Кузьма Янг и Достоевский

Глава 1

Китаец Кузьма Янг жил в Барселоне уже шестой год, но город по-прежнему не узнавал его. А он не узнавал город. Это было странное, почти симметричное недоразумение. Барселона каждый день показывала ему себя — море, архитектура, солнце, людей — но он всё это воспринимал как шум. Не враждебный, нет. Просто неразличимый. Как фон.

С архитектурой Гауди, - гордостью Барселоны, у него вообще сложились странные отношения. Он обожал читать Пушкина и Лермонтова, а значит в душе считал себя поэтом и любил подбирать эпитеты ко всему, что попадалось на глаза. Здания, спроектированные Гауди, — из-за своей органической формы и бесконечных очередей туристов, чаще всего приезжих из Азии, — он про себя поэтически называл “мухаморами под глазурью”.

Следует сразу отметить, что все европейцы были для него похожи друг на друга. Он знал это и не стыдился. Лица складывались в одну массу — аккуратную, вежливую, улыбающуюся. Он различал их по голосам. По тому, как человек дышит перед фразой. Иногда — по запаху.

— У вас тут все как блатья и сёстлы, — говорил он смеясь. И никто не понимал, шутка это или комплимент. По-русски он говорил сносно. С акцентом, но аккуратно, как человек, который долго держал в руках чужую вещь и не хотел её сломать. Он любил русский язык за его неровность, за слова, которые не помещались в одну интонацию и произносились задом наперед.

Он говорил, что любит Россию. Говорил это часто и с удовольствием. Ему нравилось произносить это вслух — как будто сама фраза делала его кем-то другим. Человеком с будущим. С планом. С дачей, где скрипит крыльцо. С большой семьёй, которая собирается за столом и спорит не всерьёз.

Он рассказывал, что будет читать Достоевского в оригинале. Ходить в театр. На балет. Пить квас. Есть окрошку. Он произносил эти слова медленно, будто пробовал их на вкус.

В интернете он познакомился с девушкой из Уфы. Он всем с гордостью говорил, что она православная. Не потому, что сам был верующим — скорее потому, что это слово звучало для него как доказательство подлинности. Как печать. Он боялся остаться одиноким. Это он тоже говорил легко, будто речь шла о погоде.

Он часто влюблялся. Влюблялся быстро и глубоко — по крайней мере, ему так казалось. Он смотрел на женщину и вдруг чувствовал: вот. Это она.

Ему казалось, что он ей тоже нравится. Это ощущение возникало раньше слов, раньше жестов. Как предварительный вывод. Он начинал писать. Говорить. Смотреть внимательнее. Приглашать. А потом — удивлялся, когда его отвергали. Каждый раз это было как сбой распознавания.

Он обижался. Не громко — внутрь. И каждый раз не понимал, что именно пошло не так. Удивительно было другое: при всей своей влюбчивости он плохо различал лица. Иногда, встречая женщину снова, он не был уверен, что это именно она. Он ориентировался по голосу. По походке. По тому, как она смотрит — не на него, а сквозь. Получалось странно: он влюблялся не в человека, а в ощущение, что его видят. И если это ощущение исчезало, любовь тоже пропадала — быстро и без следа.

Однажды он прочитал заметку об эксперименте с бонобо. Учёные долгое время держали рядом с обезьянами свиней. Сначала бонобо не различали их вовсе — все свиньи были «одинаковыми». Но со временем, находясь рядом, наблюдая, они начали узнавать отдельных свиней по лицам. Отличать. Запоминать. Он перечитал этот абзац несколько раз. Ему показалось, что это важно. Но не сразу понял — почему. Он закрыл ноутбук и вдруг подумал: а если любовь — это тоже навык распознавания? Если сначала все — просто шум. А потом, если быть рядом достаточно долго, если смотреть внимательно, без ожиданий, лица начинают различаться. И тогда появляется не влюблённость, а знание. Эта мысль была неприятной.

Он вспомнил Россию. Он ведь тоже её не знал. Он знал образы. Слова. Фатализм. Музыку. Девушку с русой косой. Интонацию тоски, которая ему казалась глубокой и красивой. Он знал Россию как отражение, в котором он выглядел лучше, чем в привычном китайском зеркале. Он любил Россию так же, как влюблялся в женщин: потому что ему казалось, что она его принимает. Он хотел туда не как в реальное место, а как в подтверждение каких то своих мыслей. В среду, где его одиночество имело бы оправдание и смысл. Он вдруг понял, что всё это время смотрел не наружу, а на себя — через других.

В тот вечер он вышел на улицу. Барселона была тёплой и равнодушной. Люди проходили мимо. Лица всё ещё были похожи. Но теперь это сходство не раздражало.

Он подумал, что, возможно, он никогда не учился узнавать. Он сразу делал вывод.

Любовь, Россия, женщины — всё это были билборды, на которые он проецировал себя. И каждый раз обижался, когда изображение не совпадало. Он испугался этой мысли. Потому что если он любит себя — это ещё можно принять. А если он только себя и любит — это уже одиночество другого порядка.

На следующий день он позвонил девушке из Уфы. Говорил меньше обычного. Слушал. Пытался услышать не то, что подтверждает его ожидания, а то, что просто есть. Это оказалось трудно. Почти физически больно. Он поймал себя на том, что хочет снова быть очарованным. Снова поверить. Но впервые удержался. Он понял, что настоящая близость, возможно, начинается не с любви, а с отказа от немедленного узнавания. Как у бонобо. Сначала все одинаковые. Потом — нет.

Он не стал меньше любить Россию. Он просто перестал говорить о ней как о спасении.

Он не перестал влюбляться. Он просто стал ждать дольше. И однажды, стоя в метро, он вдруг узнал лицо. Не по голосу. Не по жесту. Просто — узнал. Без объяснений.

Это было странно. Он подумал, что, возможно, любовь — это не когда тебя видят. А когда ты наконец начинаешь видеть. И в этот момент страх одиночества отступил. Не исчез — но перестал быть главным. Он вышел на поверхность. Свет был обычным. Но лица вокруг — уже нет.