Лада была с собой не в ладу

Глава 1

Лада была с собой не в ладу. И со своим городом тоже. Да и со всеми городами, на самом деле. Города сводили её с ума.

Нет, она любила Южный. Очень любила — жаль, поняла это поздновато, но уж лучше поздно, чем никогда. Уж лучше сейчас, пока она всё ещё молода и может проводить всё своё свободное время на его улицах.

В детстве Лада никогда одна не гуляла. Родители не позволяли: когда-то, лет в тринадцать, она пыталась слезами отвоевать право хотя бы сделать круг на любимом автобусе с запутанным маршрутом. Она бы брала наушники, каталась, высаживалась на конечной, а потом просто возвращалась бы обратно. Нет, родители не хотели даже слышать об этом: они начинали кричать, что у них нет денег на её бесконечные «гулянки», и она должна быть благодарна за то, что в выходные летом её водят в парк или кино. Самым главным летним развлечением для Лады долгое время была встреча с мамой вечером в соседнем квартале. Они шли по душным старым продуктовым рынкам, она слушала любимую музыку, от фруктовых прилавков пахло перезрелыми ягодами, а возле молочных магазинчиков — чем-то кислым.

Но теперь всё изменилось. Лада была старше. Её мама, к сожалению, тоже — и пусть больше она не могла запрещать дочери гулять, теперь она почти и не составляла ей компанию. Последствием одинокого детства стало отсутствие друзей, и Лада носила это в душе — как шрам на теле. Впрочем, музыка, велосипед и явно надуманные задачи, которые Ладе нравилось называть «квестами», неплохо помогали скрасить одиночество. Чтобы выполнить их, Лада часто ходила по городу одна. Пока ещё лежал снег — пешком, потом, едва чуть потеплело — на велосипеде.

Порой ей становилось физически больно от тысячи воспоминаний, которые наполняли некоторые места: кварталы, где она бывала с бабушкой много лет назад. Бабушка больше вообще не выходила из дома. А в тех местах почти ничего не менялось — порой Лада, забываясь, оглядывалась в поисках бабули. Той рядом больше не было. У Лады сжималось сердце. Но она встряхивала копной рыжих, выгоревших на солнце волос, и шагала дальше — по своим квестам.

Её кожа потемнела раньше, чем она успела хоть раз съездить на море. Её однокурсники всегда знали, на месте ли уже Лада — это было легко понять по велосипеду, неизменно припаркованному у пандуса возле корпуса. И всё это можно было бы назвать вторым детством. Замещением или попыткой «догулять» то, что не было «догуляно» десять, пятнадцать лет назад. Это можно было бы назвать пробуждением патриотизма к малой Родине. Заглушая боль от детских воспоминаний, Лада пыталась смотреть на родной город иначе, и теперь понимала: она его любит. Она так любит чужие дворы — в них столько чужого детства, чужих микромиров и микрокосмов. В них столько незнакомых ей людей, которые знают друг друга.

Она так любила этих людей. Эти маленькие магазинчики на первых этажах; этих женщин, которые работали там всю жизнь. Она так любила каждого, кого видела. Всех этих несовершенных нудных людей. Она любила смотреть в глаза сварливым бабушкам и улыбаться. Любила дышать обрывками их советских историй. Спорами о политике. Она любила подростков в модной, нелепо огромной, но уютной одежде. Любила деловых женщин в пальто и с кофе на вынос в руках. Любила пенсионеров и суровых работяг. Ей казалось, она может заставить улыбнуться кого угодно.

Она любила вон ту машину с крошечным букетиком вербы на панели. Любила каждый «Столичный» и каждый «Первый семейный» в городе. Любила, чувствуя их своими. Эти старые площадки, дыхание нулевых... и новые — пусть и отстроенные по одному плану, но в каждом дворе — свои, уникальные. Мало кто мог заметить различия между ними, но Лада могла. Ей так хотелось жить в каждом доме, который она видела. Она так хотела очутиться в каждой истории, которую слышала. Ей хотелось жить буквально в каждом районе и в каждой квартире; даже в самых обшарпанных. Ей везде мучительно хотелось быть своей. Хотелось знать каждого в городе.

Но Лада была с собой не в ладу. И это она понимала. И в это ей верилось всё больше и больше. Потому что ещё она хотела жить каждую жизнь, которую замечала; которую только могла себе представить. Она непременно хотела родить молодой и прожить всю жизнь в родном городе. А ещё она хотела, едва закончив ВУЗ, уехать с мужем в доме на колёсах — искать лучшую жизнь. Она хотела жить в Австралии, среди всех этих пауков и змей. А ещё — где-то на Аляске, занимаясь ветеринарным делом. Она хотела жить в пригороде Ванкувера, объездить целиком Штаты и Мексику, а потом совсем юной осесть на Гавайях и преподавать сёрфинг. Хотя она даже не умела плавать.

Она бесконечно рисовала. Писала стихи. Перестала брать велосипед, потому что тот мешал ей, занимая руки. Прогулки становились всё дольше, всё чаще, а поводы для них — всё более и более надуманными. Ладу саму порой это смущало. Но она не могла позволить себе постоянно останавливаться и зарисовывать или фотографировать очередную неприметную, но потрясшую её деталь, вроде сколотых пластиковых букв на вывеске магазина. Она не могла постоянно тормозить, чтобы записывать что-то в духе: «еду по дорогам юного-сахалинского» или: «разбитые колени и шрамы на руках, следы от приключений, история в следах».

Поэтому Лада предпочитала ходить пешком. Останавливаться и наполнять заметки в телефоне или специально купленный блокнот обрывками фраз. «Город жадно шагами меряю», «холодный тучно-сахалинский...», «мелькнёт месяц — качу на велике, восхищаясь теплом и зеленью»...

У неё всё чаще спрашивали:

— А где, собственно, велик? Почему ты перестала ездить? Тебе же так нравилось! — и у Лады не было ответа. Зато у неё были строчки.

«А в основе Южного — тишина.

Здесь не так шумно, как в Питере.

Могу часами гулять одна,

Не говоря ничего родителям».

Родители уже не спрашивали. Но у Лады всё ещё были строчки. Сбитые.

«А в основе Южного — теплота

Из корейского острого соуса.

Не зовите меня никуда —

Я ушла гулять в куртке розовой».

Её уже больше никуда и не звали — ведь она всё равно откажется под выдуманным предлогом. Но Ладу больше волновало то, что её стихи ей самой не нравились. Она больше их не выкладывала, предпочитая неудачным рифмам рисунки.

Всё изменилось, когда её жених ушёл в отпуск. С самой зимы они планировали объездить юг родного острова. В машине было возможно записывать строчки в заметках в телефоне или даже делать наброски, если приловчиться — потому Лада не смогла отказаться от этих вылазок. Каждый день они куда-то отправлялись, её блокнот в рюкзаке и галерея в мобильнике неуклонно разрастались. И это ли не счастье?..

Но — нет. Не счастье. Потому что там, в этих поездках, Лада совершенно неожиданно для себя поняла: она любит не только свой город. Тот же трепет она испытывала и в каждой деревушке, которую они проезжали. Ей хотелось быть своей в каждом старом крошечном домике в заросшем Николайчуке. Ей хотелось каждое утро просыпаться в посёлке под Долинском по пути на Остромысовку. Ей хотелось устроиться в школу в Быкове или Взморье. И когда разговоры в нагревшейся от яркого солнца чёрной машине-духовке заходили о будущих путешествиях, Лада тревожно задумывалась — неужели, ей захочется того же и в других странах?

Ответ был неизменным и очевидным.

«Пускай плохие волосы,

Зато отличный пресс.

Меня ждут велополосы,

За «Гидростроем» лес».

Лада была с собой не в ладу. И когда отпуск у её жениха кончились, а её вновь разбудили строки, которые стали появляться в голове даже дома, она решительно сорвала с застоявшегося в углу комнаты велосипеда плед. Ей нужно было подумать обо всём. И она не видела лучшего способа, кроме как вернуться к тому, что когда-то делало её такой счастливой — и к тому, чего она вдруг стала избегать, чтобы ничто не занимало её руки, бесконечно занятые созданием признаний в любви. Так что она сама силой отняла у себя это и отправилась на важную встречу. Встречу с самой собой.

Путь был быстрее, чем пешком. Лада всё ещё дышала чужими историями, но они сменялись так быстро, что она не успевала «зацепиться» за очередной район мыслями. Лишь на перекрёстках ей удавалось разглядывать людей, возвращаться к этому щемящему чувству, которое она называла любовью. Любовь? Почему? Потому что приносит ей столько счастья? Да, наверное, так. Но ведь и боли тоже. В те моменты, когда Лада вспоминала о своём существовании и остро ощущала то, что является чужой всем этим людям, магазинам и местам, ей неизменно становилось пусто и одиноко. Почему?

Она повернула на Горького и припустила быстрее. Жутковатая мысль пыталась её догнать, но Лада была быстрее. Пока что.

Музеи. Площадь Победы. Горный воздух. Поворот возле больницы Анкудинова. В отчаянии Лада рванула туда. Слезла с велосипеда, когда сердце пригрозило разорвать грудную клетку, если она не начнёт нормально дышать. Лада впервые оказалась там одна, без друга или жениха. Она брела молча, в наушниках, стискивая обеими руками руль велосипеда, что тянул её назад, вниз по крутой дороге. Но Лада продолжала шагать, и каждый метр, что удавалось преодолеть, приближал её к осознанию. Или же оно её догоняло — настолько она замедлила шаг, поднимаясь в горку.

Наконец, Лада остановилась возле трамплина и смотровой площадки, откуда было видно весь город. В груди слегка ныло, но натренированные ноги едва ли чувствовали усталость. Лада подняла голову и окинула взглядом Южный. Она знала каждую улицу. Она хотела быть каждым человеком на ней. Она хотела считать своим каждый дом. Это не изменялось. Это было странно, потому что Лада не понимала, чего тогда на самом деле хочет. Это мучило её. Было чем-то нездоровым. Было проблемой, но как понять — в чём она заключалась? Что же Лада за человек такой? Почему ей недостаточно быть одной только Ладой? Кто она тогда такая? Кто может быть одновременно каждым человеком в мире?..

И в момент, когда Лада сделала последний крошечный шаг, чтобы прислонить велосипед к ограждению, она поняла. Наконец, сформулировала. Вложила последний паззл — вернее, он вложился сам, когда от церкви вдалеке донёсся едва различимый с такой высоты колокольный звон.

Ладе было недостаточно оставаться самой собой. Ладе хотелось стать тем, кто есть в каждом живом существе — верить ли в это или нет. Лада всего лишь хотела быть Богом.

Не просто Богом. Не тем стариком с бородой, что судит грешников и создаёт Вселенные за неделю. Скорее, вечной, божественной душой, которая сможет изнутри наполнять каждого человека любовью. Ведь большего ей не хотелось: ей не хотелось на самом деле быть этими людьми. Ей лишь хотелось наблюдать.

Она выдохнула, сжимая металлическое ограждение своими тонкими руками. Эта мысль была неожиданной и самовлюблённой, безумной, кощунственной, но — честной. Неприкрашенной правдой. И самое лучшее — её никому не нужно было рассказывать, потому что Лада вдруг заметила, что на её загоревших до черноты руках почти совсем не видно старых шрамов. Хотя она их любила. Она хоть что-то в себе любила. Но тогда...

Выгоревшие на солнце короткие волосы упали ей на глаза и Лада впервые не стала раздражённо убирать их, заправляя за уши. Она лишь сделала вдох, чувствуя, как её грудь наполняется лесными ароматами. Часть города. Часть мира.

И впервые за долгое, очень долгое время Лада поняла, как была богата. Ведь у неё уже был целый человек, чьими глазами она могла смотреть на мир. Человек, за которым она могла наблюдать и которого можно было наполнять любовью изнутри.

Она едва слышно засмеялась, думая о том, как сформулировать это словами так, чтобы её читатели, соскучившиеся по прозе, а не по странным кривым стихам, тоже её поняли. Но это могло подождать — у Лады было всё время мира.

Ведь теперь Лада была с собой в ладу. И со своим городом тоже. Да и со всеми городами, на самом деле. Хоть города и сводили её с ума.