Курс на Восток

Глава 1

Лена потянула лямку сумки через плечо так сильно, что ткань курсантской куртки больно врезалась в кожу. От воды пахло йодом, водорослями и — совершенно отчётливо — чужими деньгами.

Она смотрела на ослепительно белый корпус M/V AURELIA, который поднимался над причалом ярусами палуб, тонированного стекла и начищенного хрома, и думала, что впервые в жизни видит судно, которое выглядит не как рабочий инструмент, а как дорогая игрушка, которую зачем-то научили ходить по воде. На безупречном борту не было ни единого пятнышка ржавчины — только название, выведенное золотыми буквами у самого носа. На верхней палубе, там, где у обычных судов теснятся спасательные шлюпки и техническое оборудование, поблёскивало стекло зимнего сада, а чуть дальше — открытая площадка, слишком ровная и пустая, чтобы быть чем-то, кроме вертолётной.

У соседнего причала разгружался ржавый контейнеровоз под панамским флагом — в три раза больше, но рядом с AURELIA он казался намного проще. Елена вспомнила цифры из буклета, который им раздали на кафедре: пару недель на этом судне стоили как хорошая квартира в её родном городе. И не одна. Но сухая статистика из брошюры и тупой спазм в желудке при виде этого лайнера вживую оказались совсем разными вещами.

Через приоткрытую дверь где-то на средней палубе донёсся звон бокалов и сдержанный смех — там заканчивали накрывать стол для тех, кто поднимется на борт позже, перед самым отходом.

За спиной переговаривались остальные курсанты — их было шестеро, отобранных со всей академии на эту практику. Они обсуждали марсельские рестораны и общих знакомых из министерства — так, будто белоснежный борт перед ними был просто ещё одной семейной яхтой. Лена в этих разговорах участия не принимала. Ей нечего было сказать.

— Ты в порядке? — Саша Корнеев подошёл сбоку, поправляя лямку рюкзака. Единственный, с кем она близко общалась на курсе — три года они просидели за соседними партами на навигации. Саша был сыном портового чиновника из Мурманска — не из той лиги, что остальные, но и не на гранте, как она.

— В полном, — соврала она.

— Это не корабль, Лен, — тихо сказал Саша, покосившись на остальных. — Это плавучий закрытый клуб. Нам повезло, что взяли. Но права на ошибку у нас нет — ты же знаешь, кто за этим стоит.

Она знала. Судоходная компания, которой принадлежала AURELIA, фактически содержала их академию — платила именные стипендии и забирала себе лучших выпускников. Половина курса отсеивалась ещё до третьего года обучения, и оставшиеся понимали правила игры слишком хорошо, чтобы обсуждать их вслух.

У трапа, стоял человек с планшетом и сверял списки. Форма безупречная, три нашивки на рукаве, лицо — из тех, что запоминаются не потому, что красивое, а потому что на нём написано: «у меня нет времени на пустые вопросы».

— Фамилия? — спросил он, не поднимая глаз, когда очередь дошла до неё.

— Орлова. Елена.

Он провёл пальцем по списку, нашёл строку, поставил галочку. И только тогда посмотрел на неё — быстро, оценивающе, как смотрят на груз, который нужно правильно закрепить в трюме.

— Курсантский блок находится на второй палубе, каюта двести четырнадцать. Инструктаж в пятнадцать ноль-ноль в кают-компании экипажа. Опоздаете — вычту из зачёта первую неделю.

— Приятно познакомиться, — не удержалась она.

Он не улыбнулся. Просто отметил что-то для себя — так же коротко, как ставил галочки в списке.

— Максим Воронцов. Старший помощник капитана, курирую программу практики курсантов, — сказал он таким тоном, будто это была не любезность, а должностная справка. — Моя рекомендация после практики ляжет в ваше личное дело. Советую запомнить это раньше, чем моё имя.

Он отвернулся к следующему в очереди, и Елена осталась стоять с ощущением, что её только что вежливо поставили на место — и сделали это настолько профессионально, что возразить было решительно нечем.

Каюта двести четырнадцать оказалась маленькой даже по меркам служебных помещений: койка, стол, откидной стул, иллюминатор размером с тарелку. Хотя, после общаги в академии это было почти роскошью. В коридоре пахло дорогим средством для чистки ковров и машинным маслом одновременно, под ногами едва заметно чувствовалась вибрация — где-то далеко внизу работали генераторы, и этот гул, как оказалось, не прекращался никогда, только менял тональность в зависимости от хода.

За дверью в конце коридора начиналась совсем другая часть яхты. Оттуда доносились обрывки смеха, звона бокалов, чей-то голос с явным немецким акцентом. Елена вдруг подумала, что там, за переборкой, сейчас, возможно, стоит один из тех, чьё лицо она через неделю будет узнавать, а он её — нет, если только не запомнит случайно. Два мира отделяли друг от друга одна переборка и электронный замок.

Она распаковала вещи за десять минут — форма, учебники, фотография родителей на тумбочку — и вышла в коридор. В небольшом помещении напротив она заметила Полину Руденко, которая красилась перед зеркалом у общего умывальника, используя его с той же деловитой уверенностью, с какой другие используют секстант. Полина была дочерью владельца крупной крюинговой компании из Петербурга и держалась здесь так, будто приехала на курорт, а не на учебную практику.

— Ты видела верхние палубы? — спросила Полина, не отрываясь от туши. — Там лифт с отдельным ключом-картой. Обычному персоналу туда вход запрещен.

— Мы туда и не должны заходить, — сказала Елена.

— Мы — нет. — Полина наконец повернулась, окинула её быстрым взглядом, тем самым, каким на первом курсе оценивают, конкурент ты или нет. — А вот Воронцов — заходит когда угодно. У него отец владеет всей этой посудиной. В прямом смысле слова всей.

Елена вспомнила холодные глаза у трапа и подумала, что это многое объясняет.

— И как, — спросила она осторожно, — с ним трудно работать?

Полина пожала плечами.

— Он из тех, кто разговаривает так, будто у каждого слова есть должностная инструкция. Говорят, он реально умеет водить эту громадину. Но как человек — застёгнут на все пуговицы. Ты либо смиряешься с этим, либо мучаешься.

По внутренней связи что-то коротко объявили — сначала по-английски, потом по-французски, потом ещё на каком-то языке, которого Елена не разобрала. Где-то за переборкой протопали шаги — скорее в его очередная смена заступала на вахту.

— У них тут всё по часам, — заметила Полина, наконец убирая тушь в косметичку. — Даже дышат, кажется, по расписанию.

Инструктаж в кают-компании экипажа начался ровно в пятнадцать ноль-ноль, и Елена — рожая себе славу пунктуальной зануды — пришла на семь минут раньше, чтобы не рисковать.

Воронцов уже стоял у доски с расписанием вахт, и когда она вошла, он посмотрел на часы на стене, потом на неё, будто отмечая этот факт.

— Итак, — начал он, когда собрались все шестеро, — вы находитесь на борту флагманской яхты компании. Я — старпом на этом переходе и отдельно отвечаю перед академией и перед компанией за то, чтобы каждый из вас через четыре месяца вышел отсюда готовым к следующему шагу в профессии, а не гостем с дипломом. Разница существенная, и я намерен её вам показать.

Он раздал расписание — вахты, дежурства на мостике, теоретические занятия, практика на тренажёрах. Всё было расписано так плотно, что сначала казалось невозможным понять, где здесь вообще помещается отдых. Потом Лена заметила отдельную строку с часами отдыха и поняла: помещается. Просто не тогда, когда хотелось бы.

Кают-компания экипажа, где проходил инструктаж, разительно отличалась от того, что она успела мельком увидеть в коридорах ближе к гостевым палубам. Здесь не было позолоты — только металл, ламинат и длинный стол, за которым, судя по потёртостям на столешнице, ели, писали отчёты и проводили именно такие инструктажи не первый год. За переборкой снизу гудели двигатели — гул доходил сюда приглушённым, но постоянным фоном, как пульс.

— Отдельно, — продолжил он, — напоминаю правило, которое многие из вас, вероятно, сочтут очевидным, но я предпочитаю проговорить его вслух. Курсантам запрещено появляться на гостевых палубах вне исполнения служебных обязанностей. Запрещено вступать в контакт с гостями без прямого распоряжения. Запрещено находиться в зонах с ограниченным доступом. Нарушение — это не просто взыскание. Это конец практики и, весьма вероятно, отчисление.

Он произнёс это ровным голосом, глядя куда-то поверх их голов, и Лена вдруг подумала: а на кого из шести это распоряжение рассчитано в первую очередь? У остальных пятерых были фамилии, которые она уже слышала краем уха в коридорах академии — не бедные семьи. У неё одной за душой был только грант и обещание себе, что она не подведёт человека, который за неё поручился.

— Вопросы? — спросил он.

Она подняла руку.

— А если распоряжение отдаст сам гость?

В комнате стало на полтона тише. Воронцов посмотрел на неё дольше, чем на предыдущий вопрос кого-то другого.

— Тогда вы вежливо перенаправляете его к вахтенному офицеру, — сказал он. — Гость не является вашим начальником. Если ему что-то нужно, он обращается к экипажу через установленный порядок. Вы не принимаете самостоятельных решений от имени гостя. Ещё вопросы?

Больше вопросов не было. Но про себя Лена подумала: и всё-таки здесь действительно платят за иллюзию, что мир вращается вокруг них.

Ближе к вечеру, когда AURELIA наконец отошла от причала и Марсель начал медленно таять за кормой в оранжевом свете заката, Лена пошла искать столовую экипажа — и свернула не туда.

Коридор, который должен был вывести её к трапу вниз, вместо этого закончился дверью на открытую площадку. Она толкнула её, ожидая увидеть очередной служебный переход, а вместо этого оказалась на узком металлическом балконе, зажатом между надстройкой и морем. Освещение здесь было другим — резким, белым, техническим, совсем не той тёплой позолотой, что заливала коридоры ближе к гостевым палубам. Лена поняла свою ошибку не сразу.

Она облокотилась на леер, решив на секунду задержаться — просто посмотреть, как берег превращается в тонкую линию, а потом и вовсе исчезает. Где-то там, за горизонтом, оставалась академия, стипендия под угрозой отчисления при первой же ошибке, родители, которые гордились ею так открыто, что это было почти невыносимо смотреть.

— Курсантам запрещено находиться здесь без служебной необходимости, — раздался голос за спиной.

Она обернулась, чувствуя, как внутри всё сжалось. Воронцов стоял в дверях, всё ещё в форме, хотя рабочий день формально давно закончился.

— Простите. Я искала столовую и, кажется, свернула не туда. Здесь нет указателя.

Он посмотрел на неё — не с подозрением, а как будто проверяя, правда это или заготовленное оправдание.

— Указателя действительно нет, — признал он. — Обратно вам через вторую дверь по коридору, не через эту. Запомните разницу.

Она кивнула, уже собираясь уйти, но он не двинулся с места, и уходить первой казалось почему-то невежливым.

— У вас есть привилегия находиться здесь без служебной необходимости, — заметила она, кивнув на его форму. — А у меня нет.

— Есть, — согласился он без тени неловкости и подошёл, вставая рядом у леера, глядя туда же, куда и она — на исчезающий берег. — Первый выход всегда так выглядит. Дальше привыкаешь.

— К чему именно? К тому, что земля исчезает?

— К тому, что назад дороги нет, пока не придём в следующий порт. — Он посмотрел на неё искоса. — Многие курсанты в первую неделю жалеют, что подписались.

— Я не пожалею.

У него в кармане завибрировал телефон. Он вытащил его, взглянул на экран — Лена невольно увидела одно слово: «Отец». Максим несколько секунд смотрел на экран, потом погасил его и убрал телефон в карман.

Она не знала, почему он не ответил. И почему ей вдруг стало неловко, будто она случайно увидела что-то чужое.

— Посмотрим, курсант Орлова. У нас впереди четыре месяца.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Лена ещё немного постояла у леера одна, прокручивая в голове разговор — и поймала себя на мысли, что впервые за день не чувствует себя грузом, который неправильно разместили в трюме. Он не отчитал её за ошибку. Он просто объяснил, куда идти дальше. Это было не так уж много. Но почему-то показалось важным запомнить.