутил Шура, потрогав мебель красного дерева.

— Детский сад — это намек на меня? — слегка обиделась Тамара.

— Шучу. А откуда антиквариат?

— Родители купили на аукционе. Еще до войны.

— А соседи на кухне не кушают? — спросил Кашин. — Тут только один стол.

— Какие соседи, Сеня!? — удивилась Тамара, оглядев с некоторым презрением гостя. — В квартире только наша семья живет.

— То есть все комнаты ваши?

— Да.

Кашин отвесил нижнюю челюсть и до обеда так и забыл подтянуть ее к верхней. Вика сжала губы. Одна Лелька искренне восхищалась обстановкой, разглядывая картины на стене. Лавердо нарезала хлеб в хлебницу, поставила масленку и украдкой перекрестила стол. Вика увидела движение рук домработницы и испуганно оглядела друзей.

— В правильном месте собрались. Тут только и обсуждать, как студентов отлучить от церкви, — сыронизировал Шура, тоже заметив крестное знамение.

— Не обращайте внимания, — успокоила Тамара. — Галина не помеха нашему мероприятию.

— Какое мероприятие? — встряла Лавердо.

— Организовать бал молодежи двадцатого апреля, ко дню рождения Ленина, — пояснила Лелька.

— Галина, спасибо. Мы сами пообедаем, — Тамара, зыркнув на друзей, постаралась выдворить домработницу с кухни.

— В последний день Великого поста? Ой, это плохо. Бал сатаны. Не к добру. Придется вам отмаливать грех.

— Да, уж — люди добрые, дальше некуда: праздник в пост — не к добру! — усмехнулась Вика.

Лавердо сокрушенно покачала головой и вышла из кухни. После обеда компания перешла в комнату, где жила Тамара с сестрой.

— Давайте к делу, — Лелька переключила внимание оргкомитета от разглядывания мебели. — На какое время назначим начало бала? Нужно, чтобы все пришли на наше мероприятие, а не в церковь. Так?

— Так!

— Тогда начало не раньше десяти вечера. Концерт — первая приманка. Вика, Шура — как там с самородками-юмористами?

— Ищем.

— С каждого курса нужны. Без исключения. Люди всегда идут на своих однокашников смотреть.

— На первом я еще не нашла, — отчиталась Вика. — И на втором пока нет.

— Напрягись!

— Я договорился на четвертом и пятом. Шестой не придет — они уже защитят диплом к апрелю, — отрапортовал Шура.

— Хорошо! — Лелька одобрительно кивнула и тоном начальника разложила всё по полочкам: — Танцы за полночь — вторая приманка. И третья приманка — проведем в Белом зале Главного здания. Рекламный плакат про бал молодежи надо повесить на входе в Гидрокорпус.

— Так разве нас пустят в Белый зал?

— Это я обещала — значит, устрою, — начальственный тон не дрогнул. — Тамара, как вчера прослушивание ансамблей?

— Серединка на половинку.

— Самых слабых отсеивай. И еще… я тут подумала… надо пригласить выступить кого-то модного. Например, Окуджаву.

— А он согласится?

— Попробуем. У меня есть наметки.

Павел впервые за три года не предложил совместные развлечения на каникулах, не интересовался ходом подготовки к мероприятию. Но по личной просьбе Лельки помог в одном — поговорить с другими факультетами. С Мехмашом, чтобы механики сделали вращающийся зеркальный шар, — идея, предложенная Шурой. И с Электромехом, чтобы электротехники придумали освещение к шару. Наверняка, Знаменов догадался, кто теперь буксир в деле антирелигиозной пропаганды, но не цеплялся. Тамара решила, что Павлу главное отчитаться выше, а детали и новости он узнает от Вики. Хотя видно, что прошла трещина внутри этой пары. Или он узнает ход подготовки от Шуры? И это вряд ли — после того комитета Шура дистанцировался от Павла. Пятерка явно сузилась до четверки (Сеню вывели за скобки, и зря). Но оставшиеся как будто и не замечали потерю бойца — всех захватила идея бала. Лелька взяла на себя роль лидера естественно и эффективно. После летучки в Тамариной квартире форсаж включила даже Вика. У нее на младших курсах водились знакомые и раньше: но тут она пообщалась поближе и вовлекла молодняк в подготовку. В общежицком кругу всегда были активные ребята: тренькали на гитаре, голосили известные песни — прикольно, правда, скучновато. Вика вычислила талантливую, но робкую поросль с голосами и слухом, перемешала с гитаристами — получились интересные ансамбли. Активность Вики удивляла Тамару: сначала виделся в этом подвох. Но нет — Павел не трогал оргкомитет, да и Лелька отвергла подозрения, хвалила Викину работу.

В один из дней Лелька попросила Тамару ее сопровождать: «Я иду к ректору, будешь моей моральной поддержкой». Вместе с подругами напросилась и Вика. Втроем они зашли в главную приемную. Там толпились профессора, подчеркивая свою солидность роговыми оправами очков. Отглаженные черные костюмы и галстуки. Но солидность была напускная — чувствовалась натянутая атмосфера. Увидав напряженную толпу преподавателей, Тамара с Викой забились в угол. И оттуда наблюдали фантастический, как им казалось, фильм.

Лелька, поправив свои красивые волосы, без стеснения, с располагающей улыбкой спрашивает элегантного мужчину, возможно, доктора наук:

— Не подскажете как имя-отчество секретаря ректора?

— Вера Семеновна. Девушка, а что вы хотите?

— Кое-что узнать, — Лелька с улыбкой разворачивается и смело идет к столу секретарши. И что-то ей шепчет. Вера Семеновна качает головой и уводит девушку в коридор. Через пять минут они возвращаются. Лелька подмигивает доктору и подходит к подругам.

— Всё в порядке. Пошли отсюда. Зал нам дали. Одно условие: надо всё убрать после бала, обратно расставить кресла. Уборщицу не дадут. И не больше одного фокстрота и танго за вечер.

Втроем они выходят в коридор. Фильм заканчивается.

— А куда вы уходили с секретаршей? — спросила Вика.

— В партком. Вопрос зала, оказалось, ни ректор, ни проректор не решают. Вера Семеновна подсказала. И представила меня кому надо.

— И он согласился? Так просто.

— Милейший человек оказался. Чего ему не сделать доброе дело? Простое и идеологически верное. Пропаганда чужими руками. Я ему и про Пасху всё объяснила, и про бой стилягам.

— И про Окуджаву сказала?

— Вот тут умолчала. Зачем дразнить? Иногда полуправда и начальству удобна. Я же не Павел. Да, вот еще важное: новый порядок — список выступающих заранее утверждать не надо. И разрешил брать зал для репетиций. На это даже не рассчитывала.

— Как ты ему голову вскружила?! — Вика искренне восхитилась, но красные пятна на мочках ушей выдали двойное чувство.

— Улыбайтесь, сестры, шире! И смотрите в глаза радостно, а не заискивающе, — бросила Лелька с легким налетом превосходства.

— Все улыбаются, да не у всех получается широко, — добродушно поддакнула Тамара.

Лельке льстили комплименты подруг, хотя она и без них себя распалила — ее обаяние встало на крыло, красота топила бюрократический лед. И завхозы, разнорабочие, главбухи от души помогали, не воспринимая ее просьбы как наглость. Подруги стояли в сторонке. Вика впитывала каждый жест, интонацию, походку. Тамара просто радовалась. Одни помогли с арендой аппаратуры, швабрами-тряпками, лампочками, реквизитом, другие оплачивали счета.

На прослушивание собралось уже больше десятка ансамблей. Тамара отобрала восемь. Но одни стеснялись выступать со сцены, другие еще плохо спелись, одним словом — самодеятельность. Лелька и тут пришла на помощь — провела общее собрание кандидатов: «Вы можете выступить на разогреве. Но нужен уровень. В конце вечера будет петь Окуджава. Только тс-с. Это секрет. Подготовьте лучший номер из репертуара». Студенты возбудились не на шутку — выступить в Белом зале, да еще на одном концерте со звездой! Репетировали по ночам, выжимали из себя музыкальные таланты, как только могли.

— А как ты с Окуджавой? Где ты его выловишь? — Тамара боялась, что они обманут студентов, и это будет плохо.

— У меня есть одна задумка. Я же не сразу пошла на Гидрофак, сначала поступала на Физмех. Там познакомилась с одной девушкой. Она вроде говорила, что вхожа в бардовскую тусовку.

— Вроде. Когда-то, три года назад. Связь через десятые руки. Получится ли?

— Я чувствую, что всё получится. Нам еще надо отрепетировать наш дуэт. Кто что говорит и за кем. И без бумажки — репризы вызубрить как отче наш. Когда и какую музыку ты играешь?

— Ну, музыку я отрепетирую быстро.

— Вот и займитесь.

Чем ближе было двадцатое апреля, тем азартнее становилась команда. Вика прошлась по комнатам и собрала общежицких историй-анекдотов, Шура слепил из них мини-пьесу про студента-дуралея, который не может найти общий язык с другими соседями. Главную роль, поразив всех вскрывшимся талантом актера, сыграл Кашин. В творческом запале Сеня сам придумал и изобразил миниатюру-пантомиму в манере Марселя Марсо. Не подвели и студенты с Мехмаша: смастерили зеркальный многогранный шар, вращающийся вокруг своей оси. Электрики направили на него свет с меняющимся спектром — почти цветомузыка. Лелькины улыбки заменили волшебную палочку: в цепочке из десяти рук все оказались не пустозвоны — вывели на Окуджаву, и он согласился выступить.

Пришла пора репетировать конферанс. Лелька договорилась, чтобы им открыли Белый зал. Тамара пришла первая, поднялась на сцену — и сердце замерло. Она представила, как из каждого кресла на нее смотрят придирчивые глаза, а в лицо светят прожектора. Страх, подзабытый в суете приготовлений, вернулся спазмом в пальцах. Многолетние уроки в музыкальной школе не прошли даром, но сейчас клавиши рояля показались ей железобетонными балками. А это еще пустой зал! Пришедшая чуть позже Вика увидела Тамарину растерянность, достала из сумки припасенный на ужин хлеб с горчицей, заставила Тамару съесть тут же, прямо на сцене.

— Так. Быстрее, времени мало, — Лелька, прибежав последней, сразу перешла к указаниям. — Садись за рояль. Нет, не так. Иди сюда. Начнем сначала. Мы поднимаемся по лестницам с двух сторон. Вика, медленно считай «раз-два-три». На счет три, Тамара, ты должна выйти на сцену и в том же темпе идти к центру. Тут встретились, развернулись к залу лицом. Так. Улыбнись. И держи паузу. Губы не отпускай, веди взглядом по залу. Справа налево, а потом обратно. Медленно веди! Как будто всех одариваешь улыбкой своей, — Лелька уверенно руководила репетицией, как будто имела опыт. — Молодец! Потом я приветствую, представляю тебя. А ты — меня.

— Ой, я боюсь, что буду мямлить, — залепетала Тамара.

— Мямлить нельзя-я. Хорошо. Я представлю и себя, и тебя. Так. И ты идешь к роялю. Не семенишь, а плавно плывешь. Играешь «хорошее настроение».

— А когда снова выходить на центр?

— Когда? Потом будут ансамбли выступать — ты не нужна. Сиди за роялем. Жди — я махну. В самом конце посмотрим. Может, вообще отсидишься в углу. Вика, ты будешь выпускать группы по списку.

Тамара согласовала с Лелькой что и когда ей играть. Получалось, что не так и много. Главное, вовремя, после нужных реприз. Да, у тапера не такая простая роль, но все-таки в сторонке, не на виду. Это успокаивало. Откуда Лелька набралась всех этих приемов? Через день репетицию повторили. Тамара заметила, что Лелька передает Вике потрепанный учебник «Искусство ведущего концерта», и удивилась: «Оказывается, конферансу можно научиться как сопромату».

Шура подобрал виниловые пластинки с репертуаром, позволив себе некоторую вольность относительно наказа партии: «не больше одного фокстрота и одного танго». Оргкомитет поддержал расширенный список. Еще Шура договорился с первокурсниками, убедив их подхалтурить «работниками сцены»: «Хотите послушать Окуджаву? Хотите. За это немного подвигаете мышцами: раздвинете шустро кресла по стенам после выступления ансамблей, а после танцев вернете на место». Потом эти первокурсники пеняли, что Шура их обманул, — и без трудовой повинности можно было попасть в зал. Попеняли, но не обиделись. Бескорыстная взаимопомощь в пятидесятые годы была нормой.

Подготовка к балу сплотила четверку. Тогда никто из них не догадывался, что бал станет лебединой песнью компании.

И вот настало двадцатое апреля, суббота. Сумрачный день по сводкам гидрометцентра, но солнечный в сердцах. Бал стал триумфом Лельки, но и роль Тамары не затерялась. Прошло без накладок. Мельпомене понравилось студенческое усердие, и она решила помочь: Окуджава приехал и спел пять песен, студенческие мини-пьесы прошли без сучков и задорин, самодеятельность не подкачала, последний выступающий ансамбль сыграл буги-вуги, и вечер под шарканье сдвигающихся кресел перешел в ночные танцы. Шура громче всех хлопал Лельке, когда она появлялась на сцене, потом приглашал ее и на твист, и на вальс, и тем более на модное танго. Сплетницы заметили, что Вика «пошла по рукам» — танцевала с парнями с разных курсов. В одну из пауз Знаменов подошел к ней и злобно съязвил: «Скоро белый танец. Может, спляшем краковяк? У вас в Таганроге он же еще в почете». От намека на ее провинциальное происхождение Вика сжала губы и молча отвернулась. А когда заиграла музыка, демонстративно пригласила Кашина. Павел криво усмехнулся, тем более что появилась работа по идеологической линии — двое студентов переоделись в одежду стиляг.

Новомодный выпендреж стал уже надоедать. Дошло до того, что парторг углядел, что девушки Гидрофака начесывают «куб» из волос. Он выловил Знаменова в коридоре и злобно указал на модниц: «Что за атрибут? Свободы взглядов захотелось? Объясни им, что не надо бросать камешки в колодец». Но с девичьими прическами приходилось мириться. А вот «кок» на голове парней, рубашки «пожар в джунглях» и канареечного цвета мешковатые пиджаки — перебор. Пришлось поговорить. Успокаивало то, что партком никого из наблюдателей не прислал. Знаменов с первой минуты пытался вычислить представителя недремлющих органов. Но не разглядел незнакомых пиджаков. Видимо, они ночью отсыпались дома: оттепель в стране подтопила и их служебное рвение.

Лелька со сцены объявила окончание бала, Шура вынес ей букет гвоздик, овация разгоряченных студентов. Под лунную сонату в исполнении Тамары первокурсники поставили на места кресла, всем миром подмели сцену, сложили инструменты, технику. Знаменов подошел к роялю.

— Молодец, Кудрявцева! Все претензии комсомола к тебе снимаю!

— Я надеюсь, — Тамара не простила Павлу подлость, но сегодня не хотелось скандалов. Она улыбнулась.

— Вот и умница! Устала? Отдыхай.

К роялю подошли Лелька, Сеня, Вика, Шура.

— Всех с творческим успехом! Вы там того, на улице — не бузите. А мне надо побыть одному, пойду писать отчет! Утром меня ждут в парткоме. Не забудьте — в понедельник субботник, грабли — это вам не по роялю брякать, — Павел сухо подвел итог общей работы.

— Весь народ оградили от опиума? — не смогла сдержать ехидство Тамара. — Ты считаешь, что мы комсомольский долг выполнили?

Знаменов метнул взгляд на компанию, зачесал пятерней волосы и вышел в вестибюль. Лелька разочарованно вздохнула — ей хотелось больше душевности в благодарности. У Вики губы расплылись в улыбке, а мочки ушей не покраснели. И она, и Павел спокойно приняли для себя, что их роман окончен.

Глава 9

* * *

Павел не соврал и ушел с бала один, но про отчет слукавил. На партбюро его ждали только во вторник. Ему надо было пройтись, отдышаться, осмыслить ситуацию. Тамара — язва: обязанным «ограждать от опиума для народа», «отбивать стремления студентов к крестному ходу» он себя не чувствовал. Было поручение парторга — он его выполнил. Но не так, как хотел Виктор Саныч. Парторг предлагал показательную порку комсомольцев — Павел ее смягчил и заменил на ночной бал. Прокатит ли такая замена? Хотя он ее, замену, и согласовал, но на бегу, в коридоре — не письменно.

А слово, пусть и непосредственного босса, к протоколу не пришьешь — это известный подвох устных разговоров. На следующий день, после той первой накачки Виктор Саныча, Павлу принесли отпечатанное на машинке решение партбюро о проведении антирелигиозной пропаганды. Причем с подписью не только парторга, но и мифического секретаря: якобы прошло полноценное бюро, а не разговор с глазу на глаз. И еще примечательно, что на листочке ни слова про показательное исключение из рядов ВЛКСМ. Ага, значит, парторг хочет сохранить свои руки чистенькими и свалить грязную работку на него, Павла. Хитер. Вот это и настораживало.

После успеха бала выгнать Тамару из комсомола нельзя — мероприятие прошло — не придерешься, девчонки отработали отлично. Народ не поймет. Да и самому Павлу уже казалось, что зря он напустил столько металла в голос. Отношения напряглись. За подготовкой к балу он наблюдал со стороны: заметил, что и Тамара старалась, и его товарищи сплотились за общим делом. Крепче, чем в поездке в Крым. На этой дружелюбной волне можно будет заделать трещины в отношениях, вернуться в лоно «пятерки». Последние полгода он почувствовал, что утерял что-то ценное в жизни. Правда, теперь накладывался их разрыв с Викой. Не понял, почему она стала воротить от него губы, ну да ладно — даже, возможно, к лучшему: слишком она возомнила о себе — начала указывать, что и как делать. Их роман не был «великим», рано или поздно пришлось бы расставаться. Теперь и объяснять ничего не надо — ни скандалить, ни юлить. Разошлись по своим тропинкам. Точнее, у нее — тропинка, а у него, Павла, — широкая трасса. Но до трассы нужно выдержать отчет на партбюро. А там могут случиться непредвиденные повороты. Через пару дней — во вторник Павел явился с отчетом. Оказалось, что Виктор Саныч не один олицетворяет партбюро — действительно собрались товарищи. Парторг взял из рук Знаменова отчет и зачитал вслух. А потом устроил выволочку. Под копирку, тем же высоким тоном, как сам Павел давеча раскатывал Тамару. Что, мол, комсорг проявил мягкотелость — не провел показательную чистку от ревизионистов. И что ему, парторгу, просигналили ответственные люди (оказывается, они все-таки присутствовали в зале) — бал слишком затянулся: танцы до утра не являются идеологически выверенным поведением. И позволили себе явиться стиляги. Что он, Знаменов, потерял контроль над подготовкой, допустил на сцену каких-то подозрительных песняров, и репертуар не согласовал с партийным активом. А в понедельник на ленинский субботник от Гидрофака пришло непозволительно мало студентов. Все члены бюро бодрыми кивками голов поддержали босса и без прений проголосовали единогласно за выговор.

Заскулить, что ли? Мол, «товарищи, неоправданным выговором, не разобравшись в деталях, режете под корень энтузиазм верного помощника». Или еще жалостливее — сокрушаться, мол, «простите неопытного, научите уму-разуму». Даже символично — он попытался растоптать Тамару, а теперь его самого трамбуют в песок. Но нет, хватит прогибаться. Павел решил защищаться: рубануть правдой — прием, заученный из письма-напутствия отца. Ну, что ж — на войне как на войне.

— Виктор Саныч, вы мне дадите слово в защиту или здесь принимается решение в духе перегибов сталинского культа личности? — начал контратаку Павел. — Кажется, партия встала на другой путь. Путь очищения от ошибок прошлого.

— Что? — парторг изумился наглости сопляка.

— Вы мне инкриминируете мягкотелость, — Павел не стал дожидаться разрешения и продолжил, воспользовавшись паузой: — А в решении партбюро, которое вы подписали, не ставилась задача проводить чистку ревизионистов. Там про антирелигиозную пропаганду. Этот наказ мною выполнен — ни один комсомолец на крестном ходе замечен не был. В чем тогда моя вина?

— Ты, Знаменов, куда клонишь?

— И прений по вопросу среди членов бюро вы не открывали. Не попахивает ли решение самодурством?

Члены партийного бюро прижали уши. Виктор Саныч заикал, потом судорожно схватился за графин с водой, выпил прямо из горла. Но в отличие от самого Павла в аналогичной ситуации в состояние грогги не впал и быстро совладал с икотой.

— Ты что, Знаменов, совсем охренел? Шута из себя строишь? Мы на партбюро, а не при королевском дворе! Ты, кажется, просил дать рекомендацию в кандидаты в члены партии. И после вот этого фиглярства считаешь себя достойным?

Павел замолчал: видимо, лучше стопорнуть с правдой — одним наскоком партийного зубра не пробьешь. Он ограничился залихватским зачесыванием вихров к затылку. На что получил брезгливое «свободен, можешь идти».

Щеки раскалились. «Я, может, и не опытный шут, но и ты, парторг, на короля не тянешь. Жидковат. А твой двор скоро станет мадридским — подожди, и тебя подставят. С рекомендацией в партию подло, но метко».

У въезда на широкую карьерную трассу оказался шлагбаум. Что за хрень! Закипавшая злость искала выход. Кто виноват, кто опустил шлагбаум? Тамара! Не было бы того дурацкого повода ее исключать — всё шло бы гладко. Захотелось пойти поплакаться в жилетку. Ни к Вике, ни к Шуре, ни к остальным из «пятерки» не пойдешь. Трещины поползли по всему телу плотины, и ледяная вода хлынула в нижний бьеф.

Через месяц Павла перевели с комсомольской работы на профсоюзную. Рядовым деятелем, не руководителем, но уже на уровень института, а не факультета. Виктор Саныч поостерегся уничтожать под корень молодого горлопана — действительно, наступали какие-то новые, непонятные времена.

Глава 10

* * *

В ту пасхальную ночь с двадцатого на двадцать первое апреля, казалось, будто в этой точке в этот момент мироздание благоволит героям рассказа, но судьба-индейка приготовила им крутые повороты.

Бал завершен, люстры погашены — надо расходиться. Но растворять в апрельском воздухе радостный подъем друзьям не хотелось. Трамваи еще не ходили. Студенты гурьбой вышли из Главного здания.

У входа стояла «Победа». Оказалось, что за Тамарой приехал отец: на семейном совете решили, что надо перебдеть и забрать девочку из ночного города, хотя она молила не заезжать за ней.

— Пока, ребята, до понедельника! — Тамаре не хотелось расставаться с друзьями, но открытая дверца «Победы» диктовала свою волю, а с семейным советом сложно спорить.

— Пока, Томка! — тепло попрощалась Вика.

— Спасибо тебе! — обняла подругу Лелька.

— За что? Это тебе спасибо!

— За все твои мучения. Не зря они. Получилось-то как здорово!

— А помнишь, Том, твоя домработница каркала: «не к добру», «в Великий пост». А как божественно всё сложилось! — припомнил Шура.

— Ох, не богохульствуй!

Все рассмеялись. «Победа» укатила. Шура взял под руку Лельку, Сеня Кашин — Вику. Гурьбой пошли через Политехнический парк. В лицо дул весенний ветер, покачивались деревья, подпитывая иллюзию вольности и вечной молодости. Ни преподавательского, ни партийного контроля. Лелька крутила головой, подставляя ветру лицо, щеки, подбородок. Пусть обдувает. Это ее ночь! Ее триумф.

Мимо спорткомплекса вышли через Гжатскую улицу на Большую Спасскую. Потихоньку стали разделяться на группки. Кого сильно клонило в сон — повернули к перекрестку, который у местных жителей назывался «пятачок», и дальше в сторону общежития. Кто жил рядом — в сторону дома. Стало светать.

На Большой Спасской студенты увидели бабулек в платочках, которые куда-то шли.

— Девушки! Вы куда в такую рань? — пошутил Шура, держа Лельку под руку.

— Из церковки, внучок. С вечерней литургии. Праздник же сегодня. Христос воскресе. Хотите кулича попробовать? Освященный, — одна из старушек полезла в кулек.

— Какой праздник? — переспросила Вика.

— Пасха.

— Ой, а вы часом не домработница в Тамариной квартире? — опознала старушку Лелька.

— Точно. У вас Лавердо фамилия? — узнал ее и Шура.

— А зайти в церковь можно? — спросил Сеня.

— Заходите. Попросите там для себя. Бог милостив — поможет, — Лавердо обрадовалась, что направила молодых людей на путь истинный, перекрестила и села на скамейку у входа.

— Здорово. Пошли! — Лелька двинулась ко входу в небольшую деревянную церковь.

— Зачем тебе неприятности? — Шура напрягся, ветер в лицо теперь казался предвестником опасности. — Вдруг кто-нибудь донесет в деканат?

— Да кто донесет? Ночью? Не смеши. Давай зайдем, — подхватила идею Вика.

— Да зачем? Чего там интересного? — подал голос Кашин.

— Ты свободен, — отбросила Сенину руку Вика.

— Но ведь мы всю работу сделали, чтобы никто не сунулся на Пасху, а сами… — Шура колебался.

— Пошли! Пошли! — зрачки Лельки раскрылись шире, ресницы поднялись.

Такого огня в глазах любимой девушки Шура всегда боялся — после вспышек Лельку не удержать от завиральных поступков. Никакие разумные уговоры не помогали. Сегодня Шура с утра готовился сделать предложение, но не мог подобрать удачного момента. А вдруг в церкви и ждет тот золотой миг? А, была не была! Показалось, что сегодня всё позволительно. И ей, и ему. Безрассудный поступок, дикая импровизация. Шурины чувства смешались: и восторг, и риск поражения, и решимость, и страх подставиться.

Студенты поначалу потянулись в церковь. Лавердо перекрестила процессию. Но перед входом случилась заминка. Большинство, включая Сеню, остановились у входа, побоявшись последствий.

Вошли Вика, Лелька, Шура. Небольшое помещение, притушенный свет. Пустота, открыты царские врата, в алтаре горит семисвечник. Ни прихожан, ни священника. Лелька испытала новое ощущение: здесь, в церкви, только что было великое торжество. Оно величественнее, чем тот бал, на котором, как казалось минуту назад, она блистала. Торжество еще не совсем ушло из пространства, ангелы еще здесь, но они уже не поют. Эх, как жаль, что она опоздала! В алтаре ей показалось, что видно звездное небо, на фоне которого человек — микроскопическая песчинка. Притягательный, неизвестный, огромный мир. Не тихая заводь для ущербных старушек. Лелька подошла к распятию, долго смотрела, что-то шептала. Запах церковного масла, спокойное колебание язычка пламени в лампадке контрастировали с молодецким весельем, оставшимся за дверьми. Ресницы опустились, чувство триумфа забылось.

Но Шура не заметил перемен в любимой девушке и восхищался ею в свете лампады. Вот тот миг! Он подошел сзади к Лельке, обнял за плечи.

— Лель, выходи за меня замуж! Пройдем по подиуму под марш Мендельсона. Ты будешь самая красивая невеста.

Лелька ни обернулась, ни дернулась, ни улыбнулась, ни сбросила Шуриных рук. Она услышала слова, которые ждут все женщины мира, но ничего не изменилось в ее позе.

— Извини, Шура! Ты хороший парень, я позже отвечу на твое предложение, но не сейчас.

— Почему?!

— Знаешь, церковь, мне почудилось, вроде больницы: сюда приходят за анестезией. Я здесь так чувствую. Не хочу тебя втягивать — ты же не болен!

Шура отпрянул. Ему не отказали, но согласие отложили. Он не ожидал такого поворота. Но больше всего был ошарашен спокойным тоном. Они оба — кумиры, им пророчили свадьбу, вопрос был только в том — когда Шура решится. И вот он решился, а оказывается, что не в нем дело.

— Дай мне договорить со звездным небосклоном. Он знает нашу судьбу. Маленькая отсрочка. Жди. Потом обсудим.

— Что ты несешь?! Какие могут быть отсрочки?

— А может, я хочу спросить у своего первого парня. Отпускает он меня за тебя или нет?

— Где твой парень? — Шура огляделся.

— Здесь нет. Но через ангелов можно связаться.

Тронский убрал руки, ретировался из церкви, покачиваясь, как пьяница. На улице он плюхнулся на скамейку рядом с Лавердо, взял ее за руку, как будто просил о помощи. На его место за Лелькиной спиной тихо встала Вика.

— А я вырвала Пашку из сердца.

— Ты это к чему? — переспросила Лелька.

— Ты сказала Шуре, что не можешь забыть своего парня.

— Ты подслушивала?

— Ты громко говорила.

— Какого парня?

— Твоего первого парня. Из школы. От которого ты сделала аборт, — Вика говорила вкрадчиво, доверительно, Лельке показались Викины слова искренними.

— Откуда ты знаешь про аборт?

— Все говорят.

— У меня был парень. Хочу его забыть, но не могу. Он постоянно рядом. Как вот этот, — Лелька указала пальцем на распятого Христа. — Никак не уходит.

— Так не предавай его. Любовь не прощает измены, бьет наотмашь.

Лелька вышла из церкви, подошла к скамейке и сказала Шуре на ухо, что «лучше для обоих, если они останутся друзьями». Тронский с трудом встал и пошел прочь. Кашин пробубнил: «О, у этих выходящих какие-то хмурые лица. Видимо, всех в церкви госбезопасность взяла на карандаш». Сенина гипотеза быстро отрезвила студентов: они, прибавляя шаг, двинулись в сторону 2-го Муринского проспекта. Вика и Лелька пошли вслед. Со скамейки за молодежью наблюдала Лавердо. Она тихо молилась, чтобы господь простил безбожников, но видела, что для студентов Пасха началась не по-доброму.

— Врешь. Ты его и не могла вырвать из сердца. Ты его там и не держала в сердце, — с середины продолжила разговор Лелька, когда они с Викой отстали от толпы сокурсников. — А вот отправить в отставку могла. Хотя и он мог тебе указать на выход.

— Ты о ком?

— О Паше. О ком же еще?

— Надоел.

— Ну, ну, — Лелька скривила саркастическую улыбку. — Сеня — достойная замена.

— А с Шурой ничего не случится сегодня? Ты его обухом по голове. Жестоко! — Вика ответила в манере «зуб за зуб».

Они еще прошли вместе пару улиц, а потом, молча помахав друг другу, расстались. Ветер утих. Лелька шла через весь город одна и размышляла.

Чего он сунулся со своим Мендельсоном? Испортил настроение в такой момент! А я? Правильный ли сделала выбор? Что-то ломило в спине. Наверное, бессонная ночь, усталость от танцев, длинный путь на каблуках. Но где-то свербело: «Нет, спина болит из-за другого: наползало ощущение роковой ошибки».

С Шурой ничего не случилось. И ни с кем ничего не произошло плохого — все добрались до дому целые, но с разбитым настроением. Пятерка друзей, превратившись сначала в четверку, уже в мае рассыпалась на «единички». Все разбрелись, увлеченные частными интересами. Веселый дух испарился и ушел в верхние слои атмосферы. Лишь Тамара с Лелькой поддерживали отношения и редко-редко, но вспоминали походы на лыжах, каникулы в Крыму, посещения театров. Хотя не всё ушло в атмосферу: каждый из пяти бывших друзей носил в памяти аромат трех веселых лет и обвинял других в распаде компании.

Кроме Кашина, все участники истории спокойно доучились до диплома, получили распределения в ленинградские проектные учреждения. В том числе и Вика, потому что на пятом курсе вышла замуж за ленинградца Тронского. Правда, потом Шура получил назначение в Монголию помогать братьям по соцлагерю в мелиорации пустыни. И семья на несколько лет уехала в азиатскую страну, заработав там приличную сумму, на которую купила кооперативную трехкомнатную квартиру на Васильевском острове. А Сеня сдал очередную сессию на тройки, остался без стипендии, помыкался-помыкался и ушел работать на завод, а в призыв пошел служить в армию.

Глава 11

* * *

Банкет выпускников в столовой Санкт-Петербургского Технического Университета, состоявшийся в 2000 году, подходил к концу.

— Пора расходиться, нас официанты подгоняют. Последний тост! — Павел Знаменов с трудом поднялся. — За то, чтобы… Как бы сказать помягче… Надо чаще встречаться!

— Даешь через пять лет?! — выкрикнул Сеня.

— На сорокапятилетие выпуска. Отлично! Не будем пропускать юбилейные даты! — подхватила Валентина.

— Раньше! Даешь раньше! Мы, дети войны, малахольные, долго не живем, — не успокаивался Сеня.

— Кто спонсор? На чьи деньги банковать будем? — намекнула на тяжелую пенсионную долю одна из бывших однокашниц.

— Давайте выпьем за нашего комсорга. Если бы не он — мы бы и сегодня не встретились!

Выпить выпили, но гомон-дискуссия продолжилась. Павел понимал, что частоту встреч сокурсников определяет сугубо он. Ни Шуре, ни старосте, никому другому не под силу вытянуть оргработу с обзвонами, сбором денег, закупкой алкоголя. Не самая приятная роль выслушивать старческие причитания в телефонную трубку: один не может вечером, другой сидит с внуками, третий живет, просит рассрочку взноса в тысячу рублей, у четвертого аллергия на чеснок, остальные звонят каждое утро и бубнят от «мне нечего надеть» до «когда повысят пенсию». Маску правдоруба Павел давно сбросил — приходилось деликатно отвечать. А как хотелось послать этот бубнеж: вот дата, локация, сумма, односложно подтвердил, пришел, заплатил — и всё! В возрасте, когда колет в сердце, выслушивание всех эти «му-му-соплей» — совершенно не способствует кровотоку.

Захочется ли еще раз впрягаться в воз? Какая-то тяга к этому гомону бывших однокашников появилась. И у всех, очевидно, взаимная. Зачем? Слушать стариковское пустословие? Вряд ли. Встреча с молодостью? Возможно. Поговорить с Тамарой — вот что его мотивировало, сентименты и поцелуйчики лишь прикрытие.

Павел еще раз оглядел сокурсников. М-да. Простила бы его сегодня Тамара, и вопрос со следующей сходкой закрылся сам собой. Но нет, сволочь, оттягивает! Куражится. Ей — бабское любопытство, а ему надо прояснить важное перед уходом. А эта подруга с косой долго рядом бродить без дела не станет — он, Павел, чувствует. Нет, ради разговора с Тамарой всю кодлу собирать не буду — позвоню, поищу подход тет-а-тет.

В студенческие, аспирантские годы он готов был рвать жилы, идти по головам, экспериментировать, менять приемы борьбы. Ориентир — место под солнцем. Плохо ли, хорошо, добрался он или нет — другой вопрос. Но причинно-следственная связь не вызывала сомнений: напряжение — результат. А сейчас, когда сердце то ускоряется, то грозит остановиться с недели на неделю, растерялся — где причина, что следствие? Как будто мудрость не пришла, а ушла вместе с годами. Вот и сегодня — кто объяснит: почему итоги жизни зависят от капризной сокурсницы!

Считать себя неудачником — прибедняться: он, Павел, достиг больше многих. Но разве на такие высоты замахивался с юности? Амбиции появились еще в детстве. Одно из первых воспоминаний, хотя и смутных — он выходит во двор в новом, первый раз надеванном пальто, ждет отца, чтобы пойти в зоопарк смотреть слона. К нему подходит шпана, дразнят, разворачивают за пуговицу лицом к солнцу и мажут грязью. Павел хочет убежать, его окружают, он начинает плакать. Неожиданно шпана испаряется: на плачущего мальца надвигается тень. Знакомый контур узнается даже против солнца. Знаменов-старший берет сына за руку, ведет обратно в квартиру: «Шпана поплатится за издевательство над ребенком, но если он, Павел, мечтает о великих свершениях, то нужно выработать одно качество — не показывать свой страх». Как это — не показывать страх? Для детского ума непонятно. Но мальчик обещает оправдать завет.

И в памяти остался образ отца: военная форма, прямая осанка, большие очки и те слова про великие свершения. А потом сначала Знаменов-старший исчез из жизни Павла, затем вслед за отцом исчезла мать. Остались тетка, сестра и… домработница. А потом появилось слово «блокада» и пришел голод. Павел запомнил, как ему мечталось выйти во двор дома и увидеть булку размером до неба. Куда-то пропала тетка. После войны — школа, выпускной, выбор вуза. На первом курсе он получил еще один завет отца. Внезапно. Павел ощутил, что опять тень надвигается на него. Домработница нашла черновик письма, адресованного сыну. Знаменов-старший напутствовал четко, по-офицерски, нумеруя каждый тезис. Первое — страстно искать дело жизни. Второе — изо всех сил стремиться достичь цели. Третье (важное) — спокойно относиться к преградам: они будут вставать справа и слева, их захочется избежать, но это невозможно. И не нужно. Четвертое — бой с преградами можно выиграть. Для этого: а) не сдавать назад, б) говорить правду, в) разбираться с обстоятельствами вокруг. Нельзя их игнорировать, нельзя их бояться. Тогда они отступят, и даже станут помогать. Но главное — г) тех, кто помогал по жизни, держи при себе, заботься о них.

Послание внесло сумбур. На что делать упор? На компромиссы или на правду в глаза? Искать дело жизни. Как искать? Отец написал неясно. Еще Павла смущало, что самому-то Знаменову-старшему такая философия не помогла. Сгинул в водовороте событий.

Но Павел не посмел ослушаться: искал цель, пытался держать ее в фокусе, стремился к правде, не боялся обстоятельств. Но почему жизнь свернула на проселок? Где они — обещанные великие свершения? Отец ошибался или Знаменов-младший сбился с начертанного шоссе? Где? Павел ретроспективно пролистывал страницы пути. Всё сходилось к тому злополучному партбюро, где его отметелил Виктор Саныч. Как будто там ему обожгли крылья, как Фаэтону: потерял уверенность, внутренний стержень треснул, а с ним и сбился твердый ход к цели. Он двигался вперед, как завещал отец, но даже небольшие цели давались со скрипом. Забуксовала его колесница, не смогла прорваться к солнцу. Ни богом, ни полубогом не стал. Даже Шура обошел его в карьере.

Или развал их компании виной? Или разрыв с Викой? Нет, Вика сама так захотела. Нарушил заповедь: «держи при себе тех, кто тебе помогал»? Ну, бывает — молодые ребята сходятся, потом расходятся. Ерунда это! Не причина.

Нет, как не крути — всему виной тот комитет комсомола, где ему партком предписал сделать показательную порку ревизионистов, а он не смог. Проклятая Тамара! Всё из-за нее. И сегодня держит ключик от ларца его душевного спокойствия и дразнит. Надо было выгнать в шею из комсомола — и не свернула бы жизнь с шоссе на проселок.

Зачем он ворошит прошлое? Ну, было и было. Прошло. Но нет — нутро подсказывает, что надо закрыть гештальт. И сделать это поможет только Тамара. Ни Вика, ни тем более Шура. И нельзя откладывать. На сколько тактов хватит ресурса у сердца? Опять эти вездесущие противоречия!

— А это вопрос в корень! — неожиданно громко заявил Сеня и поднял стопку, как будто хотел сказать тост.

Все от удивления примолкли. Даже Павел оторвался от дум.

— Я читал, — Сеня громким нетрезвым голосом стал развивать тему, — после ХХ съезда произошел непонятный слом у русского мужика. Он стал дохнуть, как муха, раньше времени: до шестидесяти. До Хруща продолжительность жизни росла, а потом кривая пошла вниз.

— Сеня, ты читаешь книги? — усмехнулась Тамара. — Это прогресс.

— Это не книга, это статья в газете, — простодушно ответил Кашин.

— Ой, чего устроил похороны под концовку? Такое веселое настроение сбиваешь! — заныли бывшие студенты с мест.

— Водку пить надо меньше. Это и тебя, Кашин, касается, и мужиков твоих, — пискнула староста.

Сеня пролил алкоголь мимо рта. Все засмеялись, глядя на непутевого сокурсника.

— У мужиков внутренний стержень уже и не становой хребет, а так… хрящик. Факт! — поддержал тезис, вернувшийся к столу Шура. — Верили в коммунизм, что ли, а когда выяснилось, то…

Павел подумал, что неспроста витает в разговоре слово «стержень» — как будто они все думают одними фразами. Может, у всего поколения сломалось что-то внутри?

— Хватит уже заумничать! — Валентина подвела итог диспута. — Будем встречаться раз в два года! Ни вашим, ни нашим. Всё! Решили большинством голосов! Ура!

Все радостно согласились на компромисс, под «ура» зазвенели фужеры, возражать уже не было сил. И правильно сделали — дальнейшие события показали бессмысленность дискуссии. На банкете в 2000 году Вселенная как будто дала шанс «пятерке» друзей доиграть прерванный сорок лет назад спектакль и расставить точки над «и». Но у актеров экспромт смазался. Ну, не хотите — и как хотите: будете встречаться при других обстоятельствах! Столовая Политехнического университета как место встречи передала эстафетную палочку траурному залу крематория.

Глава 12

* * *

Человечество, как правило, следует таким путем: сначала подмечает какое-то явление, потом его созерцает, потом строит объясняющую теорию, а в конце уже действует согласно теории. В частности, таков диалектический материализм. Но есть исключения. Явление повторяется, человечество научного объяснения не придумало, но использует в своей практике. Например, было замечено, о чем часто думаешь или чего желаешь — то и приходит. Дали название феномену — ментальный закон притяжения, и признали лженаукой. Однако с эмпирикой сложно спорить.

Один персонаж истории присутствовал, но находился за кадром. Это Владимир, сын домработницы Лавердо. Галина всем знакомым рассказывала про него, как он после окончания Политехнического института ушел добровольцем на Отечественную войну, пропал без вести, но она чувствовала, что он жив. И сердце матери в данном случае оказалось право. Знание немецкого языка действительно пригодилось: Владимир не погиб в войну, а работал разведчиком в германском тылу, потом служил нелегалом еще долгие годы. Вернуться на Родину довелось только под старость — Лавердо уже ушла в лучший мир. Он мечтал хотя бы найти тех, кто жил рядом с матерью в военные и послевоенные годы, но концы потерялись. Соседки, которые суетились с ее похоронами, сами ушли вслед Галине. Владимир нашел место — Большеохтинское кладбище, Ирбитская дорожка: поставил памятник, ограду, скамейку. Посещал могилу часто — разговаривал, прислушивался к ветру: может, принесет какие-нибудь сведения. И случилось невероятное. Как раз в 2000 году, через месяц после юбилейного банкета выпускников.

В очередное посещение кладбища Владимир издалека увидел пожилого крупного, но сгорбившегося мужчину, сидящего на скамейке у памятника. Он замедлил шаг, неслышно подошел поближе. Густые седые кудри, брутальные рубцы на лице, модный плащ. И большой букет свежих гвоздик, лежащий у памятника. Опытным взглядом разведчика оценил: не случайный посетитель, что-то знает важное.

— Извините, вы имеете какое-то отношение к этой могиле?

— Я?! — великан дернулся, как будто его застали за неприличным деянием. — Павел Знаменов. Она моя… она меня воспитала в блокаду.

— Паша?! Вот так встреча! — Владимир стукнул себя по лбу. — Как я сразу не догадался — кого надо было искать. Но если долго мечтать, то сбудется! Моя фамилия — Владимир Либескранк.

Павел нахмурился. Память не подбирала правильных ассоциаций.

— Я — сын. Мы с мамой жили в вашей квартире на 5-й Советской. В темной комнате за кухней. До войны. Она у вас подрабатывала домработницей. Потом, когда ваших родителей репрессировали, действительно воспитывала вас с сестрой. Вместе с тетей вашей.

— Не помню вас, — Павел напрягся еще больше. — Откуда вы знаете про репрессии? Про сестру? Про тетю? И фамилия у вас странная.

— Немудрено, что вы меня не помните, — когда я ушел на фронт, вам, тебе, (не могу на вы) еще пяти лет не было. Так твоего отца забрали у меня на глазах в тридцать восьмом. А фамилия… немецкая. Я долго жил в Германии. Женился там. Либескранк — фамилия жены. Она умерла несколько лет назад. Но это сейчас не важно. Я так долго искал, кто хоть что-то расскажет про маму. Ты с ней долго общался?

Павел молча разглядывал собеседника. Кто он? Страх полез откуда-то из живота. Откуда он знает про репрессии родителей? Провокатор? Хочет, чтобы я проболтался и тогда… Но чур-чур меня: КГБ давно нет, Советский Союз канул в лету. И зачем меня провоцировать, когда осталось… жить? Это ж надо! Страх в животе моментально выстрелил!

Павел вспомнил, что, действительно, Лавердо постоянно вспоминала про сына, пропавшего без вести. По холеному и моложавому виду (а по годам он должен быть старше лет на десять) похоже, что жил в Европе. Предатель? Захотелось, чтобы этот Владимир оказался «своим», которому можно поведать о сокровенном. Если это тот самый Владимир, то…

— Я многие десятилетия работал в разведке. Не мог сообщить матери о своей судьбе, и про нее ничего не знал, — как будто прочитав мысли собеседника, Либескранк стал располагать собеседника к себе. — Давайте сперва расскажу то, что я знаю. А потом вы. Раз уж случилась такая неожиданная встреча. Договорились?

— Договорились, — Павел еще не расслабился. — Давайте на ты. Мы же как бы братья. Галина, помню, что-то говорила про цыганку. Та, мол, нагадала, что у нее будет два сына. Я — вот второй.

— Возможно, — Владимир улыбнулся. — Ну-с, начну. Если позволишь, издалека. Я кой-какую информацию недавно узнал в архивах ФСБ, а кое-что додумал. Получилась такая история. Моим дальним предком оказался служивый у Наполеона по фамилии Loverdose, что в переводе — влюбленная Роза. Служил по фуражному делу. Казаки Дениса Давыдова напали на вражеский арьергард, Лавердоза ранили. А наша семья жила в соседней деревне. Приютили раненого по сердобольности. А прапрабабка взяла и влюбилась во французика. Молодые поженились и остались жить на Смоленщине. Все его потомки гордо носили фамилию Лавердоз и жили по шаблону: посевная — сенокос — сбор урожая — заготовки — зимний отдых. Потом накатила гражданская междоусобица. Всю семью вырезали, а мама сбежала. Возможно, ее изнасиловали или еще как, но скоро я родился. Мама сбежала в Петроград. Сначала работала на ткацкой фабрике, а потом устроилась к вам домработницей, — Владимир посмотрел на собеседника. — За еду и угол. Спасибо твоим папе и маме.

— Тебе тогда сколько лет было? — Павел тяжело задышал и присел на первую попавшуюся на пути скамейку.

— Я — девятнадцатого года рождения.

— То есть ты уже взрослый был. Можешь рассказать про моих родителей.

— Что запомнил со слов мамы? Твой отец — дворянин по происхождению, офицер царской армии. Это тебе, думаю, известно. Я даже завидовал его выправке: он ее сохранил через годы.

— Я знал про наше дворянство, но не хотел это знать.

— В эмиграцию твой отец не успел, пришлось принять революцию, вступил в Красную Армию. Даже в карьере преуспел. Как? Подробности не знаю. Его вид у всех вызывал доверие и уважение — наверное, это. По утрам машина с водителем за ним заезжала. В форме ходил. Вступление в партию отмечали дома. Гости пришли. Это я помню — подглядывал из-за занавески. А потом тридцать восьмой год. Его ночью увезли. Соседи ехидно говорили: враг народа, изменник, и вас скоро всех загребут. Дома мы не обсуждали.

— Понимаю. Лучше промолчать. Бедный отец! Как ему приходилось всем врать. И себе в том числе.

— А потом вашу маму забрали. Я о них больше ничего не слышал. Сейчас, конечно, можно сделать запрос. Но это уже ты сам. А тогда, перед войной, остались в квартире — мы с мамой, ты с сестренкой Люськой.

— Люське, значит, шесть лет было.

— Да и еще тетка ваша. Немец пришел — война. Я записался добровольцем. А, как мама писала, я пару писем получил, тетка ушла из дома и не вернулась.

— Ох, уж эта сука! Ученая, филолог, понимаешь ли, спец по западной литературе. Никогда в анкетах не писал, что у меня есть родня. Из-за нее всю жизнь трясся, что вылезут уши этой тетки. Соседка после войны рассказала мне, что она ушлая оказалась: к финнам через границу сбежала.

— Кто знает достоверно? Может, сплетни. А как вы выжили в блокаду? Как мама…

Павел встал со скамейки. Рассказ Владимира казался искренним, настороженность улеглась, захотелось рассказать свою часть истории. Они пошли неспешным шагом дальше по главной дорожке.

— Мне четыре года было — помню смутно, — начал Павел. — Лавердо работала дворником, получала крохи. Она рассказывала потом, что фарфоровые фигурки из отцовской коллекции меняла на хлеб на Некрасовском рынке. А статуэтки были не простые — отец, видимо, собирал авангард. Одна осталась: я посмотрел — автор Родченко. А после войны работала в артели, изготавливающей пояса для модных платьев. Как-то нас, малолеток, и прокормила. А потом мы выросли. Сестра училась в ФЗУ, работала, потом вышла замуж и уехала на строительство в Челябинск.

— А вы с мамой остались в квартире вдвоем?

— Не вдвоем. В сорок пятом нас уплотнили: подселили бесприютных, сделали коммуналку, но не выгнали. Это нам, как я теперь понимаю, повезло еще. Потом я закончил школу, и сделал… самый подлый поступок в жизни.

Павел замолчал, как бы размышляя — нужно исповедоваться дальше или завершить рассказ. Владимир думал о своем.

— Можешь не рассказывать, если тебе больно вспоминать, — Владимир взял собеседника за руку.

— Да, чувствую, мне осталось на этом свете жить не так долго. Моторчик уже еле тарахтит. Врачи как-то глаза в сторону подозрительно отводят, когда меня обследуют. Хочется выговориться, облегчить душу. Вот ты появился, как будто сверху услышали мои молитвы.

— Да, встреча наша не случайна.

— Вот, слушай дальше. Я стал раздражаться на Галину — почему темная старуха мне указывает как жить. Тут она мне и приносит письмо-напутствие от отца. Говорит, что нашла в потайном месте письменного стола. Я поверил, воспринял как манифест жизни, выучил наизусть. Там слова такие были: «Не бойся обстоятельств, иди на них смело, с открытым забралом — они испугаются и тебе помогут». Я воспринял это как наказ. А ближайшее раздражающее обстоятельство — Лавердо. Я взял и выгнал старушку, которая в блокаду выкормила. А ведь она твердила, что я ей стал за второго сына.

— И что? Мама просто так ушла из квартиры?

— Да, собрала вещи и ушла. И больше не появлялась.

— М-да, — Владимир нахмурился. — Мне надо бы тебе дать после этого в морду.

— Имеешь полное право. Раз мы с тобой как братья, то старший избивает младшего за подлость.

— И ты ее больше не встречал? Откуда тогда знаешь, где ее могила?

— Встречал. Это еще неприятная сцена, которую не хочется вспоминать. Но лучше тебе расскажу.

— Второй раз обидел мать?

— Длинная песня. Наберись терпения. Так вот. Когда учился в Политехе, дело было. Я комсоргом факультета избрался. Работу вел хорошо. Всё тип-топ. Вдруг меня вызвали в партком и велели кого-то исключить из комсомола. Так, показательная порка, иначе молодежь разболтается. Чтобы другим неповадно было. Это он устно сказал. А письменно — решение бюро о проведении антирелигиозной пропаганды. Подлец парторг — грязную работу на меня свалил. Припугнул, что иначе не даст рекомендацию в партию. Я как раз написал заявление в кандидаты в члены. Это после двадцатого съезда. Парторг был ярый сталинист, саботировал оттепель. Я выбрал одну девчонку. Тамарой звали. Не помню уже, почему именно ее. Как-то само собой получилось. Самодовольная она какая-то была. Сытая. А кого выбрать? С поличным никого не ловил. Назначили заседание комитета комсомола. И тут за пять минут до комитета встречаю в гардеробе Лавердо. Она меня узнает и бросается на шею. Я ее отбросил. Тут я подлец оказался. А потом оказалось, мне шепнули, что она — домработница в семье этой самой Тамары. И получается. Я сейчас ее турну из комсомола, а она по злобе на меня телегу в партком напишет, что и отец у меня дворянин, и тетка за границу сбежала. А в анкете этого всего нет. Ну и завертится. Я приссал. Реально приссал.

— А откуда Тамара могла знать про твою родословную?

— А кто Лавердо знает? Могла рассказать.

— А вы мою маму звали так — Лавердо?

— Всегда. Ты уж извини. Это кличка к ней пристала намертво.

— Да я-то извиню. И что дальше?

— И я Тамару не выгнал. Потом меня из комсоргов выгнали. В профком перевели.

— Так ты подлец много раз. Два раза — мою мать обидел, а третий — решил невинную девушку из комсомола выгнать.

— Осуждаешь? И правильно делаешь. Сам виноват. Хотел на двух стульях усидеть: и вашим, и нашим. И перед парторгом выслужиться, и ребятам… Вот теперь прихожу на могилу, грехи замаливаю, лицемер хренов.

— Интересно. А мне надо каяться? — Владимир остановился, задумался. — По долгу службы вся жизнь разведчика есть лицемерие.

— Редкий случай, когда двойная жизнь — благое дело. Вот подумал. В своем напутствии мне отец написал, что обстоятельства помогут, если их встречаешь с открытым забралом. Почему ему не помогли? Он ошибался. Кстати, там, в этом письме последняя фраза какая-то странная. Отец написал: «не обижай тех, кто тебя любит». Какая-то она дряблая, что ли. Весь текст такой брутальный: от мужика мужику. А эта фраза бабская. Я ее заучил, как и весь наказ. Но сразу и не выполнил — выгнал твою маму из дома. Поэтому, наверное, жизнь и сложилась не так, как задумывалось. И к богу не пришел к концу, и к коммунизму. А Лавердо набожная была, хотя от меня скрывала. Но я подглядывал из-под одеяла, как она молится по вечерам.

— Мир праху, — тихо проговорил Владимир.

Они молча подошли к выходу, остановились перед кладбищенской церковью. Постояли, посмотрели на вход, но не вошли. Попрощались, договорились встретиться здесь через месяц, но больше их дороги не пересекались. Павел только раз успел посетить могилу своей «второй мамы», но Владимира не застал: тот посетил кладбище на следующий день. Столько цветов у Лавердо не было за всю жизнь. Наверное, это богатство ей и предсказала цыганка. Вскоре Павел покинул этот бренный мир.

Ни один из «братьев» не знал, что Галина до конца своих дней на исповеди в церкви каялась в одном грехе. Бес ее попутал в 1953-м, когда она жила в квартире Знаменовых вдвоем с Павлом. Обстановка в их комнате накалялась: Люська уехала, подросток перестал слушаться, хамил и в открытую сообщил, что домработница ему больше не нужна, стала обузой. Но идти ей было некуда — она терпела. Как-то протирая мебель от пыли, она случайно наткнулась на потайной ящик письменного стола. А там лежал пожелтевший лист бумаги. Лавердо прочла.

«Здравствуй, сынок! Не уверен, что мы с тобой встретимся. А мне много надо что тебе сказать. Предчувствия заставляют меня написать это послание и надеяться, что ты его получишь, когда вырастешь. Первое — не бойся обстоятельств. Если у тебя есть Цель, то они тебя подразнят, а потом помогут. Безнадежных обстоятельств не бывает…»

Лавердо поняла, что Знаменов-старший, понимая, что скоро его арестуют, начал писать завет сыну и не успел закончить. Первая мысль — обрадовать Павла находкой. Но тут-то бес ей и подсказал хитроумный план. А не «дописать» ли отцовское письмо нужными словами. Она пошла советоваться с соседом, с которым у нее сложились доверительные отношения. Лавердо изложила свою боль и идею.

— Что ты хочешь дописать?

— Ну что-то… Паша, люби и не обижай близких людей, которые о тебе заботятся, — высказала предположение Галина.

— Предположим. Хотя не думаю, что тебе это поможет. А как? Сразу станет ясно, что это поздняя приписка? Почерк не подделать, чернила свежие сразу видно, — предостерег сосед.

— А ты перепиши всё письмо на новом листике. Всё равно почерк отца Паша не знает, — бес не отступал.

Так они и поступили. Павел поверил, что ему свыше прилетел манифест от отца. В нужное время больших жизненных решений. Но сосед оказался прав в том, что Лавердо этот подлог не помог: «второй сын» не понял замысла и выгнал старуху из дома. Не стал манифест путеводным светом и в будущем — Павел не смог добиться того успеха, о котором мечтал. Может, потому, что манифест жизни оказался не напутствием отца, а галиматьей темной старухи. Зато бес остался доволен.

Глава 13

* * *

Прошло пятнадцать лет после юбилейной встречи выпускников. Отрывной календарь висел во всех квартирах, где жила Тамара с незапамятных времен. Первой его завела еще в конце XIX века бабушка. Потом мама, теперь она сама каждый год вешала новый пухленький календарь, чтобы не прервалась полуторавековая традиция. В тот день Тамара сорвала страничку с датой пятнадцатое октября 2015 года.

В плане на сегодня — одно трудное дело: добраться до строительного супермаркета на Гражданском проспекте. Говорят, что там всё есть. Но усилия пошли прахом — нужной детали для кухонного смесителя даже здесь не продавали. Придется искать в других магазинах. В каких? И когда? Вот-вот должны привезти внука на вечер. Раз уж попала в Калининский район города, а это случалось редко, Тамара решила пройтись по местам студенческой молодости. В неспешном темпе, который позволяла сердечная мышца. Ее обогнала группа молодых девчат, навстречу спешили не менее юные ребята. Как всё повторяется! Независимо от социальных систем и политических вихрей. Человечество неисправимо — интриги, зависть, подлость рядом со счастьем, любовью, детьми.

Родной Гидрокорпус — Химический корпус — Первый корпус. На входе в Главное здание вывеска гласила: «Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого». А вот еще что-то новенькое — золотая луковица с православным крестом на крыше маленькой пристройки. Тамара помнила здание с молодости «обезглавленным» и знала историю. Церковь Покрова́ Пресвятой Богоро́дицы. Более ста лет назад построили как храм при общежитии. В советское время переоборудовали в клуб, потом в склад, а позднее под аудиторию военной кафедры. В девяностые годы вернули епархии.

Из церкви вышла старушка, накрашенная не по годам яркой помадой, подчеркивающей тонкий контур губ.

— А-а-а, Тома! — вскрикнула старушка.

— Вика?! — Тамара отшатнулась то ли от экспрессии старой подруги, то ли от неприязни.

— Узнала меня? Наконец, пришла. Давно прошу о встрече с тобой.

— Здравствуй, Викуля! Ты здешняя прихожанка?

— Да, хожу молиться за упокой души раба божьего Александра! Знаешь, в этих стенах ощущаешь особое умиротворение. Не пойму почему, но в других церквях такого нет.

— А я случайно. Заходила в строительный супермаркет. И решила прогуляться по местам молодости. Как чудно встретились! С бухты-барахты.

— Нет, не чудно. Мы же вдвоем остались единственные из группы. Всех проводили на тот свет.

— Да, все ушли. Зачем тебе наша встреча? — Тамара почувствовала, что не хочет продолжать разговор: он может испортить настроение.

— Хочу кое-что вспомнить. Пошли пройдемся.

— Не долго только.

— Я в церковь, знаешь, зачем хожу?

— Ты же сказала: помолиться за упокой Шуриной души.

— Не только. Хочу и свою душу успокоить. На исповеди хожу. Батюшка мне грехи отпускает, а кошки всё равно скребут. Я и через неделю к нему, и на большие праздники, и после Великого поста. А кошки всё при мне. Решила, что пока с тобой не поговорю — они не исчезнут.

— Странная идея: неужели бывшая подруга лучше отпустит грехи, чем священник?

— Не были мы с тобой подругами вовсе. Не ровня я вам была. Потому и завидовала. И ничего не могла с собой сделать.

— Завидовала? Чему?

— Тебе — за твои бутерброды с копченой колбасой. Шуре — за начитанность, красивую речь. Лельке — за ее успех у парней. Пашке — за цельность.

— Мы тебя унижали, что ли?

— В лицо не унижали, но показывали, что надо вас догонять. А догнать… дело безнадежное. Я мучалась от зависти, боролась, но не смогла победить. А потом, когда вышла замуж за Шуру, потакала его мещанству, чтобы обойти вас всех в дээспэшной мебели, хрусталях, подписных изданиях, рядком стоящих в гэдээровской стенке. Радовалась всему этому, чувствовала, что беру у вас реванш. А когда в Монголии работали — так и представляла, как ты, Лелька, Паша — все будете мне завидовать. Как я вам когда-то. И упивалась этим чувством.

— Так что тебе надо от меня? — Тамара продолжала чувствовать неприязнь от встречи.

— А обвалилось счастье в секунду. Самую страшную секунду в жизни.

Вика присела на скамейку, жестом пригласила собеседницу. Небо затянуло ровным серым слоем облаков. По питерским приметам, сейчас заморосит дождь и надолго. Но Тамара забыла про то, что у нее нет с собой зонта, что через час невестка привезет внука. Неожиданно она почувствовала, что нечто важное сейчас узнает.

— Шура — больная тема, — продолжила Вика. — Помнишь, на третьем курсе Шура предложил Лельке руку и сердце?

— Конечно. Она отказала.

— Это я. Я уловила момент и нашептала про ее старую школьную любовь. Что нельзя предавать ради балагура Шуры. Мол, ты его не любишь по-настоящему. Она ко мне прислушалась и… концовку ты знаешь. Потом Шура ко мне из протеста пришел. Лельке хотел отомстить. А мы нашли друг друга.

— Оказывается, это ты сломала жизнь Лельке. Тихая, незаметная Вика. Вот поворот! А ты за Шуру вышла из-за ленинградской прописки?

— Из зависти — я же тебе сказала. Ко всем вам. Жаба постоянно душила.

Повисла пауза. Тамара не ответила. Перед глазами пронеслись картины молодости. Почему это так живо для нее? Полвека прошло!

— Шура тяжело хрипел, видно, что умирал, — продолжила Вика. — Несколько раз я вызывала скорую, но врачи не приезжали. Когда он отошел… ясно поняла, что испортила ему жизнь. Разогрела его меркантильность, расстроила его сватовство к Лельке, сына родила — так и тот свинтил за рубеж, даже на похороны не приезжал. Вот она была, эта страшная секунда. Я, главное, всю разъевшуюся за жизнь жабу в себе — всю на него слила. А Шура терпел.

— Испортила ему жизнь и только под конец это поняла, — сыронизировала Тамара. — Как капрал в «Швейке»: «Помните, скоты, что вы — люди!» Лгала сама себе. Как в твоем мозгу не заклинило?

— А я научилась прятать в себе. Как реки, ушедшие под землю. Помнишь из института? Такие странные реки есть. Я на этот билет как раз отвечала. Поноры и воклюзы — дырочки, через которые вода уходит под землю, а потом выходит обратно на поверхность. Когда подземные пустоты переполняются.

— Как вбили в нас гидротехнику! — Тамара задумалась. — Всю жизнь строим речные аналогии. Вот и Шура мне на последней встрече про плотины говорил. А про то, что ты ему жизнь испортила, промолчал. «Скрывай лицо под маской, а сердце под бронёй».

— Да, согласна. Вот твоя река похожа на равнинную. И никаких плотин. Протекла через всю жизнь меандрами, обходя плавно все препятствия. Муж, дети, внуки, спокойная проектная работа. Так лучше всех и устроилась. Вот кто хитрый!

— Чего ты мне всю эту гниль вывалила? Мерзота. Как будто помоев наелась.

Вика покрылась красными пятнами не только на ушах, но и по всему лицу, встала со скамейки, повернулась лицом к Тамаре.

— Зависть — мой бич. Сама себя съела. Отдаю отчет. Батюшка мне наказал молиться. А я вот вместо молитвы с тобой говорю. И хорошая, знаешь, таблетка такая — тебе всё в глаза высказать! Знаешь, чему я больше всего завидовала? Не бутербродам.

— Отличным отметкам?

— Нет. Семье твоей. Клану вашему. Силе рода. Бабушки, тетушки, дядечки, родители, домработницы всякие. Вы все, сволочи, как один кулак. Вместе. А у меня все врозь. Да и у всех так. Только у тебя — все за одного и один за всех. Бабушка тебе рейтузы в институт передала, чтобы глупая Тома не простудилась, не дай бог! Ты переживала за отца: как он там в больнице? По тебе видно было — искренне. И не поехала на целину, путевку выкинула как пустую бумажку. А все бы наплевали на отцов и поехали. Повеселиться со сверстниками.

— Так ты же сама не поехала.

Вика кипела от собственных откровений.

— Помнишь тот комитет, когда Паша должен был выгнать тебя из комсомола? Тогда, на третьем курсе.

— Конечно.

— Я науськала его выбрать тебя жертвой, — у Вики красные пятна покрыли всё лицо.

— Ты?! — у Тамары началась одышка. — Зачем?

— Всё за то же.

— И Пашка согласился?

— Что ты думаешь — я в лоб действовала? Не ты одна ушлая, другие тоже не промах. Вижу, Пашка мается. Тихонько выведала: оказывается, его парторг заставляет показательный процесс устроить. Нужна жертва. Я ему сначала Лельку предложила.

— А ее за что?

— За аморалку.

— Ничего себе: ты хуже, чем казалась!

— Ну, он, конечно, отринул идею. Да и я не рассчитывала. Лелька — кумир, ему бы ребята не простили. Все понимали, что исключение из комсомола — вылет из института. А я тут и подсунула идею попроще — тебя. Мол, ты в нашей «пятерке» одна без пары, сгинешь — без последствий для компании. Рыльце- то твое в пушку — из-за отказа поехать на целину. Он на радостях, что Лельку можно не судить, за идею и уцепился.

Заморосило. Вика поднялась и заходила вокруг скамейки.

— А ты! А ты!.. — Тамара тяжело дышала. — Прикидывалась подругой! Врала, прикидывалась!

— А я ждала праздника. Когда тебя растопчут. Но Пашка сдулся. Испугался чего-то (честно, не поняла чего) и не выгнал тебя. Слабак! — Вика задумалась. — А насчет вранья… все мы прикидываемся. Чего на меня вешать всех собак. У среднего человека, я читала, только шестая часть всего, что говорит, — правда. А пять шестых — лукавство. Вот ты мне сказала у церкви, «здравствуй». И соврала. Ты же мне никогда не желала здоровья, и сегодня не желаешь. Лицемерие-баналис.

Вика села обратно на скамейку. Обе помолчали.

— А знаешь, что вспоминается приятнее всего?! — встрепенулась Вика. — Не поверишь. Как мы готовились к балу. Все вместе. Самодеятельность, Окуджава, репетиции. И зависть куда-то отступила тогда. Потом вернулась.

— Как обухом по голове. — Тамара вернула разговор на предыдущую страницу. — Сволочи вы оба с Пашкой. Понятно теперь, почему рассталась с ним? Хотя… ведь опять виляешь: ты не смогла простить, что он не излечил тебя от зависти. М-да, в церковь ходишь, свечки ставишь. Ну, ну. Как говорится, за распятием сатана прячется.

— Ты тоже не святая. Брезговала такими, как Сеня Кашин. И не считала, что заносишься.

— Я брезговала?!

— Ты бы на себя посмотрела. На вздернутый в презрении нос. Как смеялась, что у него все пуговицы на пиджаке разные. Нищеброд и дурак.

— Да я его вообще не вспоминала все шестьдесят лет, — Тамара растерялась.

— Его и прочих, а на нашем курсе таких половина — получеловеками считала. Вся твоя скромность — притворство! Я это поняла, когда у тебя в квартире побывала. Ты нас всех презирала. А когда Кашин без стипендии остался — ты ему бутерброды приносила? Нет! Мы, такие же нищенки, его подкармливали супчиком из общака. Тогда коммуну в общежитии организовали. Но он всё равно не доучился до диплома: уехал в Магадан, завербовался на строительство ГЭС. И лучше тебя, несмотря на все твои высшие образования, разбирался в электростанциях — руками чувствовал, знал изнутри.

Вика, не прощаясь, отвернулась и, прибавляя шаг, скрылась за углом Первого корпуса. Тамара продолжала сидеть, не замечая дождя. Тяжелый разговор.

Мысли побежали. Вот она, та боль, которая тихонько точила последние двадцать лет. Вроде и нет ее, а вспомнишь — есть. Стыд за отношение к Сене и прочим. За что их презирать? А вот Вика оказалась права и вскрыла нарыв. Как она, Тамара, интеллигентная ленинградская девушка, могла гнушаться провинциалом? Уму непостижимо, но так оно и было.

А Вика? Где нет равенства, там неизбежно появляется фальшь, и никуда от этого не деться. Лицемер плачет не теми слезами, какими плачет человек искренний. Почему Викина целеустремленность не перевесила темную зависть? И ее саму, и окружающих покрыло облаком несчастья. Фальшь стала необходимой для выживания и защиты от своих демонов. Вика хотела изменить течение жизни, ставила дамбы не себе, а попутчикам, меняла их течение, и никому не смогла принести пользу.

Не было настоящей любви в их «пятерке». Ни в начале, ни в Крыму, ни в часы веселья. Все — эгоисты. А общее дело случилось действительно только раз — подготовка к балу. Не было любви — не могло быть и счастья. Веселье — это маска. Сердца оказались закрыты друг от друга. Но их дружба не прошла даром — Тамара через нее сменила старый семейный мир на новый взрослый.

Дождь не по-питерски быстро закончился. Стало легче дышать. Тамара вспомнила, что ее ждет невестка с внуком.

Глава 14

* * *

Вот вроде и рассказал всю историю. Получилось, можно сказать, в стиле японской драматургии: радостная пора сменилась чередой ошибок, и жизнь вылилась в преодоление проклятия прошлого. Так и не так: осталось ощущение незаконченности вывода. То ли не полностью осмыслил что-то, то ли не прочувствовал. Что?

Я решил прогуляться по Политехническому парку — может, качающиеся на ветру старые клены шепнут ответ. Спустился на улицу, прошел мимо Гидрокорпуса. Теперь альма-матер уже не носит имя Михаила Калинина.

А почему, кстати? Почему императора Петра Алексеевича и председателя ВЦИК Михаила Ивановича пристёгивали к имени вуза? Что они — крупные ученые, выдающиеся инженеры или привычное российское чинопочитание? Повод назвать Политех именно в честь Калинина мне был известен — даже делал доклад на занятиях по истории КПСС. Что-то вспоминается… Михаил Иванович не учился в нашем вузе, но два раза выступал в Белом зале. Первый раз — весной семнадцатого года. Золотое время революционеров — со дня на день ждали великих свершений. С Лениным вместе объясняли со сцены революционную ситуацию. Второй раз — уже маститым большевиком, номинальным главой советского государства. И оба сына Калинина закончили Политех. Так что «всесоюзный староста» не посторонний, но и не то чтобы внес весомый вклад в развитие института. Ну, да ладно. Осень, желтые листья усеяли дорожки и газоны. Не спеша иду по парку.

Тезис, записанный в Сениной тетради, гласит: «незначительное событие может стать источником бифуркации». Так, если разобраться, интересно получается. Лавердо, маленький человек, незаметный, не влияющий вроде как: но она постоянно задавала первое звено в цепи фатальных событий. Она случайно оказалась в Пашином доме, но именно она спасла ему, «второму сыну», жизнь в блокаду. Потом случайно попала в Тамарину семью. А встреча с Пашей в гардеробе института — из разряда маловероятных. Сын ее грубо толкнул. Мелкое, но неординарное событие. Шура случайно оказался рядом, и событие произвело на него такое впечатление, что заставило узнать у Тамары, кто такая Лавердо, а позже невпопад брякнуть на комитете, что, мол, она домработница у Тамары. Оказалось, что попал в самое сокровенное: Паша испугался и придумал Тамаре организацию бала как нагрузку-искупление. А Тамара перепоручила заботы с организацией Лельке. После бала Лавердо попалась компании студентов у церкви совершенно случайно. Ладан ударил по мозгам — Шура сделал Лельке предложение, она отказала. Шура замкнулся и не простил. И вся компания развалилась. Так что ж получается? Лавердо — та самая бабочка, взмахнувшая крылышками? Та причина, приведшая всех окружающих к большим страстям? А ведь она — добрейший человек, желающая всем только счастья.

Вот ведь как я сам себя огорошил! С кем бы обсудить догадку? Не просто так колышутся клены на аллеях Политехнического парка.

На скамейке у профессорского корпуса сидел дряхлый старик. Что-то знакомое в лице. Бородка? Нет. О! Узкие роговые очки. Стильные не по возрасту. Кажется, что так выглядит бывший диссидент? Я подсаживаюсь.

— Извините, мы с вами где-то встречались?

— Возможно. Я профессор, преподаю в этом институте философию. Судя по возрасту, вы могли быть моим студентом.

— Михаил Иванович?! Вы?! Поразительно! Вы-то мне и нужны. А вот только-только вспоминал вашего тезку. Калинина. Точно. Я ваш студент. Помните наш поток? Вы тогда еще были молодым доцентом. Пятидесятые годы. У нас еще учился некто Сеня Кашин, который заснул на вашей лекции, упал и у него потекла кровь из уха.

— Не припоминаю, но это неважно. Зачем я вам оказался нужен? — философ откашлялся. — На старости лет.

— Как бы вам сказать? Я давеча достал с антресолей конспект ваших лекций по диамату и вспомнил, как вы учили смотреть на жизнь через призму диалектической триады. Одна студенческая история тех времен как раз… Как бы сказать? Ложится в такой подход «тезис — антитезис — синтез» и не ложится одновременно.

Я кратко рассказал весь сюжет. Он внимательно слушал, местами задавал уточняющие вопросы. Роговые очки сползли на переносицу. По глазам было видно, что история доставляет ему удовольствие. Когда я закончил, профессор самодовольно резюмировал.

— Всё очевидно и естественно. Что вы от меня хотите услышать?

— Так вы мне поможете разобраться: кто виноват? Пять студентов дружили, им было весело. Но потом фальшь проникла в их компанию. Всё глубже и глубже, вплоть до предательства. И вся дружба развалилась.

— Вы сами дали ответ — законы диалектического материализма. Те самые, которые я вам преподавал, — Михаил Иванович поперхнулся. — Они и виноваты.

Я подождал, пока он откашляется.

— Общее веселье — это прекрасно, но наверняка у каждого были личные интересы, — продолжил Михаил Иванович. — Одно другому противоречило, хотя и находились в одном целом. Первый закон диамата. Единство и борьба противоположностей. Они пытались смягчить шероховатости. Как? Лицемерие — хорошая смазка в трущихся деталях машины. Но переусердствовали. И заработал второй закон: количество перешло в качество. Переполнили чашу лжи и развалили дружбу. Так что никто конкретно не виноват.

— А третий закон — отрицание отрицания, — я решил показать, что помню лекции по философии. — Куда двинулось сообщество? Сначала из одиночек сплотилась пятерка, потом «усохла» до четверки, потом разбились по парам. Одно отрицало другое?

— И, в конце концов, все разбрелись и забыли друг друга, — профессор подхватил мой рассказ. — А на старости лет захотелось встретиться, расставить все точки над «и», дружить по новой, на новом уровне. Вечный процесс — одно отмирает, другое приходит на смену. Движение по спирали. Не так в вашей компании?

— Так. А я вот спрашиваю — обязательно надо фальшивить? Другой смазки не бывает?

— Необязательно. Но быть искренним — крайне сложно. Страх в человека заложила природа. А страх — причина лицемерия. Тезис — человек хочет что-то достичь. Антитезис — страх как инстинкт. Синтез — лицемерие как компромисс.

— Тогда, Михаил Иванович, поднимем вопрос на высокий уровень, — я вдруг понял, что меня смущало в той студенческой истории, и немного повысил голос: — Не ханжество ли всей советской системы приучило всех людей гнать арапа? Везде. На собраниях, в отчетах о якобы перевыполненных планах. Кричали же руководители на каждом углу, что мы все строим город-сад, а тем временем пользовались привилегиями, репрессировали стольких людей, и «каждому доставалось не по труду, а по месту в иерархии»? И сходило с рук. Выработалась двойная мораль. И этот шаблон поведения перекинулся на отношения в семье, с друзьями. Не так? Вот что противно. Лично у меня — это единственная претензия к советской власти.

— Вы рассуждаете в русле формальной логики, коллега! Было что-то черное — значит, вся власть черная, — профессор явно занервничал после моей последней тирады. — А диалектическая логика другая. Вот вы сами говорите, что в молодости ощущали себя живущим в прочной, благодатной стране. Говорили открыто одно, видели вокруг другое, обсуждали между собой третье. Противоречие? Да. Противоречие — основа движения. Оно порождает свои противоречия, которые заставляют мир изменяться.

— Так что получается, что ханжество — это хорошо?

— Не плохо, и не хорошо — это норма. Человек хочет выглядеть лучше, чем он есть. Это раз. В вашей же пятерке: чтобы сохранить отношения, приходилось фальшивить. Помогало скрывать пороки каждого? До поры, до времени. Так и страна. Ленин писал (может, вы помните цитату?): «Массам надо говорить правду, потому что массы распознают ложь. Но можно интерпретировать правду так, как выгодно партии». Отношения с людьми — это война за лучшее будущее. Всех. Война страшит. Проиграть, погибнуть, быть опозоренным. А на войне надо быть непредсказуемым. Если противник знает твой ход — хана. Поначалу большевики действительно боролись за справедливость. Искренне. Боялись поражения, осознавали недостатки, но росли как личности. А потом кто-то понял — общество всеобщего равенства не построить. Были те, кто жил лучше, кто хуже. Хочешь не хочешь, а обязательно в системе появляется элита. Этот вывод не только из диалектики, но и из более современных наук: теории хаоса, теории катастроф. Сталину пришлось объяснять массам, что строим светлое будущее, что надо терпеть. Хрущев всё опошлил: повернул ход истории в сторону уровня жизни.

— А разве не хотелось тем самым массам пожить по-человечески? Надоело лакомиться пустой похлебкой. Хрущев ответил на запрос общества.

Глаза профессора не по-стариковски разгорались, он бы подскочил и начал вещать с трибуны, как Калинин в Белом зале, но сил встать не хватило. Я мог бы забеспокоиться — не станет ли старикану плохо? Но раздражение на догматику бывшего коммуниста затмило мои глаза.

— Вот-вот. С вашего поколения всё и началось! — он продолжил «лекцию», схватив меня за лацкан плаща. — Вместо коммунизма двинулись к буржуазности. А про марксизм только на словах и партсобраниях. А за дверями аудиторий бежали слушать всяких Окуджав и прочих «Битлов». Отцы — герои: они, образец веры и воли, твердо знали, что жизнь — это слезы, кровь и пот. Всё на кураже. На кураже побеждали врагов, превращали мерзлые пустыни в сады, строили в едином порыве. А потом все они погибли. А вы расхлябились, измельчали.

— Разве это не неизбежно? По законам диамата, — вставил я реплику.

— Обуржуазились, — Михаил Иванович продолжал по нарастающей. — Как результат — эпоха пошла юзом. Тогда интерпретация и скатилась в ложь, перелилась через край. А история, жестокая тетя, за это наказала: ваши дети, внуки героев, пошли дальше — устроили контрреволюцию, развалили страну. Но ничего, закон «отрицание отрицания» не обойдешь. Придется когда-то забыть про чрезмерное потребление, гедонизм. Ваше это «жить по-человечески» — обман. Культ успеха — тупик! Вернетесь еще к левой идее! Спираль закрутится! На новом уровне.

Вот догматик! А я когда-то им восхищался: его гибкости, творческому подходу. Мне стало обидно за наше поколение, нашу молодость, наш «надежд маленький оркестрик». Я возмутился не на шутку и почувствовал, что готов в качестве аргумента врезать старикану в ухо. Встал со скамейки и стал размахивать руками. Но вспомнил советы врачей не нагружать свой моторчик и чуть сбавил обороты.

— Ох, заумно как! Наука, бифуркации, спирали, «измы»! — передразнил я оппонента. — А может, всё проще? Страшиться надо не лузерства, не внешнего предательства. Есть один важный страх, страх опозориться перед самим собой — не он ли единственный позитивный? Каждый пусть разберется со своей совестью. В отсеке собственной жизни. В движении к личному успеху не вижу ничего зазорного. Своя рубашка всегда ближе к телу — это закон, пусть и не гегелевский. А душа, измазанная во лжи… рано или поздно… ох, карающая клюка достанет и съездит по хребту.

— Вот-вот — типичный представитель мещанина: под благовидным лозунгом пошли на компромисс и предали идеи. Тезис был — подчинение интересам коллектива. Антитезис свобода личности. Вы выбрали синтез — индивидуализм. Чем он закончился? Сами видите. Богато жить и верить в светлое будущее — не кажется ли, что это понятия-противоположности?!

Роговые очки Михаила Ивановича, казалось, сейчас треснут от накала. Их узкий размер мне уже казался не стильным, а хитрозадым прищуром. Но хватит — разбушевались два старикана, устроили бурю в блюдце, устроили спор глухого со слепым. Смешно. И опасно — можно ненароком и ласты от напряжения склеить. Я встал, попрощался с профессором и пошел дальше слушать ветер. Смех смехом, но мысли в моей голове забродили. Как всё сложно в этом, казалось бы, немудреном мире. Сплошные противоречия. Покой нам только снится.

Тема поколений меня давно волновала. Но Михаил Иванович задал другой ракурс. Отрицание отрицания. Всё движется по спирали, а если упростить, то как маятник. Туда — сюда — обратно. Если мы были первые, кто повернулся лицом к гедонизму, где те, кто двинет маятник в обратную сторону, к коллективизму? С какой «бабочки» начнется бифуркация, река начнет менять русло? Что-то не видно… Или лицом к лицу никогда свежих морщин не разглядеть?