Купи мне, мама, джинсы!

Глава 1

Снова настойчивый звонок в дверь. Это опять она. Скромное, но нарядное платье, светлые волосы, в руках сумочка – она выглядит обаятельно, насколько это возможно в девяносто лет.

- Извините, я вас, наверное, отрываю от дел?

- Нет, нет, ничего страшного! – торопливо вытираю руки. На кухне продолжает шуметь вода. – Пройдёте?

- Нет, я не буду вас беспокоить. Когда освободитесь, зайдите ко мне, пожалуйста.

- Конечно!

Неловко ступая, она направляется к лифту. Я знаю, что будет, когда я к ней приду. Она будет жаловаться на соседа сверху, на полицию, на врачей, на свою жизнь. И на родную дочь. Но я всё равно пойду к ней. Потому что ей одиноко и страшно.

С тех пор, как умер муж, она живёт одна. Уже больше десяти лет. Дочь живёт на соседней улице, и заходит через день – принести продуктов. Но в девяносто лет много продуктов не нужно. Гораздо нужнее общение. Когда ровесников не осталось, да что ровесников – даже молодых, которым всего лишь за семьдесят, и тех по пальцам пересчитать. Телевизор раздражает, читать не получается – зрение подводит. А потом наступает ночь, и вместе с ней – бессонница…

Но её дочь это почему-то не понимает – торопливо протянет через порог пакет с продуктами и скорее к лифту. Дочь работает чиновницей, общения с посетителями ей на работе хватает, на мать уже не остаётся. Или просто не понимает, как это для матери важно. Странно, я вот понимаю.

Я выхожу из лифта, звоню в дверь.

- Можно? Не помешаю?

Вопрос напрасный – она ждала меня за дверью. У меня есть то, что для неё сейчас самое ценное – два часа общения. Обо всём – про погоду; про Якубовича; про её военное детство, про отца, погибшего в 41-м; про заграничные командировки мужа… Она говорит торопливо, не давая вставить мне слово. Я только успеваю направлять разговор в нужное русло.

Наградой за способность слушать становятся удивительно интересные рассказы – про жизнь в нашем городе во время войны; про то, как наши специалисты в 60-е строили в Афганистане аэропорт и заводы; про решение квартирного вопроса в 70-е; про совсем близкие 80-е…

Её голос делается молодым и звонким, глаза блестят, и она становится похожа на своё фото с профсоюзного билета, где ей тридцать с небольшим.

Иногда она прерывает рассказ и спрашивает:

- Вы ведь помните такую-то? Ну как же, вы должны её помнить – такая эффектная блондинка!

Возражаю:

- Я не могу её помнить, меня тогда ещё на свете не было.

Спохватывается:

- Ах да, это ведь было в начале пятидесятых!

Но вот она устаёт, глаза тускнеют, голос снова становится глухим и старческим, и настроение под стать:

- Всё это было, а вот теперь я никому не нужна…

Пытаюсь возразить:

- А дочь?

- А что дочь?! Она даже разговаривать со мной не хочет! Только сунет продукты через порог, и скорее к лифту!

И так раз за разом. На мои расспросы следуют только всё новые подробности – как дочь училась в музыкальной школе; как дочь водили в балетную студию; как дочь была отличницей в институте; как ей после свадьбы отец подарил «Волгу»; как сложными путями ещё при советской власти ей с молодым мужем сделали отдельную квартиру…

В конце концов я не выдержал:

- Да она у вас как сыр в масле каталась! У меня в детстве и десятой части такого не было!

Моя собеседница гордо поднимает взгляд:

- Да, мы с мужем для дочери делали всё! Вот пианино купили самое лучшее. И многое другое – после загранкомандировок у мужа чеки оставались. Так что не мелочились. Конечно, музыкантом или балериной она не стала, закончила технический ВУЗ. Когда она в институте училась, пианино продали. Но если в детстве играют на музыкальном инструменте – это же как-то развивает в культурном плане.

Задумалась, вспоминая. И вдруг добавила:

- А знаете, джинсы я ей так и не купила. Она когда в институте училась, так меня просила. А я ей сказала – ну куда тебе, ты же худенькая у нас, они на тебе как мешок смотреться будут. Ну вы представляете, как девушки в двадцать лет выглядят, там же нет ещё такой вот фигуры. Хотя могли, конечно, купить в «Берёзке» – чеки были.

Снова задумалась.

- И вы представляете, совсем недавно с ней разговаривала, спрашиваю – ну вот что ты ко мне зайти не хочешь, всё торопишься? Зашла бы, села, поговорила. Ведь мы с отцом для тебя в своё время всё делали. А сейчас ты со мной даже не поговоришь! И знаете, что она мне ответила? А вот джинсы ты мне тогда так и не купила! До сих пор помнит! Неужели всё дело в этом?! Вот вы как думаете?

Я растерялся.

- Не знаю. У нас с мамой другие отношения были. Я не могу сказать, в чём тут дело. У всех ведь по-разному.

Короче – кое-как отмазался. А сам вспомнил – когда мне было шестнадцать, мама купила мне джинсы. Настоящие, синие, трущиеся, за 180 рублей – это была почти её месячная зарплата. А в музыкальную школу ходить меня не заставляли. Получается – всё дело в джинсах? Или всё-таки в чём-то другом?