Купола в окне

Пронзительно солнечный день

Сегодня был пронзительно солнечный день. Постукивал чем-то на куполе храма ветер, и дверь пытался закрыть. Оголтело кричали чайки. Небо было голубым, а на нём груды слепяще-белых облаков.

С утра было два отпевания. Сначала провожали бабусечку. Вкладывала ей крест в руку, и в который раз подивилась - сколько синяков на руках. Спасают до последнего, и системы ставят в вены рук...

Следующим был умерший от ковида, отпевали в закрытом гробу, все мы были в масках, я потом долго и тщательно мыла руки. Всё казалось, что смерть неслышно ходила рядом. Что ей наши маски... Бог разрешит - и она возьмёт любого.

Потом забегали болящие, ставили копеечные свечечки и молились по-настоящему.

Когда не было никого, я слушала лекцию врача нарколога Боровского, о пьяницах и наркоманах, и плакала. Благо, никто не видит. А когда села батарейка, поставила телефон на зарядку. Слушала ветер, скрипы, и вдруг вспомнилось старое кладбище, венки с жестяными листьями, цветами. Помните такие, да? И вдруг, одно за другим, неспешно написались два стихотворения.

Скажете, грустные? Но обстановка навеяла, ничего не сделаешь.

СТАРОЕ КЛАДБИЩЕ Вечером небо горело пожаром. Значит, ветра заведут свои песни. Слышишь, как грустно на кладбище старом Ветер играет венками из жести?

Звон мелодичный, и скрипы, и скрежет Жестких цветов на железном каркасе. В памяти образ какой-то забрезжит. Старый учитель… Сосед… Одноклассник…

Дождь на могилки посыпался слёзно. Ветер песком запорошит их снова. Слово есть жуткое, тёмное: «поздно». И «никогда» - тоже страшное слово.

Звёзды облезлые тают в крапиве. Чьи-то оградки давно провалились. … Души усопших отчаянно живы. Просят, кричат, чтоб о них помолились!

УМИРАЮЩИЕ ЛЮДИ Умирающие люди На скамеечке сидят. Как им хочется отсюда, Где их лечат, всем подряд.

Их давным-давно простили. Ждут их Ангелы давно. А они живут. Красиво, Словно призраки в кино.

Не шумят, не протестуют, Что-то ищут в облаках. Носят жизнь свою простую На исколотых руках.

Сижу я в церковной лавке

Сижу я в церковной лавке…

После двух отпеваний и крещения. На крещении трёхмесячный малыш плакал невероятно, так редко бывает. Родители в татуировках по горло. Батюшка пошутил по этому поводу:

- На одной зоне срок мотали?

На руках у батюшки ребёночек вдруг успокоился. Сходили они в алтарь, вышли – молчит, только глазёночками поблёскивает. И не плакал больше.

Отпевания достаточно спокойные были. Бабусечка-долгожитель померла без особых болезней, по старости. Лежала светленькая, чистая, и отпевание было таким же.

А вот на втором тяжелее было, как бывает с похожими случаями. Мужчина в пожилом, но крепком возрасте, умер от сердечного приступа, мгновенно. Вряд ли собирался на тот свет, не готов был, и остальные тоже…

Хотя к Смерти, как к Причастию, можно ли приготовиться на сто процентов? Готовиться надо, но уповаем на милость Божию…

Вот, ушли все, в храме воцарилась только ему свойственная глубокая тишина. Потрескивают свечи, с икон глядят родные Лики…

Заходит, врывается плотного телосложения молодой человек в кепке. Кепку сначала снял было, но потом решительно напялил.

- О чём это вы тут поёте, читаете?!

- О Боге, - отвечаю, а сама думаю – не вызвать ли охрану.

- А вот они, - он тычет пальцем в иконы, - зачем тут?

- У Вас альбом есть с фотографиями родных? – спрашиваю устало.

- Есть.

- Вот если приду к Вам домой, возьму альбом и буду пальцем тыкать в фотографии и спрашивать «Зачем они тут? Зачем они вам?», - невольно с его же интонацией спрашиваю я.

Он несколько озадачивается, потом снова идёт в атаку:

- У меня тут бабушку отпевали, зачем тут поп ходил, кадилом махал, пел что-то, - зачем это всё?

- Умрёте, узнаете, - отвечаю, - зачем усопшим молитвы нужны.

- Так её же закопали и всё, нет её!

- Вот у вас компьютер стал старым (зачем я с ним разговариваю???), - отвечаю я спокойно, - а Вы всю нужную информацию на флешку скинули. Теперь не жаль с ним расстаться. Всё самое ценное – сохранилось. Так и в смерти. Старое тело похоронили, но всё, чем жил человек, о чём думал – вся информация осталась, её Бог сохранил.

- Вы тут все зомбированные, все одурманенные, нету Бога!

- Вижу, ломает тебя крепко, - почему-то перехожу на ты, - ну мозги включи, посмотри вокруг, внимательно – везде Бог. Вот муравей – он же сложнее в сотни раз, чем твой мотоцикл. Мотоцикл люди построили, а муравья кто? А вообще я к тебе не подходила, за руку не хватала, в церковь не тащила. Ты сам сюда пришёл. Не нравится – зачем сюда ворвался?

- Я вообще-то крещёный, - он вытаскивает из-за ворота футболки крест на белой верёвочке, - но атеист!

- У каждого своя вера, - вздыхаю я, - атеисты верят, что Бога нет, мы верим, что Бог есть.

- Ладно, я пошёл!

- Ступай с Богом.

- Ага.

Уф. Надо ещё купель полотенцем посушить внутри, и вёдра. Подсвечники почистить, иконы протереть.

…Вспомнила, как однажды пьяный паренёк ворвался в храм, едва вывела. Не сделал он и несколько шагов, как какие-то мужчины к нему подошли, гляжу – уже и драка началась. Закричала – отстали от него, но помяли крепко…

Думают – шутки всё, думают – так просто всё. Ещё случай вспомнился – наш, православный, ушёл в секту. Его просили нашему прихожанину вещи передать, после похода, а он не смог в храм зайти. Просто не смог, и всё. Стоял с рюкзаком у ворот и просил всех, кто мимо проходит, позвать своего спутника по путешествию.

Сегодняшнего молодого человека Бог в храм запустил, и крестик на белой верёвочке ещё есть на груди. Помоги ему, Господи… И мне тоже…

Отец Небесный

Зашёл человек в храм и завёл речь о том, что все для него одинаково боги - и Будда, и Кришна, и Христос...

А человек, что трудился в церковной лавке, ответил:

- Представьте, что Вы пришли в больницу и просите позвать своего отца, который лежит в одной из палат. Вас спрашивают: "А где Ваш отец? В какой палате? Как зовут?". Вы отвечаете: "Без разницы, позовите любого мужчину". Что о Вас подумают? И как отнесётся к Вашим словам Ваш родной отец?

- Ну как же, я назову имя своего отца...

- Вот именно. Один у нас Отец Небесный, Один, и нет иных, и быть не может. Не гневите Бога, ставя Его в один ряд с людьми...

- Как-то я об этом не думал... С такой стороны не смотрел на этот вопрос...

Как я была «злой тёткой из храма»

Где только не встречаешь рассказы и жалобы на злых тёток из храма, которые заставляют женщин стирать помаду с губ, надевать платки, укутываться в какие-то длиннополые фартуки, превращая джинсы в юбки, ворчат по поводу этих самых джинсов и открытых сарафанов… Которые мужчин принуждают снимать шапки и недовольны видом волосатых ног, ежели захожанин в бриджах… Ну и лицам обоего пола делают обидные замечания по поводу того, как надо креститься, ставить свечи и прочая, прочая.

Себя никогда не причисляла к этим тёткам. На вопросы с готовностью отвечаю, но молча оттираю помаду с иконы и затепливаю лампаду, которую погасил любитель возжечь свечу от неё, а не от горящей свечки… И всё тихо-спокойно.

Но, как показала жизнь, и мне пришлось побывать в шкуре «злобной церковной бабки», и как вспомню об этом… Но всё по порядку.

Самое страшное в нашем деле – если по недосмотру кто-то зайдёт в алтарь. Ловить граждан на амвоне и солее – уже холод по сердцу, а уж алтарь… Пока такого не было, но «на подходе» останавливала людей.

Не так давно храм взяли на охрану, и появилась «тревожная кнопка», красная кнопка на чёрном брелке, которой не пользовалась ни разу. Понимаю, что это работа охранников, но хочется тихо-мирно разрешить все конфликты и не срывать ребят на вызов.

Сегодня день выдался не из лёгких. Было три отпевания подряд, и ходить пришлось много. На улице жара, в каменном храме прохладно, если не сказать больше. Вышла на улицу – голова закружилась, подействовал перепад температур. Стала закрывать железную дверь на ключ, чтобы отлучится ненадолго, а замок заклинило.

Мучилась-мучилась, и оставила храм незапертым. Обратно возвращалась почти бегом. В храме всё было спокойно. Следом за мной поднялся по ступенькам дед с палкой. Он года два назад похоронил жену и ходит к нам в храм как на работу. Говорит, что здесь легче ему, чем дома, тоска не давит.

Я его попросила не уходить сразу, а подождать меня – почищу подсвечники, долью масла в лампады, протру иконы, и он поможет мне закрыть железную дверь. Он согласился, но не успела взяться за работу, как в храм решительно, не снижая скорости, зашла женщина в таких грязных футболке и трико, словно недавно лежала на земле. Волосы торчали копной. Видно было, что они давненько не мылись и не расчёсывались, и тоже основательно повалялись в дорожной пыли.

Женщина шла, не разбирая дороги, и я рванулась за ней – преградить вход на солею. Она подошла к иконе, я застыла неподалёку. Она перешла к другой – я сменила позицию, не теряя её из вида.

Женщина развернулась:

- Чё ты ходишь за мной? Пошла отсюда!

- Нет, - ответствовала я.

- Что?? – взревела потрёпанная жизнью, и ринулась ко мне, но тут в боевые действия вступил доблестный дед с палкой. Он разразился воспитательной речью, что так нельзя, и она должна понять, где находится.

Помятая отправилась в угол, где стала прихорашиваться, глядя в икону. Я не выдержала:

- Зеркало нашла?

Она ринулась ко мне, замерла, глядя с ненавистью:

- Я тя щас ударю!

- Попробуй! – ответила я, - Шла бы ты отсюда, а? По-хорошему прошу! Пьяным нельзя в храме.

- Я не пьяная! Мне два укола поставили!

- Ну хорошо, два укола. Иди, а? Иди с миром!

- Не пойду, я молиться пришла!

Мне вдруг стало жаль её, но к жалости примешивались страх и тревога. Это мне молчать надо, и молиться! И не допустить, чтобы она ввалилась в алтарь.

Я переместилась к незапертой боковой алтарной двери. Заняла заградительную позицию, и тут только с сожалением вспомнила о «тревожной кнопке», что мирно «загорала» где-то в шкафу, на брелке, совершенно бесполезная в этой ситуации.

Помятая закрутилась по храму. Далее шло как в страшном сне. Женщина то приближалась ко мне, то отскакивала. Подскочив в очередной раз, крепко толкнула меня, и я едва не упала, удержала равновесие, сделав несколько шагов. Дед воскликнул что-то и, сев на лавочку, подслеповато щурился в телефон, пытаясь вызвать милицию.

Женщина отбежала в угол, а я в открытые двери увидела больничного охранника в синей форме. Рванула к выходу, окликнула его и вернулась на свой пост у алтарных дверей.

С охранником, что контролирует территорию больницы, всё решилось быстро.

- Я её вывести не могу, не имею права, - сказал он, - но погодите, не вызывайте охрану, она сейчас уйдёт.

Помятая остепенилась. С показной серьёзностью начала изображать на себе невесть что, замирая перед иконами. Типа крестилась. Ещё немного, ворча, пошаталась по храму и покинула его, наконец. Охранник вышел следом.

… Долго я не могла прийти в себя, дед тоже. Потом прибралась, поставила храм на сигнализацию, и мы вышли на улицу. Дверь закрылась на удивление легко, и помощь деда не понадобилась.

Батюшке я вряд ли решусь рассказать эту историю, он сразу строго скажет: «А красная кнопка на что???». Он прав! Надо брелок на стол положить, в зоне видимости.

А ещё я думаю о замке… Он заклинил, и я оставила деда. Без него… Страшно подумать. Тоже натерпелся, болезный… Хорошо, что охранник вовремя появился.

Ещё бы с этой помятой нормально поговорить, если зайдёт трезвая. Если зайдёт.

Незримая граница

Люди по-разному заходят в храм. Кто-то осторожно, нерешительно. Кто-то излишне по-деловому, кто-то спокойно и отстранённо, весь в себе. Знакомые, конечно, улыбаются, здороваются мельком и идут к иконам. В любом случае главное – не мешать людям молиться. Хотя ненавязчиво надо приглядывать – не направится ли какая-то ретивая гостья к иконам на солею, куда нельзя подниматься. Или, ещё хуже – попробует войти в алтарь, куда вообще категорически запрещено входить всем, кроме батюшки и алтарников. И за детьми глаз да глаз нужен.

Обыкновенное чудо, к которому нельзя привыкнуть, это - как враз могут измениться люди. Вошла в храм суровая девица в джинсах и курточке, пошепталась с иконами, и выходит – ясноглазая, просветлённая, оттаявшая, с влажными ресницами. Вошла зима, вышла весна.

Иногда уходят, не сказав ни слова, а многим хочется поговорить. Тема всегда найдётся. Я люблю эти моменты, хотя потом каюсь на исповеди в многословии. Многим людям не хочется покидать храм, это – благодать Божьего дома. Оттаивают душой, согреваются. Говорят о наболевшем. А где ещё скажешь? О сыне-алкоголике, которого бесконечно любишь. От женщины услышишь о муже, который и слышать не хочет о Христе, или, наоборот, муж жалуется, что жена Церковь на дух не переносит. Тяжело… Об операциях и болящих близких… Столько горя в каждой душе. Но и – необыкновенные богатства веры, радости можно найти.

Храм – самое удивительное место на земле. Ни в одном кабинете психолога, верю, так не раскрываются люди, как в церкви.И это важно.Это – подготовка к исповеди. Потому что одно – рассказать о болевом, а другое – исповедать грехи.

Как-то довелось прочесть мысль, кажется, священника Александра Ельчанинова, что если человека сфотографировать до исповеди и после, то это будут два совершенно разных человека. Это так, постоянно убеждаюсь и на своём примере, и на чужих. Иное выражение лица, походка, глаза… Исповедь – это Таинство, она вычищает, ремонтирует ветхий домишко души так, что потом – не узнать.

Меняет человека Крещение, хотя, чтобы понять, что перешли незримую границу, может потребоваться несколько лет. Меняет Причастие, Соборование. Любое Таинство, в котором тайно Господь касается души и производит в ней изменения.

Но неведомые нам перемены происходят и обыденно, между делом. Каких только случаев не бывает. Зашёл аскетического вида молодой человек с бородкой. Обстоятельно перекрестился, поклонился, не удостоив кивком меня, мышку за церковным столиком, прошёл к иконам. И – будто умер. Молился о своём… Вышел с огоньком в глазах, задал незначительный вопрос, а потом полилось – говорил, говорил, что приехал, работает день и ночь, без отдыха, и речь его была невнятна, сумбурна. Трогал книги, иконки на столе, перебирал свечи, коробочки с ладаном, двигался ближе, зашёл уже на мою территорию, за стол, потянулся к полкам. Книги замелькали под его торопливыми пальцами. Я пыталась протестовать, удерживать, но он сильнее, и я отступила, смотрела и молилась, чтобы Господь помиловал… Он вдруг пришёл в себя, замолк на мгновение, и я вдруг начала рассказывать ему, как сын попадал в аварию и остался жив…

Молодой бородач возвратился на место перед столом, обессиленно опустился на стул. Слушал, отстранённо. Потом сказал:

- Спасибо Вам, - и быстро вышел из храма… Что это было? Не знаю…

Зашла ярко накрашенная дама в белой шубке. Отполированная с головы до ног. Благополучная, богатая, состоявшаяся. Оказалась, что мужа нет, разведена, и одинока, и работа на износ, а храм любит. Оказалось, что прячется под слоем краски и кучи дорогих побрякушек – душа, более белая и пушистая, чем её шубка. Хорошая, хорошая…

Один день в эпоху самоизоляции

Сегодня, восьмого мая, две тысячи двадцатого года, трудилась в нашем храме. Он только кажется пустым, на самом деле жизнь идёт, происходит много событий. Храму, конечно, очень не хватает прихожан, мы все исскучались друг по другу.

Сегодня были отпевания. И, представляете, отпевали старушечку, Надежду, светлую-светлую, маленькую такую. Когда увидела дату рождения, не поверила своим глазам! 1919 год! Ей 101 год!!! Потрясающе...

После отпеваний батюшка отслужил молебен с акафистом Великомученику и Целителю Пантелеимону. До сих пор не могу привыкнуть, что храм закрыт для прихожан. Как не хватало наших бабушек, и мамочек, и молодых алтарников, с которыми мы "едиными усты" пели "Радуйся, великомучениче и целителю Пантелеимоне!" Так что молились только батюшка и я, грешная. И, конечно, Ангельские Силы помогали нам...

Когда батюшка молился коленопреклонно, я не смогла на колени встать, суставы не дают, и не подпевала, а слушала и плакала. Все имена, присланные мне на почту и в соцсетях, которые напечатала в два ряда на девяти листах, отец Артемий прочёл...

Да, утром, до первого отпевания, разговаривали с отцом Артемием о заболевших ковидом, умерших, и я почувствовала, как в сердце холодной змеёй заползает страх. Немедленно начала молиться: "Господи, помилуй меня, грешную", и страх выполз обратно, и я успокоилась. Но, по горячим следам, на первом попавшемся листочке, написала стихотворение. Быть может оно и вам поможет в трудную минуту. *** Чтоб в сердце страх не заползал, Шепчу я: «Господи, помилуй!». И от неведомого зла Хранит невидимая сила.

Молитва прогоняет прочь И страхованья, и смятенья. Лишь с нею можно превозмочь Нечистых бесов нападенья.

Они бы рады в когти взять, И мучить трепетную душу. Твержу молитву я опять, Что козни вражеские рушит!

Они бегут, как от огня, Едва услышат Божье Имя. «Помилуй, Господи, меня!» - И стрелы пролетают мимо.

Такой вот день сегодня был, удивительный.

Зачем платок

Зашла в храм женщина с необыкновенно пышной причёской. Просто облако из воздушных каштановых кудряшек. Платок не попросила, а нам и не велено навязываться. Платочки лежат в коробке на столике при входе, аккуратной стопкой. После стирки они не теряют слабый запах духов. Кому-то это не нравится, кто-то забывает попросить, кто-то принципиально не хочет молиться в платочке.

Кудрявая женщина заходит часто, всех нас знает по именам, но платочек не берёт. Вот и сегодня быстро прошла к иконам с лампадками. Возвратилась, провела рукой по шевелюре, и в пальцах остался… клочок кудряшек. Она переложила его в другую руку, снова потрогала волосы. Кулачок вновь полон каштановых волос. Повернулась ко мне боком – половина причёски выжжена!

- А я только из парикмахерской! Ещё и лаком побрызгали!

- Там же лампадка! Хорошо, что ожогов нет! Надо было платок надеть!

- Ах, да. Вот зачем его надевают!

О суевериях невероятных

11 сентября, в день памяти Ионна Крестителя, который умер от усекновения головы мечом, зашла в наш храм женщина благопристойная, говорит:

- А ведь сегодня нельзя ничего резать ножом, особенно круглое что-то.

Я так и замерла с ножом в руке, только что собрались мы нарезать на кусочки большую просфору. Даже смешно стало. Говорю:

- Вы знаете, что это суеверие?

А напарница моя по церковной лавке продолжила:

- У нас священник был, старенький. Он однажды с амвона сказал: вы что думаете, что арбуз и голова Иоанна Крестителя - это одно и то же? А кухонный нож - всё одно что меч, которым усекли голову?! Боитесь примет, а сами сидите на лавочке, своими острыми языками половину села перерезали!

Прихожанка смутилась и быстро отошла. А вечером, дома, набрала я в инете "Приметы и суеверия на день Иоанна Крестителя". Чего только там нет! И хлеб непременно надо разламывать руками, и не сметь яблочко разрезать - а вдруг кровь потечёт(!!!), и варить нельзя, и круглые тарелки ставить на стол не положено, и красное не есть... Дурдом отдыхает. А в конце лукавые пишут всё-таки: "В приметы верят далеко не все, хотя предосторожность не помешает. Русская православная церковь не поддерживает суеверия народа, но велит придерживаться строгого поста и обращаться с молитвами к Богу". Ну это так, мелкими буковками, между прочим.

Вчера, после отпевания в храме - очередная атака суеверия. Незадолго до окончания отпевания мужчина вышел из храма, вернулся, запыхавшийся, с пакетом в руке. В полупрозрачном пакете просматривались тапочки и пачка сигарет. После того, как батюшка высыпал на покрывало освященную землю в виде креста, человек, естественно, ринулся ко гробу, дабы сопроводить покойного в мир иной тапочками и куревом. Батюшка успел его остановить. Гроб благополучно закрыли, вынесли из храма. А священнику пришлось потратить ещё немало времени, чтобы объяснить родным, что нужно молиться за душу усопшего, и раздавать милостыню, которую Господь вернёт их умершему в виде духовной милостыни....

Но чему удивляться, если на сайтах ритуальных услуг можно встретить советы положить в гроб расчёску, часы и сигареты!

Совсем недавно перед тем, как закроют гроб, прямо на белоснежное покрывало, что закрыло усопшую, родственник водрузил палку:

- Это её палка! Как она ТАМ без неё?

Батюшка пытался вразумить, но куда там. Поэтому махнул рукой – закрывайте!

Ещё случай. До отпевания решено было родственниками, что прощаться будут на кладбище. Закончилось оно, и у открытого гроба, усыпанного цветами, столпились люди. Вдруг одна пожилая женщина положила на усопшую тысячу рублей.

Священник сказал ей:

- Зачем? Отдайте лучше нищим, или нуждающимся!

Та забрала деньги, но нет уверенности, что снова не сунула в гроб, только незаметно.

Такое происходило не раз. Обычно сыплют в гроб монеты. Суеверие превращает человека в зомби, отключает мозги и логику. Кто-то что-то сказал, и страшно не исполнить. Слушают нашептывающих, а священника - нет. Гордыня и суеверие рука под руку идут.

О соборном масле

Зашла знакомая в храм.

- У вас тут когда Соборование? А в нашем храме завтра. Священники молодые, не велят своё масло приносить и домой забирать.

- Нововведение какое-то, - отвечаю, - всегда масло приносили, батюшки освящали, добавив капельки кагора. Потом это масло можно и в пищу, и наружно... Разные мнения есть насчёт того, можно ли другим его давать...

...Дома на на форуме сайта "Азбука веры" прочла такой диалог:

- Благословите, батюшка! Подскажите мне, могу ли я поделиться с нуждающимся Соборным маслом, или я должна им пользоваться сама, если меня им соборовали? Спаси Вас Господи! р.Б.Нина

Игумен Феодор, модератор:

- Дорогая моя! Не масло исцеляет, но, по слову Апостола "молитва веры исцелит болящего", впрочем в Таинстве Елеоосвящения с помощью освященного масла. Масло можно дать, но следует сказать о первенстве молитвы и непосредственного участия в самом Таинстве Елеоосвящения. Спаси Христос!

И вдруг вспомнился один случай. Много лет назад звонит одна прихожанка нашего храма и говорит:

- У тебя масла нет, что осталось после Соборования?

- Есть, - отвечаю, - а тебе зачем?

- В больнице лежит наша с тобой знакомая, некрещеная. Обварилась она кипятком, бачок с горячей водой переставляла в бане, не удержала. Облила живот и ноги... Я ей о масле рассказала, и она просит принести чуток.

На другой день, в пятницу, навестила я страдалицу. Лежит на кровати без одежды, медработники соорудили для неё по краям бортики из простыней, сверху прикрыли пологом из марли. На живот и ноги больной смотреть страшно - красные мокнущие пятна ожогов...

Помазали с молитвой по краям пятен... Оставила бутылёк с маслом ей... А в понедельник звонит прихожанка:

- Была я у нашей больной! Все врачи в шоке! За выходные дни все места ожогов покрылись корками, а под ними - свежая розовая кожа образовалась. Сказали, что, мол, не знаем, чем Вы лечились, но продолжайте лечение...

По вере вашей...

Тишина

Шла вторая неделя Рождественского поста. С вечера позвонили и предупредили:

- Завтра у тебя тяжёлый день. Утром Литургия. А после – отпевание, будет ребёнок, мальчик лет восьми.

- Почему он умер?

- Да, говорят, лечили… От лекарств…

Ночью спала плохо. Давление, бессонница, а вставать в пять, не позже… Под утро, уже просыпаясь, подумала о мальчике умершем, и вдруг явно увидела хоровод белоснежных ангелов. Они радостно кружились вокруг кого-то. В центре стоял светлый мальчик в длинной белой рубашке. Проснулась окончательно, а видение так и стояло перед глазами, душа была переполнена им.

И всё-таки я боялась. Поэтому, когда закончилась Литургия, и я очень устала – обрадовалась этому. Усталые тело и душа не так остро отзываются на боль.

Отпевания, что шли эту неделю, один за другим, были непростыми, в основном – тягучими, томительными, наполненными протестом и тоской. Только одно было светлым – провожали в дальний путь бабушку девяноста лет. Не назвали бы возраст – никогда не догадалась бы. На вид лет шестидесяти женщина, достаточно крепкая, с сельским загаром, со спокойным лицом. У неё и старинная иконка оказалась на груди, и крест в руке – всё она приготовила заранее. Родные молились без надрыва, умиротворённо.

Но были и другие проводы в последний путь. Как выла жена, чей муж, пятидесяти семи лет, умер, подавившись куском мяса! Хмурой стеной стояли родные пожилой женщины, что умерла от внезапной остановки сердца. Тяжким было отпевание молодой женщины, что скончалась от маточного кровотечения… Одна из умерших никак не запомнилась, зато не забуду родных, важных, непривычно богато одетых. Все дамы – в мехах и драгоценностях. Такие гости обычно не щедры на пожертвования, и эти не были исключением…

И вот, внутренне волнуясь и тоскуя, ждала сегодняшнее отпевание. Ещё читались Благодарственные после Причастия, когда зашли двое мужчин, принесли документы. Один был спокоен и деловит, оказалось – похоронный агент. Второй – весь в себе, замкнутый немолодой человек, застывший какой-то. Я привычно и спокойно записывала данные в тетрадь, но душа металась. Да, причиной смерти оказался рак крови.

Богослужение закончилось, и люди вышли из храма. Тихо-тихо стало… Тишина, никакого гула машины, как обычно бывает, когда привозят покойника. Я выглянула на улицу. Откуда-то из-за угла несли гробик. Небольшой такой, укрытый крышкой с лентой.

В храме крышку убрали, и я пошла облачать покойника. Мальчик был бело-голубой, лысенький, абсолютно неживой, как ни странно это звучит. Словно скульптура из мрамора. Столько раз бывало, что мне казалось, что покойник просто спит – столько в чертах лица было ещё животной жизни. И только у раковых, в основном, нет ничего живого.

Помню, когда хоронили алтарника Илью, страричка, постника, которого измучила болезнь, при которой он практически ничего не ел, тоже было ощущение неживого в гробе. Не человек, а щепка… Здесь – не человек, а скульптура. Но, когда вложила крест в тоненькую ручку, слёзы сами закапали, потекли у меня по щекам.

Вошли родные, встали кругом, с детишками, которых редко увидишь на отпеваниях. Словно живой венок вокруг. Гробик буквально завалили цветами. Мать села рядом, и всю службу обнимала голову сына.

Я всё думала – она его знает другим. Но души там нет, совершенно точно.

Царские врата в этот раз были открыты. Батюшка отпевал с трудом, голос его прерывался. У него самого малышка-дочь и жена беременная… А на меня нашло полное спокойствие, и вдруг в какой-то момент поняла я, что душа мальчика тут, в храме, и ангелы с ним тоже тут, и ликование родилось в душе! Вся усталость, что накопилась с утра – исчезла, стало легко. Мне так хотелось сказать всем – не плачьте, он в Раю, он вас всех видит, ему хорошо! Молитесь за него, а он будет молиться за вас!

Люди стояли, наклонив головы, плакали. Но что-то, видимо, коснулось их душ. Потому что не было рыданий, а царило тихое горе, что сплотило всех. Крестились мало, и вряд ли до смерти малыша эти люди ходили часто в храм. Теперь придут, он их привёл, собрал в родственный венок.

Всё закончилось, все ушли. Тишина стала другой, таинственной, полной смысла. И совершенно необъяснимой, как ни старайся.

Голубь

В храм заносят гроб. Его сопровождает чёрная толпа, и в шуме стучащих каблуков и шаркающих туфель слышится хлопанье. Голубь! Летит над гробом, потом взмывает вверх и устраивается на окне. Окна в храме – высоко, по обычным меркам – на втором этаже.

Кто-то в толпе проговаривает возвышенным тоном:

- Это её душа воплотилась!

Всё отпевание голубь сидит на подоконнике, на самом краю, выгибает шейку, посматривает вниз круглым глазом.

Батюшка, проводив гроб, возвращается со словами:

- Эта женщина очень любила голубей, к ней на подоконник их много слеталось. Вот, проводил один...

На этом миниатюру о голубе можно закончить. Позже именно до этого места рассказывала знакомым, как чудесно проводил голубь свою хозяйку, без подробностей. Все умилялись.

Но история так быстро не заканчивается.

После отпевания пытаемся с батюшкой выгнать голубя. Птица усаживается на Царских Вратах. Батюшка шугает его оттуда какой-то палкой. Голубок перелетает на перила клироса, что на втором этаже, где на службах поёт хор. Батюшка поднимается по крутой лестнице, голубь возвращается на Царские Врата. Это повторяется три раза. Хорошо, что птица в алтарь не залетает, курсирует от Врат до клироса и обратно.

Я пытаюсь не пустить голубя на Врата, завернуть к выходу. Двери в храм широко распахнуты, оттуда льётся тёплый вечерний свет. Но, едва голубь срывается с места, как в свете появляется синяя тень, кто-нибудь да возникает на пороге, и голубь пугается, разворачивается, делает круг, усаживается на прежнее место.

Наконец, налетавшись, взмывает к паникадилу – высоко подвешенной церковной люстре. Там его уже никто не может достать. Батюшка, уставший донельзя, уходит. Ему ещё нужно заехать в епархию, а потом – вечерняя служба в кафедральном соборе.

Мне тоже пора закрывать храм, но… Поднимаюсь на второй этаж, на клирос. Так и знала – книги и ноты изгажены… Да уж, «душа умершей». Чего только не придумают! Душа сейчас где-то на пути к Страшному суду. А голубь – он и есть голубь. Молодая птичка, мозги с горошинку…

Голубь устроился на узорной макушке паникадила и уже задремал, но, узрев меня, встрепенулся, смотрит с безопасного расстояния. Храм озарён жёлто-оранжевым светом.

Ладно – книги, я их сейчас почищу, а если всё-таки в алтарь залетит? Беда.

Спускаюсь вниз, беру ворох салфеток, сухих и влажных, и большой белый шарф. Снова карабкаюсь по крутой лестнице, убираюсь на столике. Это крылатое чудовище сидит, смотрит. Начинаю махать шарфом и шикать. Минут двадцать машу шарфом, то так, то этак, захожу с разных сторон. Молюсь.

Надо сказать, что потом два дня рука болела в плече – так намахалась. Голубь, обеспокоенный мельтешением шарфа, наконец–то срывается с паникадила и пикирует вниз, в тёплый поток света. Ура.

Спускаюсь вниз – он расхаживает по столу со свечками и книгами. Встаю в проходе, перегораживаю путь в храм и расправляю шарф. Улетай в дверь! Только бы никто не появился и не спугнул! И голубь, наконец-таки, вылетает на улицу!

Закрываю двери и в изнеможении падаю на стул. Ну очень милая история.

Фотка моя.

Церковные зарисовки

Как последний раз

Благоговейная старушечка, живые мощи, старается причащаться каждое воскресение. Если её нет, то значит, что так ослабла, что подняться не может. Но чуть оживёт – и снова в храм.

– Боюсь умереть без покаяния, - говорит она.

Каждый раз причащается, как последний раз. Сама уже почти вся – ТАМ, в другом мире. Светлая, лёгкая, сухонькая…

Сестра сказала - нельзя!

У одной знакомой давно болеет муж, поднимается редко, почти лежачий. Жена много раз спрашивала:

- Давай позовём батюшку, он тебя пособорует, исповедает, причастит…

Муж – ни в какую:

- Сестра сказала, что если соборуюсь, то сразу умру!

И не соглашается, чтобы жена привела священника. Никакие доводы и убеждения не действуют. Сестра сказала – и точка! А сама сестра сама сейчас заболела так, что лежит, не вставая.

Давайте в другой раз

В прошлое воскресенье, по просьбе хорошего знакомого, священник пришёл в больницу, чтобы исповедать и причастить тяжело болящего, семидесятилетнего мужчину.

Тот встретил гостей в довольно бодром состоянии. Священнику, который пришёл с Дарами, сказал:

- Давайте в другой раз.

Как только друг больного и батюшка не уговаривали, болящий твёрдо стоял на своём. В другой раз, и всё тут. А ночью он умер, в среду отпевали.

Знакомый умершего страшно сокрушался, но что сделаешь теперь? Только молиться, чтобы простил Господь.

Вздрогнула

Мода на разноцветные ногти не проходит. Они и глянцевые, и с узорами, и с блёсками...

Но самый впечатляющий маникюр увидела, когда в храме обряжала покойницу. Отвернула покрывало, и вздрогнула. На зеленовато-белых руках красовались чёрные когти.

Когда вкладывала крест в руку, мои собственные руки не тряслись, но мысль была - как же ты в таком виде ко Господу пойдёшь? Да, знаю, Господь смотрит на душу, а не на ногти, пирсинг в разных местах и тату по всему телу. И всё-таки, всё-таки...

В больничном храме

Сегодня, один за другим, было два случая в храме, когда люди заходили в слезах, а выходили с великой радостью.

Молодая пара молилась о сынишке, который неожиданно попал на операционный стол, и ему срочно делали операцию. Как молились папа с мамой! Обошли все иконы, и - звонок. Операция прошла успешно.

Женщина молодая молилась о маме, которой в тот момент делали сложную операцию. Читала молитвы, стояла на коленях. Как ликовала она, когда всё благополучно завершилось.

Низкий поклон вам, хирурги. Слава Тебе, Господи, слава Тебе!!!

Однажды на Соборовании

Однажды на Соборовании произошёл такой случай. Пришёл местный коммунист, уселся на лавочку. - Я, - говорит, - некрещёный, просто пришёл посмотреть, что тут делается.

Посмотрел. Увезли с сердечным приступом на скорой. Но он принял Крещение позже. Видимо, дошло до него, что не всё так просто в Церкви, как ему казалось.

Купола в окне

Вчера, десятого мая, трудилась в храме, вместо заболевшей Виктории. Было отпевание нестарой женщины, она умерла после третьего инфаркта, и выражение лица её было таким радостным, что не вязалось с выражением лиц окружающих её людей.

Мне Валентина не раз говорила:

- Я не смотрю в лицо покойникам.

А я смотрю, словно стараюсь прочесть – как им Там… В первое время после похорон мужа мне постоянно хотелось сказать усопшим : «увидите там Леонида – скажите ему, что я его очень люблю и скучаю».

Бывают совсем измученные лица, обезображенные болезнью, высохшие, словно это не человек, а мумия неодушевлённая. Иной раз увидишь лица светлые, чистые, с радостными эмоциями, порою – просто лики… Очень старые люди такими красивыми бывают, что ахнешь…

Вчера, пока шло отпевание, пришёл молодой человек, гладенький и нарядный, словно свежий кабачок. Сказал, что хочет заказать заочное отпевание. Сразу же спросила, почему не очное, почему не помолиться за усопшего в храме над умершим?

Он заявил с некоторым вызовом:

- Я неверующий.

Я сделала круглые глаза, посмотрела на него даже весело, но с сочувствием. Ничего более об этом не спрашивала, взяла с него деньги, приготовила все документы, крестик, икону, землю. Вышли с ним из сумрачной церкви, где звучали слова молитв, на залитую майским солнцем улицу, и я уже не шепотом, а нормальным голосом рассказала ему, что нужно делать. Он слушал внимательно, переспрашивал, и настроение у него было оживлённое, а у меня тихо плакала душа. Потому что я на всё, что видела, смотрела его насмешливыми глазами: «Зачем это всё? Только деньги берут, какие-то бумажки, иконки, песни, земля… Ведь всё это пустое, ничего нет…». Как ему объяснить, что всё есть, и всё страшно серьёзно. И что он убедится во всём сам, когда умрёт, и будет поздно. Знаю, что поделиться верой - нельзя. Вера - это дар от Бога. Но, соприкоснувшись с душой человека, который пришёл отпевать родного ни во что не веря (почему пришёл? попросили?), плакала душа, и долго ещё после его ухода я приходила в себя. Помоги ему, Господи…

После отпевания храм опустел, стало тихо, только где-то на территории больницы звонил и звонил далёкий телефон, а рядом чуть потрескивали свечи.

Стали периодически заходить люди в трико и тапочках – пациенты больницы, из разных отделений. Одаривала их куличами, что остались с Пасхи. Кто-то брал охотно и благодарил, кто-то сначала отказывался, но, уходя, забирал-таки…

Зашли двое – мать и взрослый сын. Он – отрешенный, она – с красным распухшим лицом, потерянная:

- У меня сейчас муж умер в больнице, в реанимации… Что делать? Свечку можно за него поставить?

Пошли вместе с ними к Кануну, прочла молитву о упокоении… Женщина:

- Он болел очень, мучился…

- Отмучился, - говорю.

Она потихоньку успокоилась. Уходя:

- Мы его кремировать будем.

- А земле предать?

- У нас в Москве с этим трудно, к маме урну прихороним.

- А так похоронить? Может быть, кто-то долго лежит, и можно на это место?

- Мать его долго лежит. Надо свидетельство о смерти её искать, не могу найти. Если найду – попробуем…

- Поищите, помоги, Господи!

Ушли, и куличи охотно взяли…

А перед закрытием появилась странная пара. Женщина средних лет, тоже отрешенная какая-то, и мужчина, старше её. Дедок, сухопарый, с изжеванным жизнью лицом. Зашли – не перекрестились, женщина платок не попросила.

- У меня к вам вопрос, - сказал дед решительно.

- Спрашивайте, - ответила, протирая иконы.

- Вот ангел хранитель есть. Почему я его не вижу?

- Значит и не надо Вам его видеть. Нет на то воли Божией. Умрёте – увидите.

- А как я его узнаю?

- Сразу узнаете, душа-то знает его, он для неё – родной.

- А имя у него есть?

- Есть, - отвечаю, - его Бог знает. У всех ангелов имена есть. Нам только имена семерых известны. Михаил, Гавриил, Рафаил, Уриил, Иегудиил, Селафиил, Варахиил…

Женщина всё поглядывала на деда с настороженностью, думаю – переживала, не выкинет ли какой фокус непредвиденный. А он, наконец, нашёл, с кем поговорить о своих неземных мыслях и впечатлениях.

Спросил о святом Спиридоне Тримифунтском, о том, что у него тапочки изношены… О преподобном Сергии Радонежском… И совершенно удовлетворенный и довольный покинул храм. Женщина, как молчаливый страж, вышла за ним следом.

Ах, душа человеческая… Мало, мало тебе земного, ищет Небесное. Как сказал сегодня один из болящих, в спортивном костюме:

- Смотрю, смотрю из палаты на купола… Хорошо их видно…

И так сказал об этом, светло и мечтательно, что ничего более объяснять не нужно.

Черные слизни

В храме шёл ремонт. На полу громоздились свежеструганные доски и листы ДВП. Сквозь открытую настежь дверь доносились с улицы звуки пилы и стук молотка – это Максим-Борода сооружал каркас для перегородки на клирос. В перерывах между стуканьем-вжиканьем слышалось чириканье птиц. Шелестела июльская листва.

Батюшка неутомимо сновал по храму, полы его подрясника и ботинки были усыпаны мелкими опилками.

Полина, работница церковной лавки, в общей суматохе участия не принимала. Она неторопливо переписывала имена крестившихся вчера из тетрадки в толстый журнал. До того увлеклась работой, что не сразу заметила фигуру женщины, что застыла среди строительного беспорядка.

Вышел батюшка, о чём-то негромко спросил гостью.

- Полина, - крикнул он, - Налейте воды в купель. Крещение будет бесплатное, деньги на свечу, крестик и свидетельство принесу сейчас из алтаря.

Полина набирала в купель воду, смотрела, как бежит струя из шланга, и думала о том, что не успеет подогреть, как обычно, воду кипятильником. Ну да ничего, лето всё ж-таки…

Она мельком оглядела женщину, что съёжилась у окна, не смея присесть на скамейку. Худо одетая, измождённая. Сколько лет – не определишь. Пьюшка, поди…

- Обычно крестятся в длинных рубашках, а Вы уж в футболке, - Полина протянула женщине простыню, - Это вместо полотенца. А вон – тапочки…

Женщина боязливо заглянула в купель. Вода мерцала, холодная.

- Я уже пять лет по психушкам, - голос женщины звучал хрипловато, низко, - не могу больше. На мне слизни чёрные сидят…

Женщина обвела рукой грудь, ноги. Помолчав, продолжила:

- Никто не видит, а я вижу. Задавили меня совсем… В психушке лекарства ставят – забываюсь, вроде как нет их. А потом опять…

Вышел батюшка, быстро и деловито освятил воду. Женщина послушно забралась в купель, под батюшкиной рукой окунулась, и сквозь налипшую футболку проступили рёбра…

Батюшка давно уже вышел из крестильной комнатки, а женщина завернулась в простыню и всё стояла, застыв.

- Что с Вами? - спросила Полина, и женщина подняла растерянные карие глаза.

- Нету их. Впервые за пять лет нету их на мне… Может, они там, в одежде, остались?

- Не остались! – неожиданно для себя самой ответила Полина, - Посмотрите на себя! Чистенькая, светлая… И одежда на вас…, - она подбирала слово, - освятится!

Женщина вышла на середину храма, высокая, прямая, словно свечка, с ясным и румяным, как у ребёнка, личиком. И Полина подумала, что столько раз видела людей до крещения и после, но привыкнуть к чуду преображения невозможно. Спросила:

- Как Ваше имя? Я свидетельство выпишу.

И услышала в ответ:

- Надежда.

Ищу икону...

Маленькая, плотного сложения женщина, с обозначившимся животиком, заказала молебен для беременных, а потом долго ходила от иконы к иконе. Уже не помню, как я оказалась рядом – скорее всего гасила догорающие свечи. - А я тоже писала одну икону, на заказ… - обронила она. - Да? – оживилась я, - А какую? Вы – иконописец? - Нет, просто рисую иногда. А икона в каком-то храме, не знаю в каком. Это давно было, ещё до моего замужества… - Тоже пишу картины всякие акварелью, - обрадовалась я, что встретила художницу, - но иконы надо по благословению… Учиться надо…

Мы слово за слово разговорились, о чём – не помню уже. Присели на лавочку. Женщина замолкла, а потом сказала приглушенным голосом: - У меня на душе тяжёло. Беременна вторым ребёнком. И оба ребёнка зачаты с помощью ЭКО. Я не стала благословение на это у батюшки просить…

- Дети – это радость, и дай Бог здоровья Вашим деточкам! Но на ЭКО никто бы Вам благословение и не дал, - мой голос зазвучал так же глухо, - радость иметь детей тут сопровождается умертвлением оплодотворённых зародышей, по учению Церкви уже имеющих живые души… Вам надо на исповедь. Признаться в этом и никогда, никогда больше не делать это ЭКО…

Женщина промолчала.

- Вспомните блудницу, которую чуть не побили камнями, - продолжала я, - как ей Господь сказал: «Иди, и не греши больше»… Если человек по-настоящему раскаялся и решил больше грех не повторять, ни за что и никогда – это знак Божьего прощения… У Господа все души нерождённых детей, и они встретят нас… Как мы посмотрим им в глаза? Здесь, при жизни надо раскаяться. Получается, ради того, чтобы иметь одного ребёнка, надо загубить несколько его братьев-сестричек…

- Знаете, какую икону я писала? – женщина вернулась из окамененного состояния, - там Христос держит душу нерождённого ребёнка, который погиб в результате аборта. Тогда я не придала этому значения. Теперь хочу найти эту икону и покаяться перед нею…

- Найдёте ли Вы её или нет – дело второе. А с исповедью и покаянием не откладывайте, для этого можно в любой православный храм прийти… И сказать – прости, Господи, помилуй, больше не будет такого…

Женщина и тут промолчала.

Так и не знаю, что она решит. Зная, что так нельзя, перешагнула через черту, и не один раз, а дважды. Легко ли будет вернуться к Тому, от Которого получила предостережение в далёкие юные годы? Помоги ей, Господи…

Плачу и рыдаю...

Я прихожу домой, а в голове звучат церковные песнопения: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть…», «Бога человекам невозможно видети, на Него не смеют Чини Ангельские взирати…». Поётся, и на душе тихо и торжественно.

Сегодня снова было отпевание. Женщина довольно молодая, полная, с многоскладчатым подбородком и расплывшимся спокойным лицом. Дедок и старушка льнули ко гробу, держались за него, без конца что-то поправляли на усопшей… И батюшка не выдержал, прервал службу: «Оставьте усопшую в покое. Чего вы её теребите?».

Дедок всё коротко вскрикивал, старушка уговаривала не кричать. Усопшая, инвалид, диабетик, была, видимо, для них светом в окошке, они явно не могли поверить в её смерть. Уходя, старушечка допытывалась у меня, можно ли положить в гроб очки умершей. Я ответила, что ТАМ они ей ни к чему, а тут как память останутся… Но ответ её не устроил. Так и ушла, неспокойно оглядываясь…

Оплатить требу осталась молодая женщина, пропахшая табаком. Рядом переминался вертлявый молодой человек, где-то я его уже видела. Я сказала, что за панихиды на весь год, за сорокоуст и прочее в лавку подают тысячу рублей, за свечи – отдельная сумма, а за само отпевание жертвуют на храм сколько смогут, цен нет. Она подала две тысячи, взглянула на вертлявого, он кивнул головой. И тут я его вспомнила. Он из ритуального агентства. Они говорят клиентам, что устроят отпевание, и люди уже жаловались, что, якобы, уже оплатили отпевание в ритуальной конторе, а в церкви ещё тянут из них деньги. Ну тогда и «отпевали» бы в конторе, а не везли в храм… Вертлявый и помолился бы…

Несчастным покойным, конечно, не до того, сколько и кто пожертвует за чин отпевания… У них ТАМ свои проблемы, более серьёзные. Ждут мытарства, на каждом банды бесов будут пытаться присвоить драгоценную душу себе… Усопшему нужна молитва, молитва… Если бы этим занялись родные в храме, по пути на погост, у могилы, на поминках, дома в тягучей тишине…

Покойников я не боюсь и не брезгую. Спокойно устраиваю венчик на лбу, укладываю крестик и иконку… Но на днях затрясло – отпевали молоденького мужчину, двадцати трёх лет от роду… Отравился водкой, уже третий за новогодние праздники… Лежит как живой… От мамаши разит перегаром за версту, и услышала только одно, бесстрастное: «Натворил-то чего…». Мало кто плакал, толпа молодых заполнила храм… Поговорила с ними, о том, чтобы рюмку водки с хлебом не ставили на поминальный стол, а зажгли бы свечу перед иконкой и помолились бы за усопшего… Сказала о мытарствах… Один юноша хмыкнул: «Интересное мировоззрение…». Но, впрочем, беззлобно. Ему, похоже, вправду интересно было поговорить на эти темы, но времени не было. Успела сказать: «Фильм видели «Живой»? Там кое-что есть, над чем стоит подумать… Найдите в инете…»…

Высохших старушечек обычно хоронят очень спокойно, иногда нет ощущения, что человек умерший лежит в гробу. Иссохшее тельце, остаток бренный, а хозяйка его уже где-то совсем далеко, уже улетела, ушагала, там её заждались…

Бывают богатые родственники, важные, в мехах, скудные на подаяние на храм и батюшке… Бывают скромно одетые и щедрые, это редко… Такие и к нам, тёткам в лавке, благоволят, доброе слово скажут. Диких рыданий и кликушества не слышала практически, хотя бывают очень тяжёлые, переживательные расставания. Тогда не выдерживаю, тоже плачу… Иногда после ухода людей дышать нечем, словно воздух сгущается…

Как-то вместо нашего батюшки, которого вызвали по делам в епархию, служил священник из другого храма. Он всё делал немного не так – недогоревшие свечки не велел собирать, а сказал расставить по подсвечникам. Иконку оставил в гробу, а не вручил родственникам, как наш… А потом обратился с кратким словом: «Вы сегодня будете прощаться с умершим. А знаете, что такое «прощаться»? Оно – от слова «простить». Вы должны попросить прощения у того, кто умер. Но это достаточно легко. Гораздо труднее постараться самому простить усопшего! Простите ему долги, обиды, отпустите его с миром. Это будет настоящее прощание…». Очень впечатлили его слова…

А однажды хоронили строгого, светлого старика. И с первых мгновений, как началось отпевание, меня вдруг охватило ощущение праздника, торжества. Удивительно, но душа едва ли не ликовала. Я до сих пор помню это отпевание. Глянула потом, когда огарки свечей собирала, в лицо усопшего. Ничего особенного, обычный дед… Но на душе было удивительно хорошо…

Фото "Уходящий в туман", автор Анатолий Лисовский

О лишнем ребёнке

Сегодня в храм вошла тоненькая молодая женщина, и с порога заявила:

- Аборт буду делать...

У меня до закрытия храма оставался час времени, и весь этот час мы с нею разговаривали. Открывался пласт за пластом. Под конец пошли такие дебри, что я только молилась и слушала, наблюдала, не пробьётся ли сквозь эти дебри лучик солнца.

Началось банально.

- У меня и так трое детей, мне нечем будет кормить ещё одного ребёнка.

- Что, у вас лишней чашки каши не найдётся, лишнего стакана молочка??

- Не на что будет одевать...

- У вас же после деток наверняка осталось куча белья.

- Мы всё пораздали!

- А к нам в храм постоянно приносят мешки детского замечательного бельишка. Разве ж не наберём?

- Мне мама не разрешает!

- В таких вопросах разве можно маму слушать? Она потом сама будет без ума от внучка или внученьки...

- Я устала!

- Но это же временно,дети быстро растут, а старшие будут помогать...

- Я хотела детей к морю свозить! Для здоровья! А если рожу - какое море?

- Будете в море купаться за счёт убитого малыша??

- Всё равно его душа пойдёт к Богу…

- Кто Вам сказал? По мнению некоторых отцов Церкви, такие деточки не идут ни в место мучения, ни в место радости… Какая радость, когда родная мамочка убила, и не раскаивается, и не оплакивает, и не молится…

Ну и так далее... Чем дальше, тем труднее становился разговор. Со стороны молодой мамы пошли откровенные нападки на Церковь, и я больше молилась, чем говорила…

Тем не менее, когда прощались, она сказала, что подумает...

Пока ехала домой, я прокручивала в голове наш разговор и не могла успокоиться.

А дома, едва включила компьютер, прочла письмо нашей прихожанки. Приведу его полностью: "Реальная история. Рассказ можно писать. Недавно лежала в гинекологии. Пятиместная палата, три женщины. После обеда все выходят из-за стола и слышат истошный крик женщины из нашей палаты. Сначала подумали, что ей плохо. А потом оказалось, что ей звонили из полиции. Муж с тремя детьми насмерть разбились в машине, а она лежала после аборта и перевязывания труб..."...

Николаевна и Николаевич

Отпевания, отпевания… Вчера, когда дежурила напарница моя, было пять отпеваний! У меня четыре. Да, пятое - заочное…

Вроде и привыкли мы уже, встречаем, оформляем, обряжаем, провожаем, а всё равно иной раз так сердце защемит – сил нет.

В моё дежурство наш настоятель приехать не смог, прибыл отец С., очень проникновенный. И слово сказал напутственное, и отпел искренне, от души. Первое, второе, и вдруг сразу две машины подошли. Покойник и покойница, Николаевич и Николаевна. Мы привычно поставили две лавочки, и работники морга вмиг занесли старичка. Думали, и бабусечку тоже занесут, ан нет. Появилась рассерженная дочь усопшей:

- Мы договаривались, чтобы отдельно отпевать!

- Тогда подождёте, минут тридцать-сорок? – спрашивает батюшка.

- Нет! У нас всё расписано!

Назревал скандал. Отправилась я с другой стороной договариваться. А они смиренные такие, согласились уступить. Рабочие ворчали, вынося гроб с дедушкой из храма, в машину. На улице мартовский пронзительный ветер, гололёд, не погуляешь просто так… Жаль их было, а что сделаешь?

Отпевание бабушки Николаевны было явственно тяжелым. Напряжение никак не растворялось. Родственники стояли не шелохнувшись, и только один молодой человек изредка крестился и вытирал глаза.

После напутственного слова батюшка вдруг коротко рассказал притчу о женщине-хананеянке, которая вымолила у Христа беснующуюся дочь благодаря своему смирению… Сказал, что за смирение Господь даёт благодать…

Вышли они монолитной толпой, увезли свою Николаевну… Хмурые рабочие занесли дедушку. Тихо зашли родственники.

- Вы не грустите, - сказала я родным, - Вы ему сейчас такой подарок сделали! Потерпели за него!

Пожилая женщина протянула старые очки, с двойными лупами:

- Положите в гроб ему…

- Зачем?

- Ну как же он там… Без очков…

- Там ему они не нужны, - ответила я, - там слепые прозревают, горбатые выпрямляются, безногие бегают! Оставьте себе на память о нём! Правда, батюшка? – повернулась к подошедшему священнику.

- Да, - ответил он, - а очки можете отдать кому-нибудь.

- Нет… - женщина прижала очки к груди и отошла.

Замечательное отпевание было, у меня даже ком в горле стоял… Упокой, Господи, Николаевича… И Николаевну...