Квадратный корень из одиночества

Глава 1

Петр жил в мире, состоящем из квадратов. Клетчатый пиджак плотно облегал его тощую фигуру, клетчатая скатерть на столе неизменно покрывалась крошками от черного хлеба, а вид из окна открывался на серые дома, выстроившиеся в идеальной шахматной сетке. Даже кот Василия, толстый рыжий перс по кличке Маркс, казался Петру скоплением оранжевых и белых квадратов, лениво перетекающих с дивана на подоконник.

Василий, сосед Петра по коммуналке и по совместительству единственный друг, считал себя человеком прямоугольным. Высокий, с вытянутым, как у грустного Пьеро, лицом, он любил повторять: "В прямоугольнике больше пространства для мысли". Мысли эти, правда, редко выходили за пределы составления кроссвордов, которыми Василий зарабатывал на жизнь и засыпал весь стол, к неудовольствию Петра.

— Опять твои ребусы, — ворчал Петр, с трудом расчищая себе место для тарелки с гречневой кашей. — Всюду эти закорючки, как тараканы по кухне разбежались.

— Не тараканы, а пища для ума, — важно изрекал Василий, поправляя очки в тонкой роговой оправе. — Вот, например, "Загадочное существо, похожее на человека, но неживое". Пять букв, третья "н".

— Манекен, — буркнул Петр, не отрываясь от каши. — И не смотри на меня так, будто я подглядел. У нас в магазине напротив таких манекенов — целый выводок.

Василий хмыкнул и углубился в кроссворд, привычно игнорируя ворчание друга. Так и текла их жизнь — размеренная, предсказуемая, как ход маятника в старых настенных часах, отсчитывающих время для всего мира сразу. До того самого дня, пока в их жизни не ворвалась посылка.

Она лежала на пороге, перевязанная грубой бечевкой, и своим видом напоминала спящего зверя — большую, неуклюжую, с торчащими во все стороны углами. На посылке красовался неровный адрес, написанный от руки: "Петру Ивановичу, город N, дом 13, квартира 5".

Петр, привыкший к квадратам своего мира, с подозрением косился на прямоугольную посылку.

— Уж не бомба ли это? — пробормотал он, осторожно тыкая в сверток ногой в стоптанном тапке.

— Не говори глупостей, — отмахнулся Василий, не отрываясь от кроссворда. — Кому ты нужен, чтобы на тебя бомбу тратить?

— Мало ли, — пробурчал Петр, но посылку все же поднял. — Тяжелая какая… Как будто кирпичи там.

— Кирпичи по почте не шлют, — авторитетно заявил Василий, наконец оторвавшись от ребусов. — Давай сюда, посмотрим, что за зверь.

Вскрыв бечевку, они с изумлением уставились на содержимое. Внутри, бережно упакованный в мятую бумагу, лежал… Петр. Вернее, не совсем Петр, а его точная копия – манекен с тем же самым невыразительным лицом, таким же клетчатым пиджаком и даже с такой же залысиной на макушке.

— Вот это да! — только и смог вымолвить Василий, потирая переносицу. — Твой брат-близнец, не иначе!

Петр молча разглядывал своего двойника. Манекен смотрел на него пустыми глазницами, и от этого взгляда по спине пробегал неприятный холодок.

— Не нравится мне это, — пробормотал Петр, поеживаясь. — Словно в кривом зеркале себя увидел.

— Чушь! — махнул рукой Василий. — Это же прекрасно! Будет тебе компания, пока я кроссворды составляю.

Он подмигнул манекену, и тот, казалось, в ответ качнулся на своей подставке. Петр хотел возразить, но Василий, охваченный внезапным энтузиазмом, уже водружал двойника на стул.

— Вот, — довольно произнес он. — Теперь у нас в коммуналке не два жильца, а целых три! Будем чаепития устраивать, как настоящие английские джентльмены.

Петр с сомнением посмотрел на неподвижного соседа, облаченного в клетчатый пиджак. «Три?», — подумал он. — «А не станет ли нас, с появлением этого… типа… вдруг вдвое меньше?»

Жизнь в коммуналке, всегда напоминавшая спектакль, поставленный по пьесе сумасшедшего, с появлением манекена окончательно сошла с рельсов привычного. Василий, словно позабыв о существовании настоящего друга, с упоением занимался своим новым приятелем. Он усаживал безмолвного двойника Петра за стол, стараясь втиснуть его между сахарницей и стопкой кроссвордов, делился последними новостями из мира квадратных ребусов и даже пытался втянуть в обсуждение политическую ситуацию, которая, по его мнению, "требовала немедленной геометризации".

— Вот, Петр, ты как считаешь, — вопрошал он, обращаясь то к живому Петру, то к его неподвижной копии, и от этого переключения у Петра начинало кружиться голова. — Не слишком ли много развелось в мире этих… как их… ну, которые не квадраты и не прямоугольники?

Манекен, разумеется, хранил молчание, и тогда Василий сам же отвечал за него, приписывая безмолвной фигуре то одобрительное кивание, то скептическое прищуривание. Петр, наблюдая за этой странной дружбой, чувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения разрастается колючий ком раздражения.

— Ты бы хоть имя ему придумал, что ли, — не выдержал он однажды, уронив ложку с кашей прямо в центр газеты с кроссвордом.

— А что, — в глазах Василия мелькнул огонек. — Блестящая идея! Будем его звать… эээ… — он на секунду задумался, словно примеряя разные имена к безмолвному существу в клетчатом пиджаке. — Пусть будет… Геометрин!

— Геометрин? — Петр от неожиданности даже поперхнулся чаем. — Ты это серьезно?

— Вполне! — Василий торжествующе поправил очки, и те блеснули на солнце, как два маленьких иллюминатора. — Звучит солидно, таинственно… Как раз для того, кто молчит, но многозначительно присутствует.

С этого дня жизнь Петра превратилась в бесконечный спектакль, в котором ему была отведена роль статиста. Василий, словно опьяненный обществом Геометрина, все реже вспоминал о настоящем друге. Он повязывал манекену свой старый галстук-бабочку, угощал самым вкусным печеньем и даже, кажется, начал разговаривать с ним по ночам, отчего Петру снились кошмары, в которых он сам превращался в безмолвную куклу с пустыми глазницами.

Однажды, не выдержав этого безумия, Петр решился на отчаянный шаг.

Ночью, пока Василий, обнимая Геометрина за плечи, смотрел сны о квадратных треугольниках, Петр, вооружившись отцовским молотком, прокрался на кухню. Сердце его колотилось в груди, как пойманная в мышеловку птица. "Так нельзя, — уговаривал он себя. — Это же всего лишь кукла, кусок пластика и тряпья". Но взгляд пустых глазниц Геометрина, казалось, преследовал его даже в темноте, и Петр, стиснув зубы, занес молоток над головой.

В этот момент Василий на кухне включил свет.

— Ты чего это тут делаешь? — сонно пробормотал он, щурясь от яркого света. — И что у тебя в руках?

Петр опустил молоток, чувствуя, как руки его дрожат. Он не знал, что сказать. В голове проносились нелепые объяснения: "Я таракана хотел прибить… Гвоздь прибить… Чаю захотел…"

— Ты на Геометрина не смотри, — продолжал бормотать Василий, не обращая внимания на смятение друга. — Он ночью спать не дает. Все шепчет что-то, шепчет…

Василий подошел ближе и, наклонившись к уху манекена, прошептал: — Что ты там говоришь, друг мой? Не слышу…

Петр с ужасом смотрел, как Василий прижимает ухо к пластиковой голове манекена. Ему показалось, что он слышит тихий голос, доносящийся из глубины куклы: "Берегись… Берегись…"

— Да нет же, — Василий разочарованно махнул рукой. — Показалось, наверное. Старею, наверное, вот и слышу всякое.

Он похлопал манекен по плечу и, зевая, побрел обратно в комнату. Петр остался стоять на кухне, сжимая в руках бесполезный молоток.

Утром Василий за завтраком был подозрительно бодр и весел. Он напевал себе под нос песенку про "маленький домик, в котором много окон", и от этой песенки у Петра мурашки бегали по спине.

— А знаешь, Петр, я тут подумал, — Василий отложил ложку с кашей и многозначительно посмотрел на друга поверх очков. — Геометрину нужно показать город. А то сидит целыми днями в нашей коммуналке, как в тюрьме.

Петр поперхнулся чаем. "Показать город? Манекену? Он что, с ума сошел?" — пронеслось у него в голове.

— Не думаю, что это хорошая идея, — пробормотал он, вытирая рукавом пролитый чай.

— Глупости! — Василий был неумолим. — Прогулка еще никому не помешала. Правда, Геометрин?

Манекен, разумеется, промолчал. Василий воспринял это как знак согласия и, вскочив из-за стола, начал собирать Геометрина на улицу. Он повязал ему свой лучший шарф, надел на голову свою старую шляпу и даже сунул в карман пиджака запасной платочек. Петр наблюдал за этими приготовлениями с грустью и отчаянием.

— Ты понимаешь, что он же… неживой? — с надеждой в голосе спросил он у Василия.

— Ну и что? — Василий не видел в этом никакой проблемы. — Зато он молчаливый и не спорит! В отличие от некоторых.

И с этими словами он вывел Геометрина за дверь. Петр остался сидеть на кухне в полном одиночестве. В голове у него царила пустота, похожая на ту, что, казалось, скрывалась за пластиковым лицом манекена.

Он подошел к окну и стал смотреть, как Василий и Геометрин удаляются по аллее. Василий оживленно жестикулировал, рассказывая манекену о чем-то важном, а Геометрин шел рядом, спотыкаясь о неровности асфальта и безразлично глядя в пространство своими пустыми глазницами.

Внезапно Петр почувствовал невыносимую тоску. Тоску по другу, с которым они когда-то пили чай, решали кроссворды и спорили о том, что лучше: квадраты или прямоугольники. И в тот момент он понял, что готов на все, чтобы вернуть Василия в реальный мир. Даже если для этого придется совершить самый безумный поступок в своей жизни.

Петр выскочил на улицу, догнал Василия и Геометрина у фонтана, где тот, по прихоти скульптора, изображавшего борьбу геометрических фигур за право называться искусством, бил из центра квадратной чаши.

— Василий! — крикнул Петр, задыхаясь от быстрого бега. — Нам нужно поговорить!

Василий удивленно посмотрел на друга.

— Ты чего раскричался? — спросил он. — Мы тут с Геометрином любуемся видами. Правда, друг мой?

Геометрин, разумеется, промолчал, но Василий и не ждал ответа. Он уже привык вести диалог в одностороннем порядке. Петр понял, что так просто переубедить друга не получится. Нужен был другой подход. Более… наглядный.

— Василий, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее. — А давай проведем эксперимент?

— Какой еще эксперимент? — Василий с подозрением прищурился. — У меня нет времени на глупости. Мы с Геометрином идем в парк, кормить голубей.

— Это не займет много времени, — улыбнулся Петр. — Смотри!

Он резко размахнулся и толкнул Геометрина прямо в фонтан. Манекен с глухим плеском упал в воду, галстук-бабочка съехал набок, шляпа покачивалась на поверхности, словно черный лебедь. Василий остолбенело смотрел на происходящее.

— Ты что наделал?! — наконец выдавил он. — Он же… он же…

— Он же кукла, — закончил за него Петр. — Кусок пластика и тряпья. Он не может любоваться видами, есть мороженое и разговаривать с голубями. Он даже не может утонуть!

Василий застыл, как изваяние, только очки опасно перекосились на кончике носа. Он молча смотрел на то, как фонтанная вода, смешанная с хлоркой и дождевой водой, пропитывает клетчатый пиджак Геометрина, превращая его в жалкое подобие утопающего философа.

— Он же… он же… — Василий никак не мог подобрать слова, не в силах оторвать взгляд от мокрой головы манекена, склонившейся набок, словно в задумчивости.

— Он же кукла, — устало повторил Петр, чувствуя, как надежда на возвращение друга тает, словно остатки мороженого на раскаленном асфальте. — Ты сам это прекрасно понимаешь.

Но Василий, казалось, не слышал его. Он медленно опустился на корточки у фонтана, бережно подцепил пальцами шляпу, сползшую с головы Геометрина, и принялся старательно отряхивать с нее капли воды.

— Не понимаю, — пробормотал он, больше обращаясь к самому себе, чем к Петру. — Зачем ты это сделал? Он же нам ничего плохого не сделал.

В его голосе не было злости, только тихая печаль и… укор. Петр с ужасом понял, что Василий не шутит, не разыгрывает его. Он действительно принял сторону манекена.

— Ты выбрал его, — констатировал Петр, чувствуя, как внутри все сжимается от горечи.

Василий поднял на него глаза, и Петр увидел в них нечто такое, что заставило его отшатнуться. Не безумие, нет. Хуже. Холодную, расчетливую уверенность.

— Он не перебивает, — спокойно сказал Василий, поднимаясь с корточек. — И не устраивает глупых экспериментов.

Он подал руку Геометрину, помогая ему выбраться из фонтана. Мокрый манекен, казалось, улыбнулся Петру своей безжизненной улыбкой.

— Кажется, тебе пора съехать, — сказал Василий, обращаясь уже не к Петру, а к его отражению в фонтанной воде. — Комната нужна Геометрину. Ему необходимо личное пространство для размышлений.

И Василий, обняв Геометрина за плечи, увел его прочь от фонтана, оставив Петра стоять один на один со своим отражением. Отражением, которое, в отличие от безмолвного манекена, было способно чувствовать боль, одиночество и горечь потерь.

Петр поселился в соседней квартире. Он спился быстро и буднично, как будто только этого и ждал. Коммуналка, лишившаяся привычных ссор и запаха пригоревшей гречки, казалась ему чужой и пугающе тихой. В ней теперь царил Василий, развешивая на батареях промоченные страницы кроссвордов и что-то тихо напевая своему новому другу.

Иногда до Петра доносились обрывки фраз: «Не обращай внимания… он просто нам завидовал… у нас с тобой взаимопонимание…». Эти фразы резали по живому, словно тупые ножницы, кромсая последние нити, связывавшие его с прошлой жизнью.

Он пытался заглушить боль дешевым портером, который покупал у старушки с первого этажа, но та лишь печально качала головой, глядя на него своими водянистыми глазами: «Не поможет это тебе, милок… от себя не убежишь».

Но Петр упорно продолжал бежать. Бежать от себя, от своих чувств, от воспоминаний о том времени, когда он еще был нужен, когда его квадратный мир казался уютным и правильным.

А тем временем в коммуналке происходили странные вещи. Василий почти перестал выходить из дома, кроссворды его больше не интересовали, а глаза горели нездоровым блеском. Он часами сидел в кресле, обнимая Геометрина за плечи и шепча ему на ухо какие-то непонятные слова.

Однажды соседи услышали из их комнаты странный шум, словно кто-то громко икал, захлебываясь воздухом. Но никто не придал этому значения. Мало ли что может произойти в коммунальной квартире?

На следующее утро Василия нашли мертвым. Он сидел в том же кресле, обнимая Геометрина, лицо его застыло в гримасе ужаса, а на шее красовались темные пятна, словно от сильных пальцев. Не пальцев манекена, разумеется, ведь кто же подумает обвинить в убийстве кусок пластика и тряпья?

Полиция, прибывшая на место происшествия, лишь развела руками. Сердечный приступ, сказали они. С кем не бывает. А Петр, сидевший в этот момент на своей кухне и размешивающий в мутной жидкости последнюю крошку хлеба, вдруг почувствовал, как что-то холодное и липкое коснулось его затылка. Он медленно повернул голову и встретился взглядом с пустыми глазницами Геометрина. И тут Геометрин запел. Пел он детским голосом какую-то жуткую колыбельную о том, как хорошо быть манекеном и не знать забот, а Петр понял, что это последнее, что он услышит в своей жизни.