Ланка

Глава 1

Это был обычный маленький дом на городской окраине. Построили его на месте бараков, расселив их обитателей в новенькие, пахнущие стройкой квартиры.

Вы знали, что в конце 70-х в стране сладкого мороженного и дешёвой колбасы ещё существовали бараки? И не где-то на комсомольских таёжных стройках, а в промышленном мегаполисе? Но, они были. В бараках жил рабочий класс, тот самый гегемон, который согласно песне «шагал по стране, как хозяин». Правда, судя по баракам, шагал не в ту сторону.

В импровизированных барачных комнатках, отделённых от соседей занавеской, рождались дети, ссорились, мирились и сосуществовали. Странное это слово, «сосуществовать», но, к жизни, которая там текла, я просто не могу подобрать другого. Готовка на общей печурке, из удобств – самодельный душ и туалет типа сортир.

Бараки построили ещё в сороковых, и, в них выросло минимум одно поколение с надеждой, что эту хрень снесут и тогда уж наверняка заживут. А пока нужно потерпеть. Слепая вера в светлое будущее творит дива, и люди терпели, но времянки начали трещать и заваливаться. Тогда, где-то на высшем уровне, было принято решение строить дом.

Дом ждали, ходили семьями смотреть, как продвигается стройка, а на мероприятии, официозом называющемся «сдача объекта», а в простонародье "раздачей ключей", устроили попойку с песнями и танцами, что любая сельская свадьба могла позавидовать.

Переселившись в многоэтажку, жильцы бараков вместе со скарбом прихватили с собой нехитрые привычки и правила, очень быстро подчинив их ритму сторонних понаехавших. Так и жили, одним двором, большой семьёй. Во дворе происходили основные события – женили и провожали в последний путь, росли дети и старели бывшие жильцы бараков. Расходились лишь к вечеру. С заходом солнца дом преображался. Молчаливый днём, к сумеркам он оживал. За каждым окошком начиналась своя, отдельная жизнь и история.

Вы замечали эту особенность многоквартирных домов? Частный сектор, к примеру, на то и частный, что жизнь отгорожена от улицы забором. А в многоквартирном, она кипит историями каждым окошком. Даже, теми, кто не светится сегодня. Возможно, их жильцы уехали в отпуск на дорогущий курорт или в квартире живет одинокий мужчина, задержавшийся на работе. А может, хозяйка окошка сидит у больничной койки мужа и просит: «Только живи! Всё, что хочешь, лишь открой глаза!». Не известно. Но, тёмное окно затаилось и ждёт, когда все вернутся и, как прежде, ярко засияет лампочками люстра.

Так же было и в этом доме.

Тускло светили лампы первого этажа.

В квартире справа жили дядя Витя с женой. Дядя Витя был барахольщик. С равным усердием он тянул в своё жилище, что попадалось под руку – пустую бутылку, найденный на дороге гвоздь, украденный на заводе шланг или выброшенный соседями старый диван. Всё это находило последний приют в его квартире с объяснением: «Вдруг, пригодится». Понятное дело, всё это никогда не пригождалось – для поливочного шланга нужна была дача, из дивана давно полезли пружины, а ржавый гвоздь гнулся. Но, для дяди Вити эти объяснения не имели смысла, он старательно вил гнездо из хлама, на своих законных метрах. Шторы, совершенно не пропускающие свет, очевидно, дядь Витя тоже где-то добыл по случаю, поэтому, снаружи его окна горели приглушённо-безнадёжно.

Рядом жила «усатая Лилька». Эту квартиру получали Лилькины родители, и когда они умерли, то после серии ссор с родной сестрой и чтобы окончательно поставить точку в затянувшихся семейных распрях, бездетная Лилька с мужем усыновили мальчика,. Сестра собрала чемодан и переехала в заводское общежитие, а Игорёк, типичное дитя алкоголиков, росший бесприглядным сорняком, как-то быстро вымахал в двухметрового увальня и теперь каждый вечер гонял Лильку с мужем по квартире. Думаю, она неоднократно пожалела о таком решении «квартирного вопроса», но, мироздание глухо к запоздалому раскаянию. Так что, каждый вечер Лилька с мужем «бегали», поплотнее закрыв шторы, от вездесущих соседских глаз.

Над Лилькой жила семья, считающаяся по меркам подъезда очень благополучной. Владимир Павлович, водитель КАМАЗа, редко возвращался из междугороднего рейса без канистры топлива, не украденной, как считал он, а честно сэкономленной. Его жена, Тамара Ивановна, тоже старательно вносила лепту в семейный бюджет, работая продавцом в книжном.

Ох уж эти книги, в советское время. Дефицит, за который можно было выменять все блага, недоступные простым смертным. Я сомневаюсь, что те зав.базами, продавцы колбасных отделов и галантереи, которых исправно снабжала литературой Тамара Ивановна, их читали, но, менялись охотно, чтобы поставить книгу в стенку, в обрамлении хрусталя, а потом показывать восхищённым гостям, как свою причастность к миру интеллигентному, духовному. Поэтому, семья Тамары Ивановны щеголяла в модных шмотках и ела недоступную другому бараковому братству копчённую колбасу. За глаза их звали «буржуями» и «барыгами», но, в лицо, вежливо раскланивались. Да и как не раскланиваться, когда это была единственная семья в подъезде, у которой стабильно можно было перехватить трёшку до зарплаты или выпросить дефицит на взятку врачу? Отдадим должное, соседям они никогда не отказывали.

Рядом с «буржуями» жила семья Ланки.

Сегодня их окна не горели. Родители работали в ночную, а сама Ланка слабо реагировала на отсутствие света. Она рыдала. Горько, насколько возможно, когда тебе девятнадцать и твой мир рухнул. И ведь ладно бы, из-за мальчишки плакала, в конце концов, многие девочки пускают сопли по этой причине, но, её беда была куда глубже.

Дело в том, что у Ланки была цель. Всегда. Начиная с детского садика, когда маленькая Ланка делала уколы плюшевому слонёнку, ставила градусники лохматым куклам и проверяла горло на красноту у товарок по садиковской группе, Ланка мечтала стать врачом. К цели она шла последовательно, упёршись темечком в твердь мироздания. Зубрила химию и биологию, куда в больших объёмах, чем требовали учителя в маленькой окраинной школе, ходила на какие-то профильные кружки и непрерывно мечтала. Мечтать – это ведь важно? Иначе, как мироздание поймёт, что ты хочешь в медицинский?

Только, оно и не понимало. Вокруг говорили что-то типа: «Куда ты собираешься? В мединституте по блату и династиями. Иди в педагогический, будешь учителем. Чем плохо?», а мироздание согласно кивало, и Ланка два года подряд проваливала экзамен.

Но, в пед. не шла. После первого провала лишь крепче сжала кулачки, показала язык коварному мирозданию и устроилась работать санитаркой в районную больницу. Таскала утки, мыла туалеты и бесконечный коридор, а в перерывах развлекала больных собственными смешными стишками.

Ко второму провалу Ланка уже определилась со специализацией. Она непременно хотела стать операционным хирургом и никак иначе, а пока продолжала таскать утки.

Завтра, должна была состояться третья попытка. Но, за день до этого, бывшие одноклассники позвали Ланку на ставок, и она, одурев от биологии, согласилась. На ставке было весело. Позавчерашние школьники рассказывали студенческие байки, делились письмами от тех, кто после школы ушёл в армию и всячески дурачились. Именно там, показывая какой-то нелепый велосипедный трюк, Ланка и грохнулась носом о руль. А сегодня весь левый глаз заплыл очаровательных размеров фингалом.

Если бы не завтрашнее поступление, Ланка не заморачивалась бы такими вещами, в её детстве ссадин и содранных коленок хватило на хороший мужской коллектив. Но, та истина, что завтра обязательно придёт, никуда не девалось. И фингал тоже не девался. А это уже была беда-беда. Ну скажите, как можно доказывать серьёзность своих намерений на экзамене, когда у тебя фингал на пол лица? Никак нельзя. Вот Ланка весь день и плакала.

Дом, как-то вдруг проникшийся настроением этой квартиры, затих. И казалось, что в мире не существует ничего, кроме Ланкиных слёз.

Рыдания продолжались до полуночи, пока, вернувшиеся с работы родители, не загнали её в постель. Только, было поздно. На экзамен Ланка пошла опухшая, не выспавшаяся, с синяком под глазом и ощущением неминуемых неприятностей.

- Это знак, - думала она.

А ещё думала про всё зря, и если уж родился в бараке, то не до жиру, и нужно было поступать куда берут. Про «размечталась» ещё думала и про то, что если так и останется санитаркой, то будет похожа на больничную тётю Любу – кругленькую, с варикозными ногами и не по возрасту постаревшими руками.

К крыльцу меда Ланка подошла в полнейшем упадке и желанием повернуть обратно. Останавливало только одно – тщательно наглаженное мамиными руками праздничное платье. Мамин труд Ланка ценила, понимая, каких усилий стоило ей, между ночными заводскими сменами, разглаживать каждый рюшик на платье дочери. Вот и шла.

На входе студент-выпускник, проверяющий у новичков документы, удостоверяющие, что они не случайные прохожие, а право имеют, оценивающе посмотрел на Ланку, выждал паузу и сказал: «Не пущу! Фотография в паспорте не соответствует реальности!».

Ланка было дёрнулась, совсем скисла от безнадёги, но, встрепенулась, упёрлась кулачками в грудь парню и тихо так сказала: «Отойди. Я пойду и поступлю, понятно тебе? Не отойдёшь – пожалеешь». С такой уверенностью сказала, что парень испугался и застыл в ступоре. А она уже летела по ступенькам. Собеседник догнал её только возле аудитории: «Стой, ненормальная. Я пошутил вообще-то. Удачи тебе на экзамене, держи талисман, он поможет». И сунул ей в руку маленького игрушечного зайца. Знаете, такие пластмассовые были, советские.

Не знаю уж, заяц помог, или решимость, откуда-то взявшаяся, но, поступила.

И с пареньком этим встретилась. Он, вчерашний студент, на старших курсах у неё специализацию читал. Ну, это сначала. А потом замуж позвал.

Теперь живут в далёкой Австралии. У них большой дом на берегу океана. И среди дорогих статуэток на камине стоит тот самый игрушечный заяц. Копеечный, из выцветшего пластика, но, подаренный на счастье. А это куда главнее стоимости.

Раз в год Ланка приезжает в свой старый дом, её родители наотрез отказались переезжать. И, когда подходит к нему в сумерках, всегда почему-то вспоминает тот вечер, свои горькие слёзы и как дом плакал вместе с ней. А потом они смеются. Тоже вместе. Каждой искоркой в глазах Ланки и каждым окошком старого дома.

Не зря говорят, долгие рыдания, к долгому смеху. Или наоборот? Я не помню.