Лагерь "Заря", июль

Глава 1

Глава 1.

В то лето лагерь «Заря» пах не сосновой смолой, как обещали в путёвках, а раскалённым железом, потом и пылью. Котельная сломалась окончательно ещё в начале смены — сантехник дядя Боря посмотрел на неё, как смотрят на безнадёжного пациента, и уехал на электричке в город за деталями, пообещав вернуться «дня через два». Прошло шесть дней. Дядя Боря не вернулся. Котельная не ожила. Горячей воды не было. Старшие отряды водили в поселковую баню: час по просёлочной дороге под тридцатиградусной жарой, и они возвращались мокрые, красные и злые, как солдаты после марш-броска. Малышей так мучить не стали. Зинаида Петровна, воспитательница самого младшего отряда, женщина тридцати пяти лет, с двумя собственными мальчишками — восьми и одиннадцати лет — за спиной, решила быстро и по-военному. — Так и им лучше будет, — объяснила она двадцатилетней вожатой Варе, поправляя очки, которые то и дело сползали с переносицы. — В "тихий час" вымоем их быстренько во дворе, под шлангом для полива. На жаре от холодной воды не замёрзнут, и поспать ещё успеют. Дневной сон никто не отменял. Варя не возражала. Она только спросила, глядя на клумбу с чахлыми бархатцами: — А мальчиков и девочек вместе? — По очереди, — отрезала Зинаида Петровна. — Сначала мальчиков, потом девочек. Всё, вопрос закрыт. На том и порешили. В два часа дня, когда лагерь погрузился в тишину «мёртвого часа», Зинаида Петровна лично проследила, чтобы все пятнадцать девчушек легли в кроватки. Палата пахла нагретым деревом, пылью на подоконнике и чьим-то забытым яблоком, которое уже начало подбраживать. Девочки притихли, но не спали. Они никогда не спали в «мёртвый час» — это было негласное правило, соблюдающееся строже, чем любой распорядок дня. Они лежали с закрытыми глазами и слушали, как за окном гудит шланг. Зинаида Петровна вышла во двор, где оставив Варю с мальчишками. Двор спального корпуса был маленьким, залитым солнцем до белизны. У стены вилась зелёная резиновая змея шланга, и из его конца капала вода, оставляя на асфальте тёмное пятно, которое медленно расползалось, как нарисованное чернильницей пятно. На лавочке лежали полотенца с вышитой якорной петлёй: их подготовили заранее. Где-то за корпусом стрекотал кузнечик, и его треск казался громче, чем должен быть в это жаркое время дня. И вот, когда Зинаида Петровна вернулась, она застала картину, которую не забудет, наверное, до пенсии. Варя — раскрасневшаяся от жары и смущения до кончиков ушей — упрашивала мальчишек раздеваться. А пятнадцать мальчишек семи-восьми лет стояли тесной кучкой в одних трусах и молчали, как партизаны на допросе. Они переминались с ноги на ногу, глядя кто в небо, кто на носки сандалий, кто на трещину в асфальте, которая, надо признать, была в тот день исключительно интересной и заслуживала самого пристального изучения. Один, самый маленький мальчик, Лёва Гольдберг, который всем говорил, что он лётчик, хотя ему было всего семь, держал руки домиком и тихо повторял: «Не хочу, не хочу, не хочу». Зинаида Петровна сразу всё поняла. У неё самой было двое мальчиков. Она знала этот возраст, как знала таблицу умножения: стеснительность борется с любопытством, и обычно побеждает первая, если вовремя не вмешаться. Зинаида набрала воздуха в легкие. — Так, бойцы! — рявкнула она таким командирским голосом, что Варя вздрогнула, а кузнечик за корпусом замолчал. — Солдаты! Все в строй! Трусы на лавочку! В одну шеренгу становись! Эффект был мгновенным. Мальчишки, как по волшебству, перестали смущаться. Армия — это же игра, а в игре нет ничего стыдного. Трусы полетели на лавку. И вот уже пятнадцать мальчишек выстроились в неровную шеренгу перед воспитательницей. Кто-то хихикнул. Кто-то выпятил грудь колесом. Кто-то всё ещё прикрывался ладошками, но Зинаида Петровна сделала вид, что не заметила. У неё было двое своих и она знала: если обратить на это внимание, будет хуже. — Бойцы! Слушай мою команду! Сейчас я вас намыливаю, а Варя смывает шлангом, — продолжила командовать Зинаида Петровна, беря кусок земляничного мыла. — Глаза закрыть, чтобы мыло не жгло! Руки в стороны! Ноги на ширину плеч! Начинаем! Этому голосу мальчишки повиновались беспрекословно: так повинуются только в семь-восемь лет, когда взрослый говорит уверенно и громко. Варя, держа шланг наготове, смотрела на строй мальчишек широко раскрытыми глазами. Мальчишки с зажмуренными глазами и расставленными в стороны руками мгновенно преобразились. Они больше не были перепуганными детьми. Они были военными самолётами. — Ж-ж-ж-ж! — загудел Лёва Гольдберг, накреняясь вправо. — Пиу-пиу! — свистел кто-то с другого фланга, пытаясь увернуться от невидимого врага. — Воздушный бой! Воздушный бой! — закричал кто-то третий, и это стало паролем. Врагом была Зинаида Петровна с куском земляничного мыла. Она методично, без всякого смущения, намыливала мальчишкам спины, животы, шеи, плечи, коленки, локти и пятки — те самые пятки, которые в семь лет бывают вечногрязными, как бы их ни мыли. Мальчишки взвизгивали, когда мыло попадало на царапины, хохотали, когда струя из шланга била в бок, и снова гудели, изображая воздушный бой над гипотетической зоной боевых действий, которую они назвали бы «небом», если бы им пришло в голову это слово. Лёва Гольдберг «сбил» сразу троих — просто толкнул их в бок, и они с визгом повалились на мокрый траву. Один из поваленных, Серёжа, поднялся мокрый, в мыльной пене, и объявил, что теперь он не самолёт, а подводная лодка, и лёг на спину, раскинув руки. Варя послушно поливала «самолёты» и «подводные лодки» со всех сторон, смывая пену. Она сама вымокла до пояса, но уже не обращала на это внимания. Струя из шланга радугой рассекала солнечный свет, и в этой радуге мальчишки казались Варе не грязными лагерными детьми, а чем-то другим: может быть, чем-то из книжки, которую Варя читала в детстве, с картинками, где всё золотое и голубое. Вся помывка заняла не больше пятнадцати минут. Мальчишки, вытершись насухо и натянув чистые трусы, весело и гурьбой побежали в корпус, оставляя мокрые следы на асфальте, земляничный запах, хохот. Они даже не догадывались, что пока они «летали» с зажмуренными глазами и расставленными руками, за ними наблюдали.

В окне палаты для девочек, которое выходило как раз во двор, приоткрыв створку, затаились пятнадцать пар глаз. Они не спали. Они и не думали спать. Они видели всё: и то, как мальчишки сначала стеснялись, и как Зинаида Петровна рявкнула «В одну шеренгу становись!», и как мальчишки выстроились, и как они загудели, изображая самолёты, и как Лёва Гольдберг «сбил» троих, и как Серёжа лёг на спину и объявил себя подводной лодкой. Смотрели девчонки затаив дыхание, пихая друг друга локтями и прыская в кулачки. Где-то скрипнула кровать. Кто-то прошептал: «Тише ты, а то Зинаида Петровна придёт!» — и все снова прилипли к стеклу, к узкой полоске между створкой и рамой. Это было лучше мультиков. Это было лучше, чем сказка на ночь, чем леденцы из ларька, чем тайный журнал с загадками, который Маша Прокофьева прятала под матрасом. Это было настоящее. И это происходило прямо у них под окнами.

Когда выкупанных мальчишек уложили спать, — а они заснули, как обычно, через тридцать секунд, потому что вода, солнце и бег отнимают у семилетки все силы, — никто из них даже не додумался выглянуть в окно, посмотреть: может и девчонок купают. Да и что там могло быть интересного? Ведь девочки в армии не служат. И самолётов у них нет. И подводных лодок — тоже. У них были куклы, скакалки, цветные резинки для волос и свои тихие, непонятные мальчишкам секреты. Но в тот день, сами того не зная, мальчики увидели новый для себя, чужой мир: громкий, смешной, чуть-чуть стыдный и всё-таки ужасно весёлый.

А девчонки? А девчонки шептались. Не сразу. Сначала Зинаида Петровна пришла, проверила все ли спят (не спал никто), и ушла. Потом в палате повисла та особенная тишина, которая бывает, когда все уже готовы говорить, но ждут, кто начнёт. Начала, разумеется, Маша Прокофьева. Потому, что Маша всегда начинала. — А мы что, так не можем? — спросила она, приподнявшись на локте. — Ну, тоже как самолёты? — Не-а, — сказала Катя Соловьёва, которая считала себя самой взрослой в отряде, потому, что ей было почти девять. — Мы же не в армии. — А почему мальчикам можно в армии, а нам нельзя? — не унималась Маша. Это был, конечно, несправедливый вопрос. Но справедливость, это понятие, которое в семь-восемь лет работает особенно остро, особенно когда тебе сказали «нельзя», а кому-то — «можно». — Потому что, — попробовала объяснить Катя, — мальчики — они же как… ну, они грубые. Им нормально. А мы же девочки. — Ну и что, что девочки? — Маша скрестила руки. — Я бы тоже хотела, чтобы из шланга поливали. На жаре. Это же лучше, чем в бане тащиться. И тут голоса слились в хор: — И я бы хотела! — И я! Я бы тоже гудела! Ж-ж-ж! — А я бы была подводной лодкой, — тихо сказала Оля Забелина, которая обычно молчала, но тут и она не выдержала. — Подводные лодки — это тоже армия? — спросил кто-то. — Конечно, армия! Подводный флот! — А у нас нет подводного флота... — Вот именно! — Маша стукнула кулачком по подушке. — У них и самолёты, и подводные лодки, и Зинаида Петровна с ними как командир играет, а мы — куклы, да? Скакалки, да? — И поливают их из шланга! Из настоящего шланга! — подхватила Наташка Малых, свесив голову с кровати. — А нас — полотенцем влажным протерли и «спать, спать, времени нет...». — У них мыло земляничное. Я видела. А нам Зинаида Петровна сказала — «девочки мыться пойдут позже». А когда — позже? Может, после полдника, когда уже и жара спадёт, и неинтересно будет. — Не-е-ет, — протянула Катя Соловьёва, которая опять пыталась быть голосом разума. — Нас тоже так помоют. Просто потом. — Но не, как самолёты же! — возмутилась Маша. — Нам так не скажут «глаза закрыть, руки в стороны». Нам скажут «ведёрко возьмите, мыло несите, аккуратненько, не брызгайтесь». Как всегда. Скучно. И в этом «скучно» было столько наболевшего, что палата вдруг притихла. Не от грусти, конечно. Им было по семь-восемь лет, и настоящая грусть в этом возрасте длится ровно столько, сколько длится мороженое на палочке. Но тихая, совершенно детская, неосознанная обида — обида на то, что мальчишкам достался громкий мир со шлангами, самолётами и командирскими голосами, а им — куклы да скакалки — эта обида была настоящей. — Всё, — сказала Маша Прокофьева, ложась и натягивая простыню до подбородка. — Когда вырасту, я пойду в армию. — Тебя не возьмут, — сказала Катя. — Ты девочка. — Ну и ладно. Тогда я буду лётчицей. И мне дадут шланг. — Зачем тебе шланг, если ты лётчица? — Чтобы поливать. Тех, кто на земле. Когда жарко. Это была, пожалуй, лучшая карьерная стратегия, которую кто-либо из них когда-либо формулировал. И палата заснула, каждая — со своей мечтой о шланге, самолёте и подводной лодке, о мире, в котором «закрыть глаза, руки в стороны, ноги на ширину плеч» звучит как приглашение в приключение, а не как приказ. А мальчишки в соседней палате спали без снов. Они уже всё получили: свой воздушный бой, свою радугу из шланга, своё земляничное мыло и свою пятнадцатиминутную армию. Они были счастливы и не знали этого, потому что в семь лет не знают, что счастливы. Просто — счастливы. А за окном кузнечик снова начал стрекотать. Шланг тихо капал на асфальт. И солнце стояло высоко, как стояло всё это бесконечное лагерное лето, которому не видно было конца.

Глава 2.

Пионерский лагерь «Заря», тот же июль.

После истории с воздушным боем в девичьей палате ещё долго витал дух приключений: шёпот не стихал до самого полдника, будто девчонки боялись, что, стоит им замолчать, волшебство рассеется. Мальчишки грезили своими самолётами, а здесь, среди аккуратно заправленных кроватей и стопок сложенных полотенец, рождался иной заговор — тихий, но упрямый. Маша Прокофьева лежала, натянув простыню до самого подбородка, и смотрела в потолок так пристально, словно в трещинах штукатурки можно было прочесть ответы на все главные вопросы. Солнце пробивалось сквозь занавески, рисовало на стенах дрожащие золотистые квадраты, и в этом свете даже обыденность казалась знаковой. — У них армия, — наконец произнесла Маша, и в её голосе прозвучало не просто сравнение, а почти обида. — А у нас что? — Куклы, — вздохнула Катя Соловьёва, машинально теребя уголок наволочки. — И скакалки. — А вот и нет, — Маша резко села на кровати, и простыня соскользнула, обнажив коленки, исцарапанные после вчерашней вылазки за малиной. — У нас будет флот. — Какой ещё флот? — не поняла Наташка Малых, приподнявшись на локте. — У нас даже речки нет. Только шланг у столовой, из которого тётя Валя поливает клумбы. — Шланг — это уже море, — отрезала Маша с той непоколебимой уверенностью, которая бывает только в детстве, когда достаточно назвать вещь новым именем, чтобы она стала другой. — Просто надо найти место для штаба. И тут Оля Забелина, обычно молчаливая, прячущая взгляд за длинной чёлкой, тихо, но отчётливо сказала: — Я знаю место. В старом корпусе есть чердак. Я видела: там под крышей слуховое окно, а под ним — поленница. Туда никто не ходит. Катя Соловьёва, как самая взрослая — почти девятилетняя, с двумя аккуратными косичками и чувством ответственности, которое она носила, как невидимую медаль, попыталась возразить: — Туда нельзя. Нас Зинаида Петровна… — Зинаида Петровна в "тихий час" в методкабинете, — перебила Маша, уже чувствуя, как внутри разгорается азарт. — А Варя с мальчишками. Тихий час никто не отменял. Для всех. На том и порешили. На следующий день, в два часа дня лагерь снова погрузился в ту особенную, звенящую жаром тишину, когда даже воробьи замолкают, а воздух становится густым и неподвижным. В этот час казалось, что весь мир затаил дыхание. И именно в эту паузу, когда распорядок превращался в союзника, пятнадцать девчонок по очереди выскользнули из палаты, стараясь ступать бесшумно, будто сами себя проверяли на пригодность к тайным операциям. Первыми шли Маша, Катя, Оля и Наташка, за ними — остальные одиннадцать. В «мёртвый час» не спал никто, но было негласное правило, соблюдавшееся строже любого официального распорядка: если не спишь — не шуми, а если не шумишь — можно делать что угодно. Старый корпус стоял на отшибе, за столовой, словно его специально отодвинули подальше от суеты и радости. Его давно не красили: серая краска шелушилась, как старая кожа, окна на первом этаже были забиты досками, а под крышей, в густой тени, белело то самое слуховое окно: будто глаз, подглядывающий за жизнью лагеря. К окну девчонок доставиоа целая лестница из подручных средств: сначала ржавая бочка из-под кваса, потом перевёрнутый ящик, потом водосточная труба, за которую Катя велела держаться двумя руками и ни в коем случае не смотреть вниз. Маша полезла первой, цепляясь пальцами за шероховатые края, чувствуя, как под ногтями скапливается пыль и ржавчина. За ней — Катя, потому что она была старшая и должна была следить, чтобы никто не сорвался. Потом Оля, Наташка и все остальные, одна за другой, превращаясь из обычных пионерок в отряд, у которого есть цель. Внутри чердака пахло не земляничным мылом и не нагретой пылью, а чем-то совсем иным: старым деревом, забытыми вещами и временем, которое здесь остановилось, как старые часы. Этот запах был почти осязаемым, густым, он оседал на ресницах и заставлял дышать осторожнее, будто можно было вдохнуть чью-то чужую историю. Чердак был большим и тёмным, но в узкие щели между досками пробивались солнечные лучи, и в них медленно кружилась пыль, похожая на крошечных светлячков. Вдоль стен громоздились сломанные стулья, картонные декорации, фанерное солнце с облупившейся жёлтой краской и старый сундук, обитый жестью, с потускневшей застёжкой, которая всё ещё хранила пыльный отпечаток чьей-то руки.

Сундук открылся с тяжёлым, скрипучим вздохом, будто не хотел расставаться с тайнами. Первым из него достали красный вымпел. На вымпеле была вышита белая чайка, а под ней — слова: «Отряд „Чайка“. Быстрые, смелые, дружные». — Ой, — прошептала Наташка, прижав кулачки к груди. — Это что, наш отряд? — Это чей-то старый, — так же шёпотом ответила Катя, но в её голосе уже звучало уважение к тем, кто был здесь до них. — Смотрите, тут ещё… В сундуке лежали горн, барабан с потёртой кожей, пионерские галстуки, несколько фотографий, на которых улыбались незнакомые девчонки в белых рубашках, и тетрадь в клеёнчатой обложке. На первой странице было выведено аккуратным почерком: «Дневник отряда „Чайка“. Вожатая Лида». Маша открыла тетрадь. Буквы были ровные, чернила выцвели, но читались хорошо, будто время решило сохранить эти слова любой ценой. «5 июля. Мальчишки из второго отряда смеются, что девчонки не умеют играть в войну. Мы придумали свой флот. Я — капитан. Таня — штурман. Света — радистка. Остальные — юнги. Штаб — чердак старого корпуса. Пусть попробуют найти». «7 июля. Учились свистеть в два пальца. Получилось у трёх. У остальных — шипение». «10 июля. Приняли устав. Первый пункт: не сдаваться. Второй: не ябедничать. Третий: секрет. Четвёртый: каждый день — одно приключение». На последней странице было приписано другими чернилами, уже позже, торопливым росчерком: «Кто найдёт этот штаб — продолжает. Капитан Лида». Девчонки притихли. Даже Маша Прокофьева, которая всегда начинала первой, сейчас молчала, чувствуя, как в груди разрастается что-то большое и важное. Оказывается, они были не первые. И, может быть, не последние. На этом чердаке когда-то тоже сидели девчонки, которым говорили, что война — не для них, а они взяли и придумали свой флот, свой устав, свою тайну. — Ну что? — тихо спросила Оля, глядя на Машу так, будто только она могла решить, что делать дальше. — Что-что, — Маша вытащила из сундука старый карандаш. — Мы продолжаем. Она аккуратно, стараясь подражать ровному почерку вожатой Лиды, вывела под старыми именами: «Капитан — Маша Прокофьева. Штурман — Катя Соловьёва. Радистка — Оля Забелина. Юнга — Наташка Малых». Остальные девчонки тоже захотели записаться, тянулись вперёд, шептали свои имена, и вскоре вся страница покрылась именами — кривыми, тесными, написанными разными ручками, но от этого ещё более торжественными. Они вытерли пыль со старой скамейки, повесили вымпел на гвоздь, который торчал из балки, словно ждал своего часа, поставили в угол горн и барабан. Наташка попробовала барабанить — получилось громко и немного страшно, как раскат далёкого грома. Оля подула в горн — вышло не «та-та», а какое-то «пффф», но все решили, что для первого раза сойдёт, ведь главное не звук, а намерение. Катя нашла старый компас без стрелки и сказала, что он будет главной реликвией: ведь даже без стрелки он всё равно показывает, где север, если знать, как смотреть. Маша обнаружила свисток, который пищал так пронзительно, что все сразу зажали уши, но потом рассмеялись, потому что это был их звук: резкий, настоящий, свой. Чердак стал их штабом. Тайным. Своим. Секрет держался ровно до вечерней линейки. Мальчишки уже вовсю хвастались, размахивая руками и изображая пикирующие самолёты: — Мы были самолёты! Лёва Гольдберг троих сбил! — А Серёжа был подводной лодкой! — А вас, девчонок, даже в армию не берут! Тут Маша Прокофьева переглянулась с Катей, и в этом взгляде было столько молчаливого согласия, что слова стали не нужны: девчонки умчались куда-то. Наташка схватила барабан. Оля — горн. И пятнадцать девчонок, выстроившись за старым красным вымпелом с белой чайкой, вышли на середину площадки, будто знали, что этот момент войдёт в историю отряда. — Отряд «Чайка»! — рявкнула Маша так громко, что кузнечик за корпусом замолчал, а солнце, казалось, на секунду притушило свой блеск. — В одну шеренгу становись! Наташка ударила в барабан. Оля дунула в горн. Получилось «пффф-тууу», но это было уже не важно — важен был сам жест, ритм, который они создали. Катя высоко подняла вымпел, и белая чайка на красном фоне вспыхнула, как маленькое знамя. Мальчишки замерли. Лёва Гольдберг открыл рот и забыл закрыть. Серёжа, тот самый подводник, тихо произнёс: — У них флаг… Зинаида Петровна вышла на крыльцо, поправила очки и сначала нахмурилась, будто собиралась произнести строгую речь. Но потом её лицо стало странным — не сердитым, а каким-то далёким, будто она перенеслась на много лет назад и увидела там себя, такую же девчонку с горящими глазами. — «Чайка»… — тихо сказала она, беря в руки вымпел и проводя пальцами по вышивке, словно проверяя, не сон ли это. — Я такие вымпелы помню. Их вожатые делали. Значит, не пропало. Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом вздохнула — не устало, а как-то облегчённо: — Чердак — не место для игр. Завтра перенесём всё в пионерскую комнату. Но раз нашли — отвечаете. Будете хранителями. Девчонки кивнули так серьёзно, будто им вручили орден, и в этот миг они действительно стали чем-то большим, чем просто группой пионерок: они стали хранителями чужой, но теперь уже и своей истории. А вечером мальчишки пришли проситься в отряд. — Возьмите нас, — сказал Лёва, теребя край рубашки. — Я лётчик. — У нас флот, — важно ответила Маша, стараясь не улыбаться, хотя внутри всё пело от гордости. — Мальчиков принимаем после экзамена. — Какого? — Сначала научитесь не хвастаться. Лёва хотел что-то возразить, но передумал. Потому что у девчонок был вымпел, барабан, горн, старый компас без стрелки и целый чердак, который они нашли сами. А это, если честно, было покруче любого воздушного боя. В ту ночь в палате у девочек долго ещё шептались, делясь впечатлениями, пересказывая детали и добавляя новые, пока история не стала такой большой, что в одной комнате ей стало тесно. Под подушкой у Маши лежал старый свисток, у Кати — компас, у Оли — ленточка от горна, а у Наташки — воспоминание о том, как громко бил барабан, и оно грело её даже сквозь сон. Они гордились. Не тем, что залезли на чердак, — залезть мог каждый. Они гордились тем, что нашли дневник старого отряда, не сломали, не растеряли и продолжили, вписав свои имена в чужую историю, сделав её общей. И теперь у них было то, чего не было даже у мальчишек: не просто игра в армию, а настоящая тайна с белой чайкой на красном флаге. И это был знак того, что смелость бывает разной, и иногда она прячется в тихом шёпоте, в скрипе старого сундука и в решимости назвать шланг морем. А за окном снова стрекотал кузнечик. Шланг тихо капал на асфальт, отсчитывая секунды бесконечного лагерного лета. И солнце стояло высоко, как стояло всё это бесконечное лето, которому, казалось, не видно было конца, да и не хотелось его видеть.