Кубок Вильмы

Глава 1. Лошади и станции

Наконец-то суббота!

Я вскочила с кровати ни свет ни заря. В школу я так быстро не поднималась. На конюшню – другое дело. Меня ждала тренировка, и радостное нетерпение кипело в каждой клеточке.

Но было ещё рано. Если я прямо сейчас пойду в ванную – разбужу маму с папой.

Я на цыпочках сходила на кухню, сделала бутерброд, налила чашку компота и с этим маленьким завтраком вернулась в комнату. Включила компьютер и зашла в «Майнкрафт». Там у меня тоже есть конюшня – и вовсю строится модель Саяно-Шушенской ГЭС. У нас в классе почему-то считают, что «Майнкрафт» – детская забава, и дразнят тех, кто в него играет. А сами-то! Хохочут над дурацкими видео, в которых юмора – ни на грош.

Зайдя в игру, я первым делом оседлала своего лучшего гнедого коня и с ветерком сделала два круга по скаковой дорожке, которую построила сама. Конь фыркал и качал головой на стремительном галопе. Но всё-таки это была игра... А вот бы так промчаться на самом деле!

Я занимаюсь верховой ездой уже без малого восемь лет – а ещё ни разу не была на скаковой дорожке. Не сложилось пока. У меня сбылись уже многие конные мечты: поездить в поле, в лесу, по горным тропам на Алтае, даже по берегу моря в Калининградской области. В полях под Москвой я вообще носилась галопом каждое лето. А до ипподрома так и не добралась.

По правде говоря, я не знала, пустят ли меня на ипподром. Ведь я из выездки, к тому же, у меня статус любителя, а не профессионала. Но вдруг всё-таки будет шанс?

Заведя виртуального коня в стойло, я снова принялась за строительство плотины. Огромной плотины с длинным машзалом у подножия. На десять генераторов... Работы здесь было ещё минимум на месяц.

Я так увлеклась, что не заметила, как в комнату заглянул папа.

– О. Чуть свет, а Девятка уже строит. На тренировку не опоздаешь?

– Не опоздаю! – я мигом сохранила игру и вскочила из-за стола.

Вообще-то, меня зовут Нонна. Мне не нравится это имя. Какое-то нудящее. «Но, но...» Только значение хорошее: «Нонна» – значит «девятая». Я обожаю всякие номера, потому что их носят энергоблоки. Сотрудники станций так и говорят: Тройка, Четвёрка. И однажды я решила, что буду Девяткой. Теперь меня и дома, и в классе так зовут.

На конюшню я собралась буквально за пять минут. Пока мама и папа завтракали, я сходила в душ, а потом привычно натянула форму для верховой езды – бриджи, ботинки и краги. А сверху – бирюзовую футболка-поло с вышитой у воротника маленькой лошадью. Сейчас сентябрь, тепло, можно даже куртку не надевать. Но мама, конечно, всё равно положит в рюкзак мою ветровку:

– А то простудишься. Ты же после каждой тренировки мокрая как мышь!

И вот мы уже едем на машине в конный клуб «Лансада». Я там занимаюсь уже три года. «Лансада» стоит за городом. Ехать до неё полчаса, если без пробок. А если с пробками – у-у-у... Но сейчас, субботним утром, дорога свободная.

Охранники давно уже знали номер нашей машины, и нас сразу пропустили за шлагбаум. Возле КПП висели таблички с предостерегающими надписями: «НЕ СИГНАЛИТЬ! ПУГЛИВЫЕ ЛОШАДИ!» и «СКОРОСТЬ НЕ ВЫШЕ 10 КМ/Ч!» Но папа и без табличек ехал медленно. Уж мои-то родители всё знают о характерах лошадей... Ещё бы – живя со мной столько лет под одной крышей.

Несмотря на свой внушительный размер и вроде бы гордый вид, лошади и правда пугливы. Лошадь не может, как человек, остановиться, подумать и оценить опасность. Нет, она сразу бежит. От метлы, от шуршащего пакетика, от кошки, внезапно прыгнувшей в окно манежа. Этот инстинкт в лошадей заложила природа, иначе они бы просто не выжили.

Впрочем, бывают и исключения – кони-танки, которым плевать даже на грохот петард. Мне и такие попадались. В моём «послужном списке» – пятьдесят две лошади...

Я и не догадывалась, что сегодня меня ждёт пятьдесят третья.

Со шлемом под мышкой я вошла в гулкий конюшенный коридор. Здесь меня окружили знакомые, любимые запахи и звуки. В конюшне никогда не бывает полной тишины: всегда кто-то ржёт, кто-то фыркает, кто-то стучит копытом – «копает», а конюхи возят туда-сюда гремящие тележки.

Списки всадников и лошадей всегда вывешивались около манежа, в закутке рядом с амуничником. Аккуратно обойдя новичков, которые с растерянным видом примеряли на себя прокатные шлемы и краги, я остановилась перед списком и нашла свою фамилию.

Послухаева – Джаз-Леди (голштин.)

Ничего себе, мне дали новую лошадь? Сто лет такого не было. Раньше я стабильно занималась по очереди на четырёх меринах с четырьмя разными характерами. И вот, мне досталась кобыла. Да ещё и голштинской породы. Я никогда не ездила на голштинцах. Интрига была полная.

– Нонна, иди сюда! – позвала меня из коридора тренер. Рядом с ней стояла на развязках стройная лошадь. Против солнца – поэтому я видела только силуэт.

Снедаемая любопытством, я прошла через коридор.

– Здравствуйте, Оксана Дмитриевна.

Джаз-Леди оказалась тёмно-гнедой, с маленькой белой «звёздочкой» на лбу. Её тёмная чёлка с небрежным изяществом падала на сторону.

Лошадь была уже почищена. Я положила на её холку вальтрап (такое небольшое покрывало). На вальтрап – меховушку, чтобы седло не слишком давило на спину. И наконец – само седло. Наклонившись, продела подпругу у Леди под животом и застегнула ремни на боку: без подпруги седло просто не будет держаться на лошади. Потом, встав так, чтобы голова Леди оказалась у меня над плечом, я надела на неё уздечку.

Все эти действия были уже привычны. А ведь когда-то я была новичком. Путалась в ремнях и не знала, что у всадника – не просто нога, а шенкель. Но теперь эти времена в прошлом. Я давно умею ездить галопом, и уже выступала на соревнованиях. Новая лошадь – это всегда интересно. Шанс проверить свой опыт.

– Она, в принципе, кобыла нормальная, – рассказывала тренер. – Но есть нюансы. Понимаешь, ей нужны чёткие команды, всегда ровный повод, спокойный шенкель, не пережимай. В общем, сейчас увидишь её на практике.

И я увидела!

Когда мы в начале занятия шагали по стенке, всё было и правда нормально. Леди не шарахалась, не придуривалась. Она оказалась довольно замкнутой натурой и не спешила со мной откровенничать. У многих лошадей эмоции как на ладони: садишься и буквально читаешь их, как раскрытую книгу. А эта – себе на уме. Ну, что ж, ничего страшного. Мне всякие лошади встречались.

На тренировках мы не «катаемся» просто так, а ездим по латинским буквам. Она на табличках расклеены по всему манежу.

– Нонна, сделай уступку от средней линии к «вэ»! – скомандовала Оксана Дмитриевна.

Уступку шенкелю я делала уже сто раз. Это вроде приставного шага: лошадь движется вперёд и вбок. Я вывела Джаз-Леди на среднюю линию и уверенно послала влево, на стенку.

И тут случилось неожиданное. Кобыла вся скрючилась, повернула голову, закинула плечи вправо, а зад – влево, и такой буквой зю потащилась через манеж.

– Нонна, выровняй! Что она вся скукожилась у тебя? Ровно – двумя шенкелями в две руки! Подбери внешний повод!

Я, сдержанно пыхтя, старалась выполнить все эти команды. Куда там... Повод провис в руках бесполезными верёвками, а Джаз-Леди, казалось, вообще не замечала, что на спине у неё кто-то сидит. Пьяной рысью мы вписались в стенку, и я с глухим стуком ударилась ногой о деревянный бортик.

– Ногой ровно в два повода! – твердила Оксана Дмитриевна. – Пройди круг рысью! И оживи её, а то она еле плетётся!

Я сосредоточенно хмурилась, стараясь не выдать растерянности. Как же так? Да, я не мастер спорта, но я ведь занимаюсь почти восемь лет! Участвую в соревнованиях! И тут – не могу сделать какую-то несчастную уступку на рыси? Стыд и обида нахлынули на меня, горячей волной залив лицо. Хорошо хоть на манеже сейчас мало народу…

Нет уж, больше я так не налажаю!

Я подобралась, проверила посадку: плечи развёрнуты, стремена точно на мыске, пятка внизу.

– Повторяем уступку! – бесстрастно велела Оксана Дмитриевна.

И мы повторили. В точности. Не уступку, а элемент «я еду в соседнее село за дровами».

Я дала себе слово, что до конца тренировки всё равно пересилю эту лошадь. И сделала всё, что могла. Да только этого оказалось недостаточно. У Джаз-Леди, кажется, тоже был свой опыт – издевательства над всадниками.

Я очень старалась не делать лишних движений. Но не могла же я совсем не шевелиться! А кобыла, что бы я ни делала, продолжала изгибаться и выписывать зигзаги.

– Нонна, ровнее! Она же всё умеет, на самом деле, она выездковая лошадь! Менки, плечи делает!

«Всё умеет – просто не хочет», – подумала я со злым бессилием. Волосы под шлемом вымокли, пот попадал в глаза, и их противно щипало. Лямка спортивного лифчика под футболкой сползала всё ниже по плечу – а я даже не могла улучить момент, чтобы её поправить. «Выездковая лошадь!» Да этой Джаз-Леди только почту возить! Впрочем, нет: она по пути каждую кочку пересчитает и все посылки растеряет.

На шагу я наконец поправила лямку на плече и вытерла локтем лоб. Десять минут отдыха, и будет галоп. Последний шанс показать, что я не пропащий всадник.

Вокруг меня в мареве усталости плыл манеж – знакомый красивый манеж с деревянными балкончиками для зрителей, с фотографиями мастеров на стенах. Теперь я снова ощутила в полной мере, какая между нами громадная пропасть. Елена Петушкова или Иван Кизимов точно справились бы со вредной Джаз-Леди. Сделали бы на ней и менки, и уступки... Конечно, я не Петушкова. Но ведь я тоже всадник. Я спортсмен. Значит, я должна пытаться, пока осталась ещё хоть капелька сил.

– Так, Нонна, подбирай повод – и ездой налево подъем в галоп! Подвигай её как следует, можешь прибавочку по стенке сделать!

Перед глазами у меня встал мастер Шифу из «Кунг-Фу панды».

«Прибавку сделать можешь! – Я могу?! – Можешь!!»

Я решила долго не готовиться к подъёму: сразу подобрала поводья и шевельнула левым – дала кобыле сигнал, что галоп будет с левой ноги. Моя собственная нога в это время толкнула Джаз-Леди в бок.

Галоп у неё оказался вполне мягкий. Меня не трясло, не выбивало из седла. Пока мы ехали по прямой, всё было вполне нормально. Но вот Оксана Дмитриевна скомандовала:

– Вольт на «бэ», пятнадцать метров!

Вольт – это всего лишь круг. Ровный круг внутри прямоугольника манежа (привет, геометрия). Это основа верховой езды. Уж во всяком случае, вольт сделать проще, чем уступку. Но Джаз-Леди и тут нашла, где накосячить. Она закинула зад внутрь круга и поскакала боком. Это называется «бочить на галопе» и выглядит очень некрасиво.

– Нонна, внешнего повода не хватает! Подбери! Она не должна на вольту так сильно скрючиваться!

Стоит ли говорить, что наш сегодняшний галоп от и до был цирком с конями. Даже вспоминать не хочется.

После тренировки, когда я уже спрыгнула, вернее, сползла с кобылы, Оксана Дмитриевна сказала строго и ободряюще:

– Ничего, ты с ней сработаешься. В конце концов, это ваша первая встреча.

Если честно, я надеялась, что встреча с Леди была первой и последней. Но гордость всадника не давала признаться в слабости. Первое правило ученика в конном мире: езди, на ком дают, и не капризничай.

Я расседлала Джаз-Леди и завела её в денник.

– Ты вся красная, – сочувственно сказала мама.

Папа глубокомысленно протянул:

– Да-а-а... Многие упрямцы тебе доставались, но такую я ещё не видел. Ничего, Девятка, вода камень точит.

– Это она скоро доточит меня.

Обычно после тренировки у меня хорошая усталость: руки-ноги гудят, а на лице – улыбка. Но сейчас я была абсолютно разбита.

Все выходные, чем бы я ни занималась, ко мне то и дело приходили воспоминания о недавней тренировке. В чём же дело? Почему всё прошло так ужасно?

Многие любят говорить: не бывает проблемных лошадей, бывают проблемные всадники. Ну-ну. Только вот на других лошадях я делаю и менки, и принимания. А на этой дурацкой кобыле даже вольт нормальный завернуть не могу! Хоть бы меня больше никогда на неё не посадили…

***

В понедельник я пришла в школу в мрачном настроении. Мало того, что тренировку завалила – так ещё и география с утра.

Почему-то считается, что география – интересный предмет. Не знаю, может, в других школах так и есть. Но не у нас. Мы только и делаем, что учим названия стран и городов, где какие проблемы с экологией и экономикой, и красим контурные карты.

Вчера я весь день была занята мыслями о том, как найти подход к Джаз-Леди, и забыла докрасить Африку. Ухнув тяжёлую сумку на подоконник, я достала оттуда карты и пенал. Но только я принялась за работу, как ко мне подскочил вертлявый Ростик Мигунов.

– Девятка, здоро́во! Дай русский списать!

– Ростик, отстань, – я мотнула головой, не отрываясь от карты.

– Ну, Девятка-а! – заныл Мигунов. Вот он всегда так: пока не дашь списать – не отвалит. – Ну, я русский не успел сделать! Вчера до ночи в футбол играли, опять ничья, всё никак бэшников не пережмём!

Ничья у них... Мне бы хоть ничью с этой кобылой. А пока у нас с Леди – один-ноль, и отнюдь не в мою пользу.

Я со вздохом протянула Ростику тетрадь. Он хотя бы не выдумывает историй, а говорит всё как есть.

– Спасибо! – просиял одноклассник и ускакал в укрытие – а то вдруг мимо будет проходить наш учитель по русскому.

В классе меня считают отличницей. Не знаю, почему. Пятёрки у меня только по физике, геометрии и русскому. В остальных предметах у меня переменный успех. Но наш десятый «а» упорно причисляет меня к гильдии всезнаек – и списывает у меня то химию, то алгебру, то литературу. Играют в рулетку. Ну, флаг им в руки...

Грянул звонок. Я, к счастью, успела докрасить контурные карты. Ростик тоже успел скатать русский – и вернул мне тетрадь.

– Десятый «а», заходим, заходим! – поторапливала нас географичка. Она всегда полна энтузиазма. Даже если весь класс сидит перед ней хмурый и сонный, она будет тараторить без остановки.

К счастью, на географии меня не вызывали к доске. Отдала контурные карты – и дело с концом. Пока учительница рассказывала что-то про экономику в Арабских Эмиратах, я сидела и размышляла о своём. Про то, как сдам экзамены и поступлю на физфак. Как потом меня возьмут на Саяно-Шушенскую ГЭС... Вряд ли возьмут, но всё равно хочется верить.

А вот что у меня будет с выездкой?

До недавней субботы я росла над собой, летела вверх, не обращая внимания на усталость и боль. И каждое усилие, каждое преодоление давало свой результат. Я стала лучше сидеть, лучше выполнять элементы. Полгода назад начала отрабатывать схему «Предварительный Приз: Юноши»... И вот – провал. Как выбраться из этой ямы, если меня туда заталкивает упрямая кобыла весом в пятьсот кило?

После географии был русский. Там я уже включилась, чтобы записать в тетрадь новое правило. А на литературе пришлось всё-таки выйти к доске и прочитать наизусть монолог Чацкого. Но все эти дела не отвлекали меня от досадливых мыслей.

И только на физике я ожила.

Физика – мой любимый предмет. И с учителем нам повезло. Наш школьный физик Иван Маркович – не из тех, кому лишь бы оттарабанить программу и поскорее уйти в курилку. Он всегда рассказывает увлечённо, с горящими глазами, и при этом ни на кого не наседает как географичка. Обсуждать что-то с Иваном Марковичем мне гораздо интереснее, чем трепаться с одноклассниками. Может, я какой-то неправильный подросток?..

Сегодня на физике мы обсуждали радиационный фон, Чернобыль и Припять. Я в этой теме была уже давно – а вот для большинства наших она оказалась в новинку.

– Это ужасно! – заявила брюнетка Кристина. – Жили люди нормально... И вдруг – весь город стал опасен! А станция... Я бы к ней и на километр не приблизилась!

– Да уж... А некоторые ещё и ездят туда, – хмыкнул Толька Свиблов. – Сталкеры, или как их... Чё там смотреть? Обломки под колпаком!

На уроках я стараюсь говорить, лишь когда спрашивают. И так за мной уже закрепилась репутация подлизы и любимой ученицы. Хотя я ни к кому никогда не подлизывалась. Видно, ребята просто завидовали моим знаниям и интересу. Всякий раз, как я рассказывала что-то на физике, слышала позади язвительный шёпот.

Но сейчас я просто не выдержала. Повернулась к Свиблову:

– А ты знаешь, что ЧАЭС работала ещё четырнадцать лет после катастрофы?

Толька округлил глаза:

– После катастрофы? Ты чё, долбанутая?

– Так, Свиблов! – произнёс Иван Маркович. – Попрошу не выражаться.

Я встала. У меня сердито горели щёки.

– Ты, Свиблов, хоть бы Википедию почитал для разнообразия. Чернобыльская АЭС работала после катастрофы! Потому что взорвался только четвёртый блок! Остальные три вырабатывали энергию! Третий блок остановили последним!

– Это так, – кивнул физик. – Сядь, Нонна, успокойся.

Я выдохнула и села. Правда была на моей стороне. Свиблов с недовольным лицом отвернулся к окну. Остальные изумлённо таращились на физика: явно тоже не знали, что ЧАЭС остановили только в двухтысячном году. Зимой. Ещё до того, как я родилась.

Иван Маркович принялся рассказывать о судьбе станции после взрыва в 86-ом году. Как вокруг четвёртого блока строили объект «Укрытие». Как долго и осторожно восстанавливали третий, как сбивали там радиационный фон. Как запускали три оставшихся блока заново. Как первый и второй пришлось остановить после сбоев и аварий – и как на станции остался работать только третий. Атомщики поддерживали его до конца. Пока в 2000-м году блок не велели закрыть. Теперь на ЧАЭС ведутся долгие работы по снятию объекта с эксплуатации. А реакторы стоят. Пустые, без топлива.

– Персонал не хотел этого, – рассказывал физик. – Третий блок был их детищем, они вложили в него все силы, терпение и любовь. Но ничего не поделаешь: приказ государства. Пришлось остановить... Шестого декабря двухтысячного года. Позже, пятнадцатого декабря, провели торжественную церемонию закрытия – для публики.

Я давно знала эту историю – но слушала Ивана Марковича затаив дыхание, как в первый раз.

Ребята тоже слушали молча и вроде бы внимательно. Но, поневоле оглядываясь, я замечала на их лицах хмурое недоумение. Видно, они не понимали, как это можно – любить какой-то энергоблок. Но я понимала. Я грезила своей станцией.

После уроков, когда наших уже не было в кабинете, я подошла к физику.

– Иван Маркович. Извините, а вы... случайно, не работали на третьем блоке?

– Нет, Девятка. – Он один из учителей называл меня так. – Но я был там однажды. В 98-ом, когда блок ещё производил энергию.

– А у вас есть фотографии?

– Только одна... – физик с задумчивой улыбкой порылся в своём кожаном портфеле – и протянул мне цветной глянцевый снимок. – Вот наша команда.

Я долго смотрела на дружную компанию людей в белых халатах. Они, сгрудившись, стояли на крышке третьего реактора. Кто-то просто улыбался, кто-то поднял руку над плечом и махал в камеру. Вокруг них мерцало белыми огнями громадное пространство.

Я вздохнула:

– До наших ребят, кажется, так ничего и не дошло.

– Не бери в голову, – посоветовал физик.

– Почему-то со взрослыми мне всегда интереснее, – призналась я. Марковичу можно сказать откровенно: он поймёт. – Вот когда к папе приезжают коллеги, например... А в классе не с кем поговорить. Сразу скучно становится, в любой компании. Я что... какая-то зазнайка?

– Да нет, – возразил Иван Маркович серьёзно. – Я не замечал, что ты зазнайка. Просто такой яркий интерес к физике, как у тебя... Это редкое явление. Слишком редкое, чтобы среди тридцати человек оказались хотя бы двое таких. Мне самому в классе было не с кем поговорить по душам. Не переживай, Девятка. Поступишь в вуз – и там будет гораздо больше единомышленников, вот увидишь.

После этого разговора у меня стало немного легче на душе.

Я задумчиво вышла в коридор. На школьном дворе шёл дождь, окно запотело. Я пальцем нарисовала на стекле силуэт электростанции с высокими трубами, а рядом – коня, мчащегося по полю. Лошади и станции. Мои главные мечты.

Говорят, за двумя зайцами не угонишься. Чем старше я становилась, тем сильнее перевешивала мечта о профессии инженера. Я сама решила поступить не в «конный» институт, а на физфак. Но всё равно я не могу без лошадей. Просто не могу.

Мне было девять, когда я впервые пришла в конный клуб.

Помню, как стояла, счастливая, на пороге, и передо мной вдаль убегал коридор. Таинственный, полный силуэтов и звуков. Силуэты фыркали и топтались, кто-то заливисто ржал.

Я думала, что сразу вскачу в седло и поеду: если не галопом, то хотя бы резвой рысью.

Но всё сразу пошло не так. Ездить на лошади оказалось трудно и даже больно. Болели руки, болели ноги, болела уставшая спина. С каждой тренировки я приходила еле живая. Целый год минул прежде, чем меня впервые отпустили «побегать» в полях.

Ветер, галоп, тёплые лошадиные носы... Я всегда знала, что это – моё. Знала, и всё тут.

Непонятно, откуда взялась у меня эта отчаянная любовь. Никто из моих предков, кажется, не был всадником. По папиной линии было много инженеров, по маминой – химиков и агрономов. Когда я приезжаю за город к бабушке с дедушкой и там лихо ношусь верхом, они только удивляются:

– В кого ты такой джигит?

Но разве обязательно быть «в кого-то»? И разве любовь к лошадям – это только гены?

Я родилась в большом городе, меня всегда окружали машины, высокие здания, шумные толпы. Живём мы далеко от ипподрома, и видим в окно только дорогу и широкие трубы ТЭЦ. В детстве я редко встречала лошадей. Разве что в парке – обыкновенных прокатных коняшек.

Но мечта вспыхнула в один миг, и тянула, тянула меня в седло.

Мама с папой не сразу смогли понять эту мечту. Они боялись лошадей. В глазах родителей я была маленькой и хрупкой рядом с громадными животными.

– Ведь наступят и не заметят даже! – говорила мама. А я обижалась. Я знала, что лошади добрые и никто на меня не наступит.

Мой восторг был столь бесхитростен, а желание так велико, что родители всё-таки разрешили мне заниматься верховой ездой. Сперва тренировки были редкими, и каждой из них я ждала, как другие дети ждут Нового года. Потом стала заниматься регулярно. Так часто, что сбилась со счёта: сколько раз я уже побывала в седле?

Для меня это было не «хобби», которым можно заниматься – а можно и не заниматься. Я жила каждой тренировкой, от первой до последней секунды.

И теперь я не буду сдаваться. Я стану работать дальше. И пусть эта голштинка делает со мной, что хочет!

Глава 2. Джаз-Леди

На следующем занятии мне, конечно, снова досталась эта упёртая кобыла.

Дело было вечером, после школы. На манеже собралась целая куча народу: все, кто пришёл на конюшню после учебного и рабочего дня. Полный аншлаг, не протолкнёшься. А у меня лошадь неуправляема. Причём, казалось бы, не разносит, не брыкается, не лупит по стенам. А управлять не-воз-мож-но. Скрючится – и тащит на стену, и вот ты хоть на голову ей садись.

Не знаю, как я в тот день ни в кого не врезалась.

А на субботней тренировке мне снова досталась Леди. И на следующей... Кажется, её решили за мной закрепить. Хуже не придумаешь.

Каждый раз я старалась как могла, выкладывалась на двести процентов. Бесполезно. Кобыла с подчёркнутым равнодушием давала мне понять: такой всадник, как я, ей не подходит. Я надеялась, что это в конце концов заметит и Оксана Дмитриевна. Но тренер оставалась невозмутима.

– Да, она такая... Змея-царевна. Вся извивается. На ней всадники постигают искусство ровной посадки и точного управления.

Змеёй Леди называли и мои родители. Папа с грустной улыбкой иногда говорил мне после тренировки, как Иван из старого мультика «Волшебное кольцо»:

– Э-эх, мама... За что ужика обижаити?..

А я и не обижала её. Даже хлыстом ни разу не врезала – хотя руки порой так и чесались. Но нельзя. Нельзя терять голову. Хлыст – рабочий инструмент, им пощёлкивают по крупу, давая лошади сигнал не растягиваться и активнее двигать задними ногами. А наказание – это уже крайний случай. Леди такого повода не давала. Она не проявляла агрессию и не бодалась со мной. Она меня попросту не понимала.

В октябре у нас в «Лансаде» были соревнования. Я на них не записалась. Нечего мне там было делать. Если мне дадут Леди – я получу за схему позорные баллы, при условии, что вообще доеду её до конца. А если мне достанется другой конь – я буду думать, что нормальные баллы получили не мы вместе, а только он. Настоящий всадник должен справляться с любой лошадью... А я пока, видимо, не стала настоящим всадником.

К счастью, иногда мне давали отдохнуть от Джаз-Леди. Несколько занятий подряд я ездила на Лоренцо – красивом гнедом коне со сбритой под ноль гривой. Лоренцо был строгий, и с ним тоже было непросто. Но мы с ним поделали и менки, и принимания, и даже связки из Малого Приза. И он не валял дурака, не то что некоторые.

Пролетели осенние каникулы, выпал первый снег. А у нас с Леди всё было по-прежнему.

На новогодние праздники мы полетели к дяде Игорю, папиному брату, в Екатеринбург. Там было здорово. Город сиял разноцветными огнями, кругом стояли нарядные ёлки, играла музыка и висели плакаты: «Поздравляем с Новым, 2017-ым, годом!»

Мы побывали на праздничном концерте в филармонии и сходили в кино. А в универмаге мама и папа купили мне несколько фигурок лошадей разных мастей и пород: я у себя дома собирала табун. Коллекционеры конной миниатюры знают, что остановиться в этом деле просто невозможно.

Новогодний вечер мы провели в тёплой и нешумной компании, за столом, полным разных вкусностей. И я впервые за много дней наконец легла во сколько хотела: в два часа ночи.

Назавтра мороз ударил пуще прежнего. Но никакой холод не мог отговорить нас с мамой и папой от прогулки. Мы каждый день с удовольствием бродили по городу, и сделали целую тысячу фотографий со старинными зданиями, атмосферными переулками и широкой рекой.

Каникулы казались бесконечными. Но всё-таки в один прекрасный день нам пришлось сесть на обратный самолёт.

По дому я соскучилась – но как же не хотелось возвращаться в школу! Снова рано вставать, весь день торчать за партой, делать домашку и света белого не видеть. И ладно бы на конюшне меня ждало бы утешение... Но нет. Меня ждала всё та же коряга на четырёх ножках.

Сердце привычно упало, когда я увидела имя Джаз-Леди напротив своего. Ну, всё. Сейчас будет танец бешеной змеи. А уж я-то как себя покажу после десяти дней перерыва...

– Ну что, Нон, хорошо отдохнула? Куда ездила?

– В Екатеринбург... – отозвалась я, подтягивая ремни под седлом.

– Пошагай, разомни её пока что.

Я забралась на Леди и двинулась ездой налево по стенке. В этот раз манеж был пустой, только в другом его конце, за высокой загородкой, тренировали новичка – мы даже не пересекались. Ну, хоть с этим повезло: никому не буду мешать.

– Нонна, поднимай в рысь, поделай вольты!

Первый вольт получился на удивление нормальным. Леди больше не закидывала зад, только немного свалила затылок. Хм, ну что ж...

– Хорошо! – произнесла Оксана Дмитриевна. – Только голову ей выровняй, подбери внешний повод чуть!

Я взяла повод ещё сантиметров на пять – и на короткой стенке снова завернула на вольт. Леди... прошла ровно. Не скрючивалась, не волокла меня к бортику манежа. Мы сделали хороший, чёткий вольт. Именно круг, а не овал и не кривое «яйцо».

– Отлично! – голос тренера эхом отдался под потолком.

У меня от изумления брови полезли вверх, под козырёк шлема.

«Ладно, – подумала я, – в конце концов, вольт – не самое сложное... А вот что начнётся на боковых элементах?»

– Так, Нонна, уступка шенкелю! От средней линии к «эр»!

Я коротко вздохнула, собираясь с мыслями. Сидеть прямо. Не распускать повод. Чётко двигать лошадь ногой. Глаза – точно на букву на стене...

Леди вдруг красиво выгнула шею, и повод перестал оттягивать мне руки. Легкой и плавной рысью мы прочертили манеж, уступая вбок, – а Оксана Дмитриевна молчала, словно опасалась спугнуть наш настрой. Лишь когда мы пришли к «R» и снова двинулись по прямой, она воскликнула:

– Ну, вот! Совсем другое дело! Небо и земля!

Я изумлённо дышала, у меня колотилось сердце. Происходило невозможное. Что-то случилось с моей лошадью! Или... со мной?

– Попробуй ещё уступку в другую сторону, к «вэ»!

На этот раз Леди снова свалила затылок – но я буквально в две секунды, одним движением, поправила ей голову.

Потом мы сделали ещё несколько удачных вольтов. Пару раз я ошиблась, и Леди по привычке вписала меня в стену так, что моя нога в стремени грохнула по доскам. Но теперь эти случайные неудачи показались ерундой. Впервые за всё время Джаз-Леди слышала меня. Раньше казалось, что ей вообще всё равно. Что с тем же успехом к её седлу можно привязать манекен. Но теперь она откликалась на мои команды!

Может, потому, что я больше не суетилась зря. Не тратила движения. Раньше я на Леди была как начинающий пианист с завязанными глазами, который пытается играть наощупь и всё время тычет пальцами не по тем клавишам. И вдруг я пришла на занятие – и всё «сыграла». С первого раза попала почти по всем нотам. Четыре месяца ушло у меня, чтобы научиться этой аккуратности.

Отшагивая Леди после рыси, я гладила её по шее, не переставая. Всё не могла поверить и нарадоваться.

Но как всё будет на галопе?

Оксана Дмитриевна смотрела на нас задумчиво и прицельно. Даже с расстояния было видно, как в глазах её остро мелькает интерес.

– А давай-ка менки попробуем.

Я возликовала. Я очень любила менки ног на галопе. С чем это сравнить? Представьте, что вы бежите с подскоком: левая нога впереди, а правая её догоняет. А потом – оп! – нужно подпрыгнуть, чтобы ведущей оказалась правая нога. Вот это – менка. У лошадей, конечно, всё сложнее: они-то бегают на четырёх. Самые опытные умеют менять ноги на каждый темп: правая-левая, правая-левая. Это уже уровень Большого Приза – самой сложной схемы в выездке. Мне до неё как до Луны.

Но если я сделаю хоть одну менку на Леди – это будет чудо.

– Так, поднимай в галоп! Пройди два круга по стенке, потом от «ка» выходи на большую диагональ! На «икс» сменишь ногу!

Горя азартом, я вылетела со стенки, направив Леди в середину манежа – туда, где притаилась невидимая буква «Х». На сей раз нам помешала скорость. Леди пролетела всю диагональ, так и не сменив ногу. Я еле успела повернуть её перед стенкой.

– Не носись! Что-то вы обе раздухарились. Сбавь галоп. И давай заново, не делай постановление, пусть идёт ровно в два повода!

Я постаралась успокоиться. Сбавлять скорость надо было осторожно: малейший перебор – и Леди свернётся в баранку. Я оттормозила её одним наклоном корпуса, почти не натянув повод. Галоп стал тише. Мы снова вышли на диагональ. Есть! По моей команде, Леди подпрыгнула, сменив правую ногу на левую.

– Ай, молоде-ец! – я погладила её прямо на галопе.

Наверно, каждый всадник мечтает об этом. О тёплом, невероятном чувстве, когда сложная лошадь вдруг начинает тебя понимать.

– Как это получилось? – не могла опомниться я уже в конце тренировки, когда мы с Оксаной Дмитриевной подтягивали на Леди стремена и ослабляли подпруги. – Я ведь десять дней ничего не делала! Просто отдыхала!

– Открою тебе маленький секрет. Отдых не менее важен, чем тренировки. На отдыхе как раз усваивается информация, в том числе – мышечная память. Причём, человек сам этого не замечает, – Оксана Дмитриевна улыбнулась. – Так что не удивляйся.

Но я всё равно удивлялась. И родители – тоже. Они встретили меня в коридоре с огромными глазами.

– Ну, ты даёшь! Неужели та самая кобыла?

– Та самая! – меня распирало от гордости.

– Я там тебя на видео поснимала, – сообщила мама. – Дома глянешь. Вы были прекрасны!

Конечно, мы с Леди были не совсем «прекрасны». На видео я сразу заметила, что слишком загнала ногу в стремя, а Леди то и дело растягивалась и теряла прямолинейность. Но сегодняшняя тренировка была в тысячу раз лучше того, что мы с ней пытались изобразить раньше!

В глубине души я боялась, что наш прорыв окажется случайностью. Что я приду на следующее занятие – а Леди опять превратится в змею.

Но это была не случайность. Леди не забыла нашу прошлую тренировку. Она тоже стала накапливать память об удачах. И теперь с каждым разом мы становились немного лучше.

Неужели я ещё недавно мечтала, чтобы меня сняли с этой лошади? Теперь мне хотелось остаться с Леди навсегда, работать с ней целые годы, постигать всё новые элементы. Лошадь-сюрприз, Леди по-прежнему оставалась сложной, и с ней надо было держать ухо востро. Но теперь я знала, что в ней сокрыто чудо. И она дарила мне его за терпение и ласковую настойчивость.

Как иногда удивительно всё складывается: приходишь заниматься конным спортом, и тебе неважно, на ком ездить. И вдруг появляется одна, самая особенная лошадь. Твоя лошадь. Не по паспорту, а по призванию твоя. И никакой больше не надо.

В конце февраля Оксана Дмитриевна сказала:

– Десятого марта будут соревнования. Хочешь с Леди поучаствовать?

В этот раз я просто не могла отказаться.

***

Соревнования – это всегда праздник. Строгий и волнительный. Ни на что не похожий.

Вечером накануне я выгладила свою форму: белые бриджи, белую рубашку, манишку – чтобы закрыть шею, и тёмно-синий пиджак, который у всадников называется «редингот». А утром мы с родителями взяли всё это с собой на вешалке, в целлофановом чехле.

Переоделась я уже на конюшне. Собрала в пучок волосы и как следует закрепила под подбородком ремешок шлема. Мандраж нарастал. Соревнования, или соре́вы, или просто старты – шанс проявить себя. А он выпадает не всегда, особенно если ты всадник-любитель и занимаешься не только спортом. Я стартовала раз пятнадцать за всю жизнь, и только дважды получила бронзу. Чаще мои результаты оказывались где-то в середине таблицы.

Какое место мы с Леди получим сейчас, я, конечно, не знала. Да и неважно. Главное – нам дали бесценную возможность выехать на арену, оказаться «в луче света». И мы сделаем всё, что можем.

Я вышла в коридор. Джаз-Леди стояла там на развязках – ещё красивее, чем всегда: чёрная грива собрана в шишечки, под седлом – белый вальтрап.

Я подошла и рукой в белой перчатке провела по её тёплой шее.

– Привет, моя хорошая. Ну, как, готова?

Леди хранила невозмутимость. Предстоящая суета явно её не пугала.

– Давай, удачи, – подбодрила меня мама. – Не волнуйся и думай о схеме. Мы тут, мы за тебя болеем.

Папа негромко произнёс, обращаясь к Леди:

– Смотри, не подведи её. – А мне сказал: – Ни пуха, ни пера!

– К чёрту! – кивнула я, стараясь не дрожать.

Вы не думайте, что, если схема называется «Предварительный Приз: Дети», по ней едут только маленькие и совсем начинающие всадники. Это уже вполне продвинутая вещь с переходами и переменами, с вольтами на галопе, а возраст участников вообще не важен. Сейчас, придя на разминку, я увидела и младших ребят, и подростков вроде меня, и девушку лет двадцати, и мужчину, который был старше нас всех.

– Давай, Нонна, отработай рысь, галоп, не давай ей наверх вылезать. Ты четвёртая выступаешь, помнишь? – Оксана Дмитриевна смотрела на меня строго и спокойно, словно задавала мне тот же настрой.

Ну что ж, Леди. Мы ведь не хуже других с тобой. Давай покажем...

– На старт приглашается Нонна Послухаева, она выступает на лошади по кличке Джаз-Леди, КСК «Лансада».

Совсем рядом с огороженной частью манежа, где мы разминались, лежало боевое поле – прямоугольник пятьдесят-на-двадцать в обрамлении низких белых бортиков. Мы с Леди рысью обогнули его по периметру – и двинулись внутрь. Прямо по средней линии.

Навстречу нам поднялся судья, сидевший за столом возле буквы «цэ».

Я остановила Леди на «иксе», взяла повод в одну руку – а другую вытянула в сторону, наклонив голову в шлеме. Судья сел. Это был знак, что мы можем начинать.

Взяв повод двумя руками, я постаралась сразу, без промедлений, поднять Леди в рысь. Главное сейчас – не съехать в сторону со средней линии... Отклонишься от курса – и тебе снизят баллы. Двигать лошадь в «коридор» из собственных рук и ног, как всегда учил тренер... А теперь – диагональ.

По радио играло что-то классическое, из того, что любит мама. Вроде бы танцы Дворжака. Музыку включили негромко, чтобы не будоражить лошадей. Она оттеняла тишину манежа. Это была неполная, живая тишина. Я слышала, как сосредоточенно дышит Леди, как её копыта мягко щёлкают по грунту. Слышала, как там, на балконе, негромко переговариваются зрители. Вряд ли они обсуждали нас – скорее всего, просто говорили о своём, по ходу дела наблюдая за соревнованиями. И только мама с папой – я знала – молча и внимательно смотрят, как мы с Леди выписываем восьмёрку в центре манежа.

Потом пришло время серпантина. Я за него очень волновалась. Нужно было сделать на рыси четыре ровных петли, как в игре «Змейка», и при этом четыре раза сменить направление. Вот где Леди могла вспомнить свою старую привычку извиваться, как садовый шланг. Но я управляла очень осторожно, и мы проехали серпантин без выкрутасов, только затылок у неё немного свалился в конце.

На галопе все мои страхи отлетели прочь. Ту-ту-тум! Ту-ту-тум! – скакала Джаз-Леди, и ветер отгибал лёгкую прядь, которая выбилась у меня из-под шлема. Как же я люблю галопные связки…

Ох, чёрт! Так увлеклась, что вылетела на другую стенку. Нужен был вольт пятнадцать метров, а получился – двадцать. Ну, ладно, ничего. Второй вольт сейчас сделаем правильно. Главное – не сдаваться до самого конца схемы, попытаться урвать себе хорошие баллы, где только можно... Я буквально чувствовала, как тренер Оксана Дмитриевна и мама с папой следят за мной, не отрываясь, а руки судей спокойно скользят по протоколам, ставя нам с Леди оценки.

Мы сделали второй вольт, перешли с галопа в рысь. И началось самое трудное. Полукруг двадцать метров на шагу.

Не удивляйтесь, но шаг – это правда сложно. На шагу судьи оценивают массу всего – равномерность, эластичность спины, активность, захват пространства, свободу движения плеч. Так написано в протоколе. Словом, лошадь не должна засыпать на ходу. Поэтому я активно двигала Леди шенкелями. Она шла довольно резво – но всё равно казалось, что мы идём из точки «эф» в точку «вэ» целую вечность.

Наконец я снова подняла кобылу в рысь, и мы вышли на среднюю линию. Финал. Главное – не завалить всё на последнем приветствии, на «расслабоне», что схема почти закончена. Икс! Остановка... Неподвижность... Приветствие.

Ещё не подняв головы, я услышала, как аплодируют зрители. И только сейчас поняла, как сильно у меня бьётся сердце.

Я отдала Леди повод, и всю дорогу до разминочного манежа гладила её по плечу.

– Хорошо проехали, – кивнула мне Оксана Дмитриевна. – Только первый вольт был как на американских горках, и серпантин немного неровный. А в целом – очень прилично. Всё, Нонна, вы молодцы, отдыхай и жди результаты.

Результаты меня удивили. Общий балл оказался «67» с копейками. Шестьдесят семь! Я никогда столько не получала, максимум – «65».

На церемонию награждения всадники с высокими баллами вышли уже без лошадей. Я стояла в общем ряду на дрожащих ногах. Иногда мы переглядывались с отчаянными улыбками. Смущались и надеялись.

Наконец раздался громкий голос главного судьи:

– Прослушайте результаты соревнований среди любителей, схема «Предварительный Приз: Дети, тест А». Третье место занимает... Нонна Послухаева на лошади Джаз-Леди с результатом 67 целых 758 тысячных балла. Второе место занимает...

Это было похоже на чудо. Могла ли я знать ещё два месяца назад, что займу призовое место на соревнованиях – с лошадью, на которой я с трудом управлялась на манеже?

Мне хотелось навсегда запомнить этот день. Как мы стоим на пьедесталах. Яркое солнце, бьющее в окна под потолком манежа. Сияющие лица мамы и папы. Объективы камер, от которых хочется улезть за фикус. Бронзовая медаль с отчеканенным всадником на выездковом коне…

И Леди, самая красивая на свете лошадь. На деннике у неё теперь висела синяя розетка с цифрой «3».

Я знала, что это не последняя розетка. Нас с Леди ждал удивительный путь. Новые старты и вершины. А главное – мы будем вместе. Я сделаю всё, чтобы Леди окончательно закрепили за мной, я буду работать, стараться... Я готова!

Через три дня после стартов снова была тренировка, на которой мы с Леди разобрали с Оксаной Дмитриевной все ошибки в нашей недавней схеме.

А ещё через неделю всё кончилось.

Джаз-Леди списали из спорта.

Она повредила ногу. Не в полях, не в леваде и даже не на манеже. Никто до сих пор не знает, как именно это произошло. А только вечером в денник завели совершенно здоровую лошадь – а наутро Леди уже не могла наступить на правое переднее копыто.

Такое случается в конном мире. Лошади травмируются на ровном месте. Казалось бы, за восемь лет можно привыкнуть к тому, какие они хрупкие. Но меня словно мешком по голове стукнули, когда Оксана Дмитриевна рассказала мне всё – и подвела ко мне за повод Лоренцо.

– Пока поездишь на нём. А там – поглядим. У неё сухожилие разорвано... После этого долго восстанавливаются.

Я сцепила зубы. И поняла, что надо ждать. Это тоже мужество

спортсмена – просто ждать, когда уже ничего не поделаешь. От меня и правда ничто не зависело. Владелец клуба оплатил Леди дорогое лечение, и теперь ей занималась целая армия врачей и коноводов.

Я боялась навещать её: вдруг Леди, увидев меня, забеспокоится – и снова ударится о что-то ногой?

Но однажды я всё-таки не удержалась и зашла к ней.

Леди стояла в деннике такая как прежде, загадочная и слегка озорная. Увидев меня, она улыбнулась, как умеют улыбаться только лошади. Словно хотела сказать: «Ничего, не грусти! Видишь, я же стою!» На правой передней ноге у неё была фиксирующая повязка.

Я осторожно протянула руку и погладила кобылу по морде.

– Ты держись, Леди. Возвращайся.

Но прошло полтора месяца, а Леди всё не возвращалась. Уже близко было лето. Первого июня мы с родителями должны были уехать до самого сентября – в город Вильму, куда папу пригласили на стажировку.

– Оксана Дмитриевна, я скоро исчезну до осени. Может, Леди хоть за это время поправится?

Тренер вздохнула:

– А её уже списали из выездки, Нонн. Завтра увозят в санаторий – детей катать. Знаешь, во всяких оздоровительных комплексах бывают конюшни.

Я знала. Сама несколько раз была в таких комплексах.

Мне показалось, что сердце рухнуло вниз, пробило всё тело и усвистало куда-то в чёрную дыру.

Конечно, я утешала себя тем, что Леди повезло: не будь у нашего клуба богатого владельца – она могла отправиться не в санаторий, а на бойню.

Но почему? Почему всё так нелепо? Ей всего двенадцать лет, мы ещё столько успели бы вместе! Пропади пропадом все эти награды – я просто хочу, чтобы она была со мной, чтобы всегда у нас были интересные дела, кропотливая работа, чувство праздника, когда наконец выезжаешь на арену...

Леди не будет.

Я не стала провожать её в санаторий. Вдруг обидевшись на весь мир, на закон подлых случайностей – и даже на саму Леди, которая ухитрилась на пустом месте всё испортить. Нет, конечно, она была не виновата... Но я как-то выключилась. Серо и уныло стало на конюшне.

Я ходила на тренировки просто так, ни о чём особенном не мечтая. А какой смысл мечтать? Всё равно всех любимых лошадей у меня отберут. Думаете, Леди – первая, кого от меня внезапно увозят? Ха...

– Хочешь, мы к ней съездим? – нерешительно предложила мама. – На денёк.

– Да нет, мам. Только душу себе травить. – Я сидела за столом и переставляла по его поверхности фигурку гнедой кобылы со всадницей на спине. Чем-то они были похожи на нас с Леди.

Папа вздохнул:

– Что тут поделаешь, Девятка... Вот такая дурацкая жизнь. Очень жаль лошадь. Ну, зато она в хороших руках.

– Да. – Я провела пальцем по шее фигурки. – Это главное.

– Ты ведь не бросишь конный спорт, правда?

– Конечно, не брошу. Я его люблю, – я поднялась из-за стола. – Да я привыкла, пап... Всё будет нормально.

– Видишь ли... в Вильме есть ипподром. Я только недавно узнал. Может, ты захочешь туда сходить. Если не позаниматься, то посмотреть на состязания.

В душе у меня затеплился маленький огонёк. Я не могла дождаться, пока мы поедем в Вильму. Хотелось отвлечься от всего. Казалось, что там, в незнакомом городе, меня ждут новые удивительные встречи и открытия.

В конце концов, и правда: главное, что Леди жива и в хороших условиях. Оксана Дмитриевна прислала мне уже несколько фотографий из санатория, и даже одно видео. Моя девочка выглядела хорошо, у неё блестела шерсть и искрились глаза. Инструктор водил её за повод по длинным асфальтовым дорожкам. Дети катались на ней шагом, гладили её, угощали морковью и яблоками.

Что ж... Пусть Леди останется там, где она счастлива. А меня ждёт другая дорога. Совсем новая.

Глава 3. Вильма

Вильма – это небольшой городок на границе с Эстонией. Здесь родился папа. В Москву он переехал, когда поступил в университет. С тех пор, как родилась я, папа несколько раз ездил в Вильму в командировки. И вот наконец мы отправились туда все вместе, втроём.

Вильма – наукоград. Как, например, Дубна или Обнинск. Город, полный лабораторий и научных институтов. А Вильменская ГРЭС, куда едет папа, – это градообразующее предприятие. В Вильме всё держится на ней, и если не будет ГРЭС, то не будет города.

Поселиться мы решили на съёмной квартире. У папы в Вильме не осталось жилья, а стеснять своих знакомых он не хотел, тем более, что не был в городе несколько лет. Папины родители, мои бабушка с дедушкой, жили уже не в Вильме, а в Подмосковье.

Сперва мы добрались на «Сапсане» до Петербурга, а оттуда ещё два часа ехали на такси. По узкой асфальтовой полосе среди степей. Мимо иногда мелькали коровы с пятнистыми боками. Лошадей не было. И тут...

Я увидела красно-белые полосатые трубы. Они тянулись за горизонтом всё выше, выше в небо, и я подскочила, стряхнув с себя дрёму.

– Пап, это она? Вильменская ГРЭС?

– Она, родимая, – отозвался папа с переднего сиденья.

Мама тоже с любопытством глянула в окно мне через плечо.

Я, как заколдованная, неотрывно смотрела на станцию. Кому-то она могла показаться обычной, даже скучной: ну, подумаешь, серые бетонные коробки. Разве что трубы интересные, полосатые, как леденцы. Но меня с детства тянуло к таким объектам.

Вильменская ГРЭС промелькнула за окном, и я чуть не вывихнула шею, пытаясь оглянуться на неё.

– Ничего, Девятка, скоро там побываем, – утешил папа.

Вильменскую квартиру мы сняли тоже на девятом этаже. Это вышло случайно.

На пороге нас встретила улыбчивая хозяйка. Я не очень люблю все эти торжественные встречи и обмен любезностями. Поэтому я поздоровалась и поскорее скрылась в гостиной, пока хозяйка что-то объясняла маме и папе на кухне.

В гостиной на комоде светился огромный телевизор с плоским экраном. По «СТС» шла классика: «Матрица», которую я так и не собралась посмотреть за шестнадцать лет жизни.

– Ты меня слушаешь, Нео? Или смотришь на девицу в красном? Стоп!

– Это не Матрица!

– Нет.

Я невольно замерла перед экраном. Хозяйка на кухне оживлённо говорила с родителями, а я даже не прислушивалась. Меня вдруг затянуло. Сразу и сильно. Сколько прошло минут?

– …А тут у нас телевизор!

Я вздрогнула и очнулась: голос хозяйки раздался совсем рядом. Я и не заметила, как она вошла в гостиную. Деловито указав на телик, она взяла с тумбочки пульт. Нет, стойте, только не переключайте мою «Матрицу»!

– Пятьдесят каналов. Некоторые, правда, не работают…

На экране замелькали разные каналы. Я с досадой отвела глаза, и тут услышала:

– А вот и ГРЭС! Вы ведь на неё приехали?

Я подняла глаза. По телевизору в самом деле показывали Вильменскую ГРЭС. С высоты птичьего полёта. На большом экране это выглядело очень красиво. Там, в телевизоре, было не лето, а стылая зима: вокруг станции простирались белые поля. Картина так захватывала, что я поёжилась от зябкости.

Камера передвинулась, и в поле стали заметны чёрные точки – табун.

Я не выдержала:

– Извините, а здесь правда есть лошади?

Хозяйка с готовностью повернулась ко мне.

– Что-что? А, лошади! Как же, есть. Вон там, за домами, в другую сторону от ГРЭСа, ипподром стоит. – Она сказала «от ГРЭСа» – как старожил наукограда. Но мне всё-таки больше нравилось не склонять аббревиатуры.

– А на этом ипподроме можно заниматься? – допытывалась я. – Или там только «свои»?

– Ох, вот этого не знаю, – хозяйка квартиры озабоченно покачала головой.

– Нонн, а ты справишься? – усомнилась мама. – Там, наверно, только скаковые лошади.

– Посмотрим, – заявила я с новым холодком азарта.

На скаковой лошади я ездила всего раз – в четырнадцать лет. На будённовской кобыле. Она меня очень красиво пронесла по лесу, пока я сидела, вцепившись в гриву и в повод и пытаясь понять, как её остановить. Эту кобылу продал моему тренеру в Подмосковье один заводчик, растивший будённовцев для стипль-чеза, и его питомица упорно не желала забывать прежнюю карьеру. Она была высокая, тощая, с очень твёрдой холкой. Тогда, сев на неё, я ничего не смыслила в скачках. Да и сейчас, признаться, не смыслю. Просто люблю скорость, азарт, огонь состязаний, когда несколько лошадей летят по дистанции и каждая хочет успеть первой...

Да, я была профаном в скачках. И всё же несколько месяцев езды в полях не прошли даром. Одна прогулка на открытой местности стоит десяти занятий на манеже. Езда на свободе – урок на выживание. Там за ошибки платишь кровью. Там только ты, лошадь, бескрайнее поле, и никто не поможет, даже тренер. Принять решение должен ты сам. В считанные секунды. На огромной скорости.

Может, с таким опытом меня пустят на ипподром? Хотя бы просто бегать по кругу, без соперников… Я же ничего такого не прошу!

– Ну, ладно. Если что, звоните, – сказала нам на прощание хозяйка и наконец ушла.

Я навзничь бухнулась на диван. Всё... Моя территория.

– Девятка, мой руки, пойдём обедать.

– Сейчас, мам…

Втроём мы приготовили на кухне омлет с ветчиной и помидорами. Уже с тарелкой я вернулась в гостиную досматривать «Матрицу». Но от неё осталось всего ничего, и я скоро переключила канал. Лучше скачаю и посмотрю потом, от начала до конца. Найду сегодня же...

– Девятка, ты учти: я про ипподром тебе сказал не потому, что ты будешь там носиться, как бешеная, – предупредил папа. – Не факт, что тебя вообще пустят на дорожки. Мы же не знаем, какие там лошади.

Родители, вроде бы, уже привыкли к моим падениям. Но их любимый девиз: «Осторожность не помешает». А я и не собиралась слишком лихачить. Я буду соблюдать все правила безопасности – лишь бы меня приняли. Я достаточно мелкая, ростом метр-пятьдесят семь: как-нибудь сойду за жокея.

«Угу, размечталась», – хмыкнул здравый смысл. – «Тебя там на пороге развернут, да ещё вслед добавят».

Но, вопреки всему, надежда росла.

– Холодильник почти пустой, – сообщила мама. – Там только яйца и помидоры. Надо совершить набег на магазины, а то ужинать нечем. Но сперва отдохнём, я просто с ног валюсь.

Вообще-то, я тоже валилась с ног после долгой дороги. Но «Матрица»… «Матрица» звала меня на кухню, в уединение. Я редко смотрю фильмы, а если смотрю – то всегда одна, только со своими эмоциями. По крайней мере, в первый раз.

– Люди, товарищи, коллеги, убедительная просьба не кантовать меня в течение двух часов, – произнесла я. – Буду на кухне фильм смотреть.

– Какой? – полюбопытствовал папа.

– «Матрицу».

– О-о, наша Девятка до классики добралась. Ну, давай. Как говорится, не буду спойлерить.

Я сделала себе ещё одну кружку чая, нацепила наушники и села за стол…

Гулять мы вышли уже в сумерках. Дневная жара сдавала позиции, дул прохладный ветерок, но город был всё ещё нагрет, и свет фонарей слегка расплывался в фиолетовом небе. Вильма казалась миражом. Я моргала, пытаясь приглядеться. И не слышала, о чём беззаботно говорят мама и папа.

Я думала о Нео. Он словно был рядом. Мы вместе смотрели на вечерний город. Мы вместе только что победили страх.

Ведь «Матрица» оказалась именно об этом. Не о приключениях и драках. Главная битва там была со страхом.

Я тоже боялась многого в своей жизни. А в тринадцать лет у меня был совершенно особый бзик... Начался он, казалось бы, с пустяка. Просто мы с ребятами после математики болтали про число «пи». И пришли к выводу, что, если разгадать число «пи», можно узнать всё на свете. Всё-всё. В том числе – будущее.

Так значит, всё предопределено? Всё заранее расписано по каким-то законам? Мы не живём, а просто движемся, как поезда по рельсам?

И числу «пи» уже известно, когда и как я умру? Просто я в неведении?

И на самом деле нет никакой надежды. Есть только «три, четырнадцать, пятнадцать, девяносто два и шесть».

Эта мысль оглушила меня, ударила с размаху, как ледяная глыба. Забила горло и уши. Я стала плохо спать, мало есть, отвлекаться на уроках. Позабыла про тренировки по верховой езде.

Родители без конца спрашивали, что со мной случилось. Даже водили меня к психологу. Не сразу я «раскололась». Слишком ужасно было всё, что я успевала передумать за день. Говорить об этом вслух было всё равно, что разглядывать мёртвое тело. Но страх был настолько невыносим, что наконец я расплакалась и всё рассказала маме с папой.

– Слушай, – папа взял меня за плечо. Мы сидели за столом, и в ладонях у меня была кружка тёплого чая. – Все эти «предсказатели»... Вокруг них много шума. Никто не знает, что они видели и понимали на самом деле. Девятка, мы же с тобой учёные. А наука – это не пустые домыслы. Тысячи людей посвятили жизни физике, химии, генетике. Их многолетний труд... против чего? Против страшилок?

– А если люди разгадают число «пи»? – Я не удержалась и снова всхлипнула. – Это ведь тоже закон математики. Вдруг там говорится про что-то ужасное? Про то, что людей ждёт катастрофа?

– Девятка... – Тут папа улыбнулся. – Ты только в седьмом классе – а уже знаешь, что в числе «пи» заключены тотальные кранты для человечества. Ты у нас такой специалист...

После этих слов мне стало чуть легче. Но я не собиралась отступать. Мне было нужно не утешение, а правда.

– А как же звезда Полынь? Это было написано... И случился Чернобыль.

– Ох уж эта звезда Полынь, – папа вздохнул. – Люди готовы цепляться за любое совпадение в словах, лишь бы придать себе важности. Тоже мне, пафосные страдамусы! Лучше бы вспомнили заодно, что случилось с Уралом из-за катастрофы на «Маяке». Уж там какая горькая вода! Сколько лет держали всё в секрете, пока люди умирали от лучевой болезни...

– Серёжа, не надо, – остановила его мама. – Девочка и так в слезах.

– Я не в слезах... Пап. А если будущее всё-таки станет известно? Что тогда делать?

– Вот что, Девятка. Давай поступим так. – Папа серьёзно заглянул мне в глаза. – Будем жить. Ходить в школу и на работу, гулять и общаться с друзьями. Главное – то, что есть сейчас. А если вдруг кто-то разгадает число «пи», мы вместе в этом как-нибудь разберёмся. Я обещаю, что не буду ничего от тебя скрывать. Хорошо?

Я кивнула. По правде сказать, уверенности у меня так и не появилось. Но я так устала, что просто не могла больше бояться.

– Ты, кстати, давно на конюшню не ходила, – вспомнил папа.

В тот же день мы втроём поехали в конный клуб. И, только поставив левую ногу в стремя и забросив себя в седло, я вдруг почувствовала, как вернулись крылья. Давно забытые ощущения были как глоток воды в пустыне. С каждым шагом коня радость возвращалась ко мне. Как я могла забыть, что есть лошади, манеж, солнце, ветер?..

Отец прав: главное – то, что есть сейчас. А потом я стану учёным. И число «пи» мне вовсе не нужно... Мне нужны электростанции.

Уже три года прошло с тех пор. Я не вспоминала о предсказаниях. Точнее говоря, старалась не думать.

И вот теперь... в «Матрице» оказалась Пифия.

Она не была «пафосным страдамусом». Она вообще не была похожа на гадалку. Пифия курила сигареты и пекла печенье на кухне с деревянными бусами у входа. Где-то я уже видела эту кухню, только не пойму, где...

С Нео Пифия говорила, как добрый и слегка насмешливый покровитель.

Но пророчество она изрекла страшное. Притом сразу сказала:

– Не бери в голову. Как только выйдешь на улицу, тебе сразу станет гораздо легче, вот увидишь. Главное, не верь во всю эту ерунду насчёт фатума.

Попробуй тут «не брать в голову»! Нео был уничтожен. Страх неизбежности оглушил его. И меня вместе с ним...

А потом началась битва. И Нео понял, что ему нечего терять. У него осталась только надежда. И он встал насмерть – за своего наставника. Дрался за него... Пока не победил. И мерзкие агенты поджали хвосты, кинувшись врассыпную. У них ничего не было: ни свободы, ни выбора, ни любви. Они были просто тупыми и злобными роботами. Все они не стоили одного Нео.

– Ух-ты! – воскликнул папа, и я на миг очнулась. – А я думал, её закрыли давно! – он радостно указывал на двери, над которыми светилась красная надпись: «Столовая». – Я сюда ещё в детстве ходил. Давайте здесь поужинаем, а?

Я машинально кивнула. Ужин так ужин.

Внутри столовая оказалась советского вида. Кажется, в ней десятилетиями ничего не менялось. На стенах даже сохранилась мозаика со всякими рабочими и ударниками труда. Разве что по радио играла современная музыка.

– Девятка, ау! – окликнула мама. – Ты что будешь?

– А? Это... Шницель с картошкой.

– Девятка в «Матрицу» провалилась, – улыбнулся папа хитровато и понимающе.

Вместе с родителями я села за свободный стол.

Нет... Вовсе я не провалилась. Наоборот, словно видела город сквозь стены, на километры вперёд. Электрические разряды бегали под кожей. Это я! Это мой мир!

Обидно только, что самый гад и предатель в «Матрице» носил такое хорошее имя – Сайфер. Так звали моего любимого коня, на котором я училась ездить галопом. Серого, совсем щуплого и пугливого. Многие с него падали, а я – никогда, хотя была совсем неопытной. Мне он почему-то верил... Но теперь Сайфер далеко, в другом городе. Вот всегда так. Всегда уезжаешь либо ты, либо лошадь.

На радио сменилась песня. Мелодия была смелая, дерзкая, похожая на... Да, похожая на «Матрицу»! А о чём поют?

Я позабыла о еде и прислушалась. Английский язык я знала вполне хорошо.

Я не подниму белый флаг,

В этот раз не отступлю!

Я лучше умру,

Чем перестану бороться! – пела незнакомая девушка.

Постойте. Это же песня о Нео! И она звучит именно сейчас, именно здесь, словно дожидалась меня... Неужели город почувствовал моё настроение и сам выбрал такую песню?

Дым, пламя

Устремляются вверх...

Ну, нет, дружок,

Я не боюсь темноты!

Я не подниму белый флаг!

Меня так просто не сломишь!

Я лучше умру, чем перестану,

Перестану, перестану бороться!

Я еле держала вилку: так дрожали пальцы. Вильма слышала меня... Слышала – и отвечала мне!

– Девятка, ну так что думаешь о бессмертной классике? – спросил

папа. – Ты не рассказала. Вышла с кухни, как в трансе. Как тебе Киану Ривз?

– Да, – отозвалась я бездумно. – Я... потом расскажу, пап. С мыслями соберусь...

Меньше всего хотелось, чтобы родители приняли меня за восторженную фанатку. Времена, когда я вырезала из журналов портреты знаменитостей и вклеивала их себе на розовые странички блокнота, давно остались в прошлом. Как тут объяснишь, что Киану Ривз – отдельно, а Нео – отдельно? Как вообще объяснить, что для меня Нео?

Уже когда мы вернулись домой, я поняла, где видела кухню Пифии. Здесь, на вильменской квартире, была точно такая же кухня! С гарнитуром того же цвета, с деревянными бусами на входе. И сама квартира стояла в длинном зелёном коридоре... По такому же коридору шёл Нео на встречу с Пифией.

Я бы не поверила в такое совпадение. Но оно случилось в моей жизни. На самом деле. Так, выходит, «Матрица» правда ждала меня... Нео ждал меня в Вильме.

В Интернете я нашла по словам ту самую песню, скачала её на плейер, и ночью, когда родители уже уснули, долго слушала её, отодвинув штору и глядя на улицы в огнях.

Глава 4. Касьян

Утром мы наконец-то отправились на ГРЭС. Папа заранее выписал пропуска на нас с мамой.

Хоть я уснула поздно – от радостного волнения вскочила раньше всех. И сразу выглянула в окно. В ясно-голубом небе над Вильмой дымили полосатые трубы. Станция... Моя станция.

После завтрака, сбегав в душ, я стала рыться в чемодане. Надо было выбрать самую подходящую одежду. Это всякие туристы и экскурсанты могут ходить на режимные объекты в чём вздумается. В мешковатых штанах и футболках с дурацкими рисунками. А я – будущий инженер, и должна выглядеть соответственно.

Чемодан был набит под завязку: это всё предусмотрительная мама... Наконец я откопала чёрные брюки, и футболку с надписью «Первая в мире АЭС», которую мы купили в Обнинске. Оделась и встала перед зеркальной дверцей шкафа. Уперев руки в бока и наклонив к плечу голову, из дверцы на меня смотрело отражение: босая девчонка с зелёно-карими глазами и хвостиком русых волос на затылке. По виду и не скажешь, что скоро в одиннадцатый класс. Наверно, потому, что не крашусь и не... словом, не блещу формами. Но вот уж о чём я никогда не мечтала.

В своём маленьком рюкзаке я отыскала значок со всадником на выездковой лошади и прицепила на футболку, где-то на уровне ключицы. Вздохнула, потому что вспомнила Джаз-Леди. Поправила булавку, мельком показала язык отражению: не унывай, мол. И вслед за мамой и папой вышла из «квартиры Пифии».

Утренняя Вильма была прекрасна. В зелёных кронах шуршали и перекликались птицы. Над травой клубился низкий туман. Газоны тут были неухоженные, растрёпанные. Как раз такие мне нравятся. В Москве каждое лето траву косят остервенело, «под ноль», а потом она высыхает на жаре и не успевает вырасти снова. А здесь... Здесь – разнотравье.

Я отчаянно, всеми лёгкими, вобрала в себя запахи Вильмы. Воспоминания о «Матрице» перекликались с радостью предстоящей встречи со станцией. День обещал удивительные приключения.

Мы дошли до автобусной остановки. Несмотря на субботу и утренний час, народу там хватало. Кто-то закуривал, кто-то читал газету, кто-то просто болтал. Человек пять столпились у застеклённого киоска со всякой всячиной.

Через несколько минут к остановке причалила маршрутка. На табличке рядом с номером «4» было написано «ГРЭС. Автозавод. Магазин "Рассвет"».

Никакие магазины и автозаводы мне были не нужны. Станция... Скорее бы на станцию! Солнце сияло уже так ярко, что я почти слепла – но всё равно не отрывалась от окна маршрутки. Сперва мне казалось, что станция вовсе не приближается. И вдруг она начала расти, расти, и вот мне уже пришлось задрать голову, чтобы увидеть верхушки труб.

Маршрутка затормозила чуть в стороне от КПП. Я спрыгнула на укатанную землю; ноги подрагивали от радостного азарта. Небо – как купорос, а трубы на нём словно суриком нарисованы. Белые клубы пара похожи на облака. А настоящих облаков не видать. Ни одного! Небо звенит. Яркое-яркое...

На каждом объекте своя пропускная система. На плотину Иваньковской ГЭС в Дубне я, например, прошла вообще без документов. И долго бродила по ней, чувствуя мелкую вибрацию под ногами: это там, внизу, в машинном зале, работали турбины.

Зато здесь, на Вильменской станции, оказалась дотошная охрана. Они долго разглядывали наши паспорта, и наконец пропустили нас через турникет.

Издалека Вильменская ГРЭС кажется одним-единственным зданием. Но, стоит подойти ближе, и вас обступит целый научный городок, полный больших и маленьких корпусов, лестниц и мостов.

Одни здания выглядели явно старыми, из серого потёртого кирпича. Другие сверкали новой синей обшивкой. Между ними сновали люди в форме стального цвета.

И только один из них сидел в кресле на колёсах.

Увидев его, я оробела. Потому что...

В общем, потому что я не привыкла общаться с инвалидами. Я не понимала их, и не хотела понимать. Мне страшно было даже представить, как они живут. Для меня это был такой же ужас, как когда-то число «Пи». Только ещё хуже. Потому что число «Пи» – это всё-таки теория. А подлые случайности и катастрофы происходят в мире каждый день. Кто-то разбивается на машине, кто-то падает на ровном месте, а кого-то сражает болезнь.

Я не хотела думать, что случилось с этим сотрудником ГРЭС. И решила аккуратно обойти его по широкой дуге…

Но тут папа, к моему удивлению, замахал рукой и направился прямо к нему.

– Доброе утро, Касьян!

Мужчина заулыбался и, развернув коляску, поехал нам навстречу.

Папа деликатно приобнял нас с мамой.

– Касьян, это Марина, моя жена. И наша дочь Нонна. Вы, наверно, помните, я рассказывал... Люди, это Александр Касьян, мой будущий коллега в Вильме. Мы весь май переписывались.

– Да, было такое. – Касьян улыбнулся и пожал нам руки. Глаза у него были весёлые, серые. Волосы тоже серые, а может, седые. – Можно просто «Касьян». Я уже фамилию воспринимаю как имя.

– Хорошо, – улыбнулась в ответ мама. А я насупилась от смущения и кивнула.

Касьян начал лекцию о ГРЭС. Он ехал на кресле, а мы шли по бокам, оглядываясь вокруг.

– ГРЭС условно делится на две части: на старую и новую. Старую построили в 65-ом году, и постепенно заменяют на ней оборудование. А новые здания – совсем молодые, их приняли в эксплуатацию всего два года назад.

Многое об устройстве станции мы с папой знали заранее. А вот мама всему удивлялась. Она работала искусствоведом, и в инженерии не разбиралась. Когда Касьян показали нам толстые медные трубы, отходящие от трансформатора, и заявил, что это на самом деле провода, мама не поверила.

– Какие провода? Они же огромные!

Папа засмеялся:

– Ну, это не те провода, которыми ты ноутбук заряжаешь. Они распределяют ток, идущий с турбин!

– Совершенно верно, – кивнул Касьян.

С интересом осматриваясь по сторонам, я то и дело возвращалась к нему взглядом. И не просто потому, что не привыкла к людям на колясках. Сам по себе Касьян был необычен. Человек с удивительной и сложной историей. Это было буквально видно по его лицу, слышно в его голосе.

Я уже встречала таких людей. Они приходили в гости к папе – инженеры, теоретики и даже чернобыльцы. У каждого была какая-то своя любовь и своя печаль. У людей с Горьковской АСТ – несбывшаяся мечта, потому что их станцию так и не достроили. У сотрудников ЧАЭС – память о живом четвёртом блоке, и боль за третий, которому не дали поработать до конца. Эти люди действительно жили наукой. У них был свой мир. И в глубине души он давно стал моим тоже...

Конечно, я не решилась расспрашивать Касьяна об истории его жизни. Разве что задала пару вопросов об устройстве Вильменской ГРЭС.

Касьян вместе с нами сделал круг по всей территории станции. В какой-то момент оказалось, что он и я движемся параллельно, бок о бок. Касьян вдруг улыбнулся и сказал:

– Выездка?

Это было так неожиданно, что я уставилась на него, приоткрыв рот.

– Как вы поняли?..

Касьян пожал плечами:

– По значку, конечно.

Только тут я вспомнила про свой значок на футболке – и смущённо тронула его пальцами.

– Я всю жизнь с лошадьми работаю, – бесхитростно признался Касьян.

– Вы тоже из выездки? – вспомнила я, как недавно смотрела с трибун соревнования паралимпийцев.

– Нет, я из рысистых бегов. Ноги там фактически не нужны, так что... – Касьян залихватски дёрнул головой и посмотрел куда-то вдаль, за ограду станции.

– Здорово, – искренне сказала я.

Касьян снова заулыбался, показав белые зубы.

– Значит, вы с местного ипподрома? – От волнения сердце у меня прыгало чуть ли не в горле.

– Да, я там тренируюсь через день.

– Касьян... А туда, на ипподром... Туда пускают только жокеев и рысачников? – проговорила я, изо всех сил пытаясь не краснеть. Но предательский жар, конечно, мигом залил лицо. – Или может прийти просто... ну, просто всадник с опытом восемь лет?

– А. – Касьян задумался и взялся за подбородок. – Вообще-то, у ипподрома большая территория. И манежи есть.

– Просто я подумала... – щёки пылали всё сильнее, но пора было брать быка за рога. – Понимаете, я всю жизнь мечтала поездить по скаковой дорожке. Хотя бы разок, один круг! Но есть ли такая возможность для любителей?

Я была готова к тому, что Касьян махнёт рукой и скажет: «Ну что вы, какие любители на дорожке...» Но он просто ответил:

– Да, насколько знаю, там можно бегать, если опыт есть. Сейчас поищу, где-то был у меня номер телефона, – он достал из кармана мобильник и принялся что-то листать. – Ага, вот. Тренера зовут Михаил Павлович. Насколько знаю, у него все лошади приучены к дорожкам.

Родители смотрели на меня без удивления: они давно привыкли, что, куда бы мы ни приехали, я обязательно найду там хоть одну лошадь и сяду на неё верхом.

– Спасибо! – просияла я, занося номер Михаила Павловича в список контактов. – Ипподром – моя мечта.

– Я понимаю. – Касьян действительно понимал. Больше, чем многие.

Но что же всё-таки с ним случилось?

– Идёмте. Снаружи всё охватили, осталось внутри... – Касьян развернул кресло к главному входу: на крыльцо вели ступеньки и бетонный пандус.

Вильменская ГРЭС встретила меня словно давнюю знакомую. Окликнула гулким эхом, слегка растрепала мне волосы прохладным ветром, когда я шагнула с улицы в коридор. После яркого солнца в глазах плавало зелёное марево. Я часто моргала, пока мы шли на инструктаж по безопасности.

Правила безопасности на всех станциях примерно одинаковые. Мы с папой знали их по сути заранее. Но всё равно мне было интересно слушать, как рассказывает Касьян. Вернее, мне просто не хотелось с ним расставаться. Я уже не чувствовала скованности, и никакой разницы между нами. Передо мной был конник, инженер. Человек моего племени.

Но расстаться нам, конечно, пришлось. Касьян не отправился дальше операторской. Он показал нам компьютеры и объяснил, как сотрудники управляют отдельными системами станции на расстоянии. А после вздохнул с виноватой улыбкой:

– Ну, вот, а дальше я не ходок... Потому что не ходок. Экскурсию продолжит мой коллега. Приятно было с вами пообщаться.

Меня обожгло какой-то тёплой горечью, как если бы вдруг близко оказался яркий, искрящий костёр.

– Спасибо, Касьян! – И, вслед за папой, я пожала ему руку.

Дальше экскурсию повёл высокий – наверно, метра два – сотрудник со светлыми кудрявыми волосами. Весёлый бас его отдавался от стен машинного зала и улетал под самый потолок.

Вертя головой в защитной каске, я оглядывалась вокруг, стремясь запомнить каждый уголок станции.

Вот распахнутые двери со стеклянными окнами, немного похожие на двери в электричке. В них видно балкон с жёлтыми перилами и газовую турбину. Подойти бы поближе... Но двери затянуты полосатой лентой, а на ленте табличка: «Опасная зона». Ничего не поделаешь.

Зато к паровой турбине нас подпустили вплотную. Громадная, как дом, она гудела и вибрировала, блестя круглыми серебристыми боками. Тянулась от края до края зала. А там, в дальней стене, тоже была дверь, и за ней тоже виднелись чьи-то металлические бока, и балконы, и яркие лампы... Неужели бывает какая-то другая жизнь, без всего этого?

Было жаль, что Касьян не может пробраться вместе с нами в технические коридоры. А может, куда-то и сумел бы пробраться – но его не пускали... И всё-таки хорошо, что ему разрешили работать на станции. Наверно, заставили подписать бумагу, что он обязуется не пересекать границу опасной зоны, а всю ответственность за своё состояние берёт на себя. А могли ведь замахать руками и отгородиться: «Ну, нет, вы нам не подходите...»

Самое интересное началось на высоте «25». Вокруг переплеталось столько труб, перекладин и толстых проводов, что было непонятно, куда я смотрю – то ли вперёд, то ли вверх, то ли вниз. Здесь было жарко из-за парогазовой установки, но мне не хотелось спускаться. Всё же не так уж часто я бываю на электростанциях. Как и многие старшеклассники, я с утра до вечера занята уроками. Вузы обещают студентам физфака практику на объектах... Но до вуза ещё дотянуть надо! Впереди целый год пахоты и финальный бой – ЕГЭ. Только здесь, в Вильме, я пока что свободна.

– Пап, а мне ещё можно побывать на ГРЭС? – спросила я, оглядываясь на трубы, уже когда мы с родителями возвращались к остановке.

– Как-нибудь ещё сходим вместе. Не волнуйся, у нас ещё будет

время, – пообещал он. И поинтересовался как бы невзначай: – А на конюшню ты когда собираешься?

– Да хоть сегодня!

Звоня в клуб по номеру, который дал Касьян, я ощущала себя почти на экзамене.

Михаил Павлович отозвался решительным голосом. Я честно сказала: так и так, я любитель, езжу по схемам ППД и ППЮ. И спросила, можно ли позаниматься сегодня днём.

– Днём всё занято, – сообщил тренер. Вот тебе и маленький городок! – Можно вечером. В шесть, например.

– Тогда, пожалуйста, в шесть, – торопливо согласилась я. Очень хотелось поездить именно сегодня. День начался удивительно – пусть так же и закончится.

– Значит, Послухаевы? Я внесу вас в список. На КПП скажите, что вы к Калашникову, – предупредил тренер. – Это, значит, ко мне.

Конечно, не имя красит человека. Но я немного оробела, услышав, что сегодня буду заниматься у Михаила Калашникова.

Глава 5. Адмирал и другие

Я думала, что до вечера буду изводиться нетерпением. Но после обеда мы, как выражается папа, «дали храпака». Видимо, просто устали за всё это время: у меня в школе была куча уроков, у папы – аврал на станции. У мамы на работе тоже был какой-то завал перед отпуском. А теперь, когда начался долгожданный отдых, наши измотанные организмы навёрстывали упущенное. Родители уснули на диване в гостиной, и не успели не то что завести будильник, а даже телевизор выключить. Ну а я...

Я проснулась ошалевшая и, пытаясь понять, какой сейчас год, уставилась на часы. Там было 17:20.

До тренировки сорок минут! А нам ведь ещё добираться до ипподрома!

Надо было видеть, как я собиралась. Как безумный енот. Мама с папой тоже бегали по всей квартире, пытаясь вспомнить, куда повесили вещи. Так или иначе, а уже через десять минут я стояла на пороге в бриджах для верховой езды, в ботинках, крагах и со шлемом под мышкой. Футболка на мне была та же – с надписью: «Первая в мире АЭС». А значок я отцепила: вдруг потеряется на тренировке.

– Так, паспорта! Главное – не забыть паспорта! – твердила мама.

Папа в это время заказывал такси.

К счастью, пробок на улице Вильмы не оказалось. Но я всё равно нервничала, что мы опоздаем. И не сразу поняла, что едем-то мы в сторону Вильменской ГРЭС. И вдруг станция выросла слева, взметнула в небо полосатые трубы. Словно привет мне передавала. Я жалобно улыбнулась: «Помоги нам успеть!»

Неужели станция и ипподром стоят совсем рядом?

Но в какую-то минуту мы свернули на просёлочную дорогу: она уходила по широкой дуге сторону полей и подлесков. Станция исчезла, мимо поплыла большая левада с гнедыми и рыжими конями на выпасе. У меня сильно застучало сердце.

КПП, будто нарочно, прятался за раскидистыми кустами орешника. Папа оставил водителю чаевые, и мы выбрались из машины – прямо в густую зелёную тень. Орехи, конечно, ещё не созрели, но я всё равно с интересом тронула пальцем капризные шарики, запелёнутые в листья.

Пропускная система на ипподроме оказалась не хуже, чем на ГРЭС. У нас у всех проверили документы, записали нас в журнал, и только тогда пропустили «к Калашникову».

Мы торопливо зашагали между длинных, похожих на бараки зданий конюшен. Но спешка спешкой – а надо было и глядеть по сторонам.

Рысаки были всюду. Высокие, нервные, они выгибали шеи и резко цокали подковами. Наездники, сидя в качалках, по-свойски покрикивали на них. Один из рысаков потащил – начал бежать прямо по асфальту. Мама и папа, как это увидели, сразу прижались к обочине. Да и мне было непривычно: в рысачьей среде я очутилась впервые. Здесь царили свои, особые правила. Это была их территория, на которой я – просто гость, дерзкий новичок в мире состязаний. Что такое мои восемь лет в седле против их громадного опыта?

И всё-таки я верила, что этим летом, рано или поздно, попаду на скаковую дорожку. Не сегодня, конечно... Так быстро никого не пускают. Надо сперва присидеться к новой лошади, показать тренеру, что умеешь. И хорошо, если показать получится! А то ведь бывает: садишься на нового коня – а он в галоп не поднимается. Сидишь, как идиотка, долбишь его ногами, хлыстом поддаёшь, а коню хоть бы что. У тебя пот ручьём, а в мыслях – твои медали, которые, сверкая бронзой, летят в мусорный бак.

Ну, ладно, посмотрим по ситуации... Может, мне дадут кого-то резвого, горячего. Кого придётся, наоборот, сдерживать. Лучше уж такой конь, чем ленивый.

– Добрый вечер. Послухаевы?

Я вздрогнула.

Нам навстречу шёл крепкий седоватый мужчина лет пятидесяти, в спортивной куртке и бриджах.

– Здравствуйте, – выдохнула я, сразу поняв, кто он.

Мужчина бесстрастно, как на стартовом приветствии, наклонил голову с залысинами.

– Собственно, это я. Михаил Павлович. Идёмте.

Во рту у меня моментально пересохло. Дальше я уже не чувствовала асфальта под ногами и не замечала расстояний. Мама и папа деликатно держались чуть позади, а я шла рядом с Калашниковым.

– Значит, Нонна, опыт восемь лет?

– Да, Михаил Павлович.

Он глянул проницательно:

– А какие элементы умеешь делать?

– Уступку шенкелю, принимание... Менки на галопе, – стала сбивчиво перечислять я.

– Угу, значит, и правда человек из выездки, – кивнул Калашников. – А то, знаешь, некоторые так уверенно говорят: езжу ППД, ППЮ... А сами ни одного элемента назвать не могут, не то что выполнить. Ну, поглядим. У нас пока первое занятие, просто сгибания поделаем, вольты.

Я кивнула.

Вслед за тренером мы с родителями шагнули в кирпичное здание, которое внешне ничем не отличалось от других, его окружавших. Внутри оказалась та же тёплая атмосфера: здешний клуб был хоть и скромнее «моего», московского, но денники были чистые, и в них хрумтели сеном ухоженные кони с лоснящимися боками.

– Костя! – позвал Калашников. – Выводи Адмирала!

Худой конюх с короткой чёрной стрижкой, в мятых джинсах и ветровке, взял недоуздок и открыл денник. А через несколько секунд вывел оттуда... громадного конягу. Вот это Адмирал так Адмирал! Наверно, сто восемьдесят в холке. Конюх рядом с ним казался маленьким.

– Не волнуйся, Дёма у нас добрый, – усмехнулся Калашников, перехватив мой изумлённый взгляд. – И ничего не боится. Только ездить на нём трудновато. Амплитуда большая, из седла выбивает. Но, думаю, справишься.

– Михаил Павлович, – решилась я. – А правда, что здесь любителей пускают на скаковые дорожки?

– Вообще-то, да. Я сам не жокей, но на дорожках бываю часто. На Дёме как раз, на Эстонце... А что, ты тоже хочешь?

– Очень.

– Тогда, если на манеже справишься, можешь прямо сегодня

на дорожку, – сказал Михаил Павлович как о самом обыкновенном деле. – Как раз вечер, рысаки уйдут, всё будет свободно.

У меня всё запело в душе. На дорожку! На скаковую! Неужели сегодня?

Ну конечно, я справлюсь!

Конюх поставил Адмирала на развязки, проще говоря – пристегнул к недоуздку две верёвки на карабинах, и конь встал точно посреди коридора. Он лениво поводил ушами, пока его чистили: сперва один Костя, потом и я спохватилась, взялась за щётку и скребницу. От бурой шерсти летела пыль. Я почему-то обожаю бурую масть с отметинами: вроде бы всё так просто, но очень красиво. Адмирал был как раз такой, цвета ореха, на каждой ноге по белому «носку», да ещё белое пятнышко на морде.

– Привет, – сказала я, и конь чутко повернул ухо. – Ты хороший. Я думаю, мы с тобой всё сделаем.

Калашников наблюдал за нами со стороны и о чём-то негромко беседовал с мамой и папой.

– Адмиралу шестнадцать, – сказал он мне. – На манеже будет лениться, но не сомневайся: сил у коня много. Просто у него такая философия: кто понял жизнь, тот не спешит. Так что не стесняйся раздвигать. Кстати, Нонна, а тебе сколько лет?

– Шестнадцать… тоже, – вздохнула я.

– Ничего, всё впереди. Любой шанс надо использовать здесь

и сейчас, – заявил Калашников. – Костя, седлай на синий вальтрап, и меховушку не забудь.

– Да, Михаил Павлович, – отозвался конюх. Он был какой-то замкнутый, молчаливый. Лет сорок, наверно. На меня почти не смотрел. Ну, что ж, разные бывают люди. Я ведь сама не «душа компании».

Пока Адмирала взнуздывали, я наскоро изучила обитателей ближайших денников. Меня поразило имя вороного коня, соседа Адмирала. На табличке значилось:

Кяделъявр

(жеребец)

русская рысистая

2003 г.р.

Жесть, еле прочитала. Наверно, из Эстонии привезли, хоть и «русская рысистая».

Напротив рысака стоял невысокий гнедой конёк с лохматой чёлкой. На его табличке было так и написано:

Гнедой

(мерин)

карачаевская помесь

2010 г.р.

Конёк почему-то сразу мне понравился. Я уже хотела спросить, почему его так просто зовут и нет ли полного имени, но тут Калашников дал команду:

– Нонна, выводим!

Адмирал был уже готов. Я взяла его под уздцы и повела из конюшни. Конь ступал неторопливо, величественно, переставляя длинные ноги, как столбы.

На улице Калашников подал мне табуретку. У нас в Москве тоже садятся в седло с табуреток: коням так проще. Уже сверху я подтянула подпруги и сделала стремена на две дырки короче. Костя, тем временем, убрал табуретку и скрылся в конюшне.

– Поехали, – сказал Калашников.

К моему ликованию, он отправился прямо к дорожкам. Я ехала на Адмирале следом, надеясь, боясь: вдруг свернём?

Адмирал подо мной покачивался, будто плыл. Мне была знакома эта поступь высоких, амплитудных лошадей. На шагу – плавно, зато на рыси будет чехарда. А что-то начнётся на галопе... Я маленькая, а он – как подъёмный кран.

Но нельзя отступить. Об этом смешно и думать. Я выдержу что угодно!

На подходе к дорожкам я наконец разглядела, что вон там, в центре, тоже есть манеж. Дорожки опоясывали его кольцами. Нам предстояло их пересечь.

Заветный миг близился. Я затаила дыхание. Вот сейчас... и...

Копыто Адмирала коснулось грунта дорожки.

Нет, точно сон. Не может быть. Столько раз я это представляла, а теперь – не в мечтах, не в детской игре, а наяву еду верхом прямо по скаковой дорожке. По той самой, где проводятся состязания. Пускай мы движемся не вдоль, а поперёк, и просто шагом, а не галопом... Главное, мы здесь.

Навстречу ярко светило солнце. Казалось, весь мир парит в золотистых лучах, грунт стал мягче облаков, а деревья – легче паутинок. В гриве Адмирала зажигались искры. Запомнить каждую секунду, впитать в себя... Подольше бы это не кончалось!

Мы пересекли первую дорожку и ступили на вторую. Калашников так и сказал:

– Это вторая дорожка. А вон там – третья. По ней и будешь скакать, если сумеешь.

– Сумею, – прошептала я и положила ладонь на шею Адмирала. Третья дорожка оказалась самой узкой, но это было совершенно неважно.

На манеже мы увидели самых разных всадников. Две девочки лет тринадцати ехали рысью. Строгий на вид мужчина на сером коне беспрестанно крутил вольты. Мальчик-новичок, растопырив руки и ноги, пытался ровно шагать на корде – длинной верёвке, за которую тренер водила коня по кругу. Мальчик еле правил, лошадь вся растянулась, и круг был похож на кривой овал.

– Сеня, Сеня, не засыпаем! – подбадривала тренер.

Ещё одна всадница отрабатывала галоп на тонкой рыжей лошади. У них получалось очень красиво.

Мы вплыли в манежную толпу, как «Титаник» вплывает в гавань, полную маленьких катеров. Главное – ни в кого не вписаться... Такие лошади, как Адмирал, высоченные, нескладные, управляются тяжело. На крупе им не помешает наклейка «занос 3 м». Но лошадь не отвечает за своё телосложение. За неё должен думать всадник.

Я повернула Адмирала в ту же сторону, что остальные – ездой налево. Мы зашагали по кругу.

– Нонна, как доедешь до «бэ», поднимай в рысь! – Михаил Павлович по пути к дорожкам успел пристегнуть к моему седлу рацию. – Как слышишь меня? Приём!

Я качнула рукой у плеча, давая понять, что всё в порядке.

Адмирал шагал широко и неторопливо. Вокруг было всё незнакомое, и потому казалось чуть-чуть нереальным, как во сне: лошади, люди, манеж. Хотя, это был не манеж, а просто плац – большой загрунтованный прямоугольник без забора, на котором белыми бортиками выложили прямоугольник поменьше. По сторонам бортиков стояли таблички с буквами. На трибунах сидели редкие зрители, в том числе и мама с папой (они мне помахали).

Дорожки отсюда, с плаца, казались просто громадными. Бесконечными. Я поглядывала на них и представляла, как потом, в конце занятия, помчусь на Адмирале по дистанции... Но не время было для мечтаний. Близилась табличка с латинской буквой «В».

Я подобрала повод и стала досылать коня шенкелями. Проще говоря, толкать ногами в бока. Адмирал нехотя пошёл рысью. Мягкий летний ветерок засвистел навстречу, стал путать гриву. Зато сидеть было совсем не мягко, седло раскачивалось и подбивало меня снизу.

– Ничего, ничего, сейчас ритм поймаешь! – обнадёжил по рации Калашников.

Я в самом деле поймала. В конце концов, не в первый раз еду на такой каланче.

Скоро я уже равномерно приподнималась в седле. Строевая рысь – это такой метроном, раз-два, раз-два, сели-встали. Новички сперва мучаются. Вон Сеня на своей корде болтается рысью по кругу, то на один бок перекосится, то на другой. Пыхтит, как паровоз, покраснел весь. Ничего, парень, держись, все через это проходили...

– Нонна, сделай мне вольт десять метров на «цэ»! – скомандовал Михаил Павлович, и я повернула Адмирала. – Внешнего, внешнего повода мало! Подбери внешний повод!.. Вот, а то он у тебя затылок вправо свалил!

На первой рыси Калашников меня особо не гонял. Мы сделали ещё три вольта и две перемены направления, а в основном добивались прямолинейности.

– Ты его ровно в два повода веди, а то он постоянно куда-то в сторону смотрит! Постановление – это ты его глаз должна видеть, а не всю морду! И шенкелями активнее! А вот здесь можно хлыстом пощёлкать – несильно, просто заставь работать зад!

Сидя на огромном коне, я старалась уследить за всем на свете, и при этом никого не зацепить. Уж сколько лет езжу верхом, а до сих пор внимание порой раздваивается. Новая лошадь – новые ощущения. Куда смотреть, о чём думать? Вот опять упустила внешний повод.

– Отдохнём пока, – сказал Михаил Павлович. – Похвали коня.

Я перевела Адмирала в шаг и похлопала его по шее. К тому времени с плаца ушли трое, остались только мы с новичком Сеней.

Вторая рысь – время упражнений. Вот когда Калашников действительно взялся за нас. Диагонали, восьмёрки, переходы с рыси в шаг и обратно... Я едва успевала перевести дух. Адмирал был такой длинный, что несколько раз я пропускала нужную букву. Спина была уже горячая и мокрая, но я не смела даже вздохнуть от усталости. Каждый раз, как нам удавался элемент, сердце у меня пело от радости.

– Шаг, – велел Калашников. И объявил: – Для первого раза на Адмирале – вполне хорошо. На галопе будь внимательна. Он разносить не будет, но повод не бросай. Всё время в контакте, иначе споткнётся. Отдышитесь оба, и начнём.

Пока мы отшагивали, новичка Сеню увели с плаца – и мы остались одни. Вот и прекрасно...

Михаил Павлович скомандовал:

– Повод короче, поднимай в галоп ездой налево.

Я внутренне собралась. Крепче взяла повод, прижала обе ноги... и толкнула Адмирала правым шенкелем.

Бурый великан прянул вперёд. Пошёл, пошёл сильным, размашистым галопом. Это были не просто качели, а аттракцион «корабль мечты» в Парке Горького. На каждом темпе я норовила то завалиться коню на шею, то сползти назад, на круп.

– Ничего, ничего! Ровнее сидим! – шуршал по рации Михаил Павлович. – Плечи расправь!

Пот застилал мне глаза, руки стонали. На первом же круге Адмирал сорвался в рысь – и повод проскочил между пальцев, насечками продрал по суставам. Взрыв боли. Наверно, кожа гармошкой... Но я стиснула зубы и снова подняла Дёму в галоп. Нельзя пасовать! Нельзя, пускай хоть слёзы текут! Ну, давай, Девятка, ты же через огонь и воду с конями прошла!

Гудело в голове, плыло в глазах...

И вдруг я с удивлением поняла, что еду хорошо. Ровно, с импульсом, и даже не болтаюсь в седле.

– Вот так! Во-от так! – подбадривал Калашников. – Отлично идёшь! Давай ещё круг! Так... На «бэ» – вольт пятнадцать метров! Так, так... Ну, тебя прямо центробежной силой унесло, это двадцать! Сделай поменьше! Во-от, а это пятнадцать. Едем дальше. На «Е» теперь вольт десять метров! Доворачивай! Доворачивай! Так... Это даже восемь метров. Хорошо, что справились. Поддерживай галоп! Выходи на диагональ! На «икс» – переход в рысь! Внимательно, чтобы не споткнулся!.. Вот молодец! А теперь снова поднимай в галоп, да, прямо с рыси! Пройди ещё круг! Не теряй галоп! Всё, отлично. Шагаем.

Тяжело дыша и улыбаясь, я одной рукой гладила Адмирала по шее. Дёма фыркал на шагу и расслабленно поматывал ушами.

Михаил Павлович неторопливо пересёк боевое поле, и уже на выходе, у буквы «А», сказал:

– Ну, что, выгребаем на дорожку помалу?

Вмиг я позабыла всю усталость. На дорожку! Прямо сейчас!

Казалось, целую вечность мы шли по зелёному центру круга, чтобы выбраться на «тройку» – дистанцию номер три.

– Вставай ездой направо, – велел Михаил Павлович. – На соседние дорожки не залезай. Круг проедешь рысью, а потом здесь, у мачты, можешь поднимать в галоп. Только сильно не разгоняй.

Я согласно кивала. Мне очень хотелось пить, язык прилип к нёбу, ноги болели, побитые о непривычное, жёсткое седло. Но всё это было неважно. Передо мной лежал удивительный путь.

Под «мачтой» Михаил Павлович имел в виду наблюдательную вышку высотой метров двадцать. Она действительно была похожа на корабельную мачту с марсовой площадкой. Вот бы забраться на неё хоть раз и с высоты поглядеть на скачки... Но сейчас я внизу, на дорожках. И это лучше всего.

«Дамы и господа, участники разминаются перед скачками! Сегодня мы видим на поле новую лошадь – Адмирала. У него благородный возраст, но ещё много сил, чтобы дать отпор молодым соперникам! Жокей Адмирала, Нонна Послухаева, проходила подготовку в Москве. Итак, Вильма с нетерпением ждёт начала состязания!»

Я на полевой посадке. Кулаки прочно и тепло упираются в холку. Повод пружинит в пальцах. Раз-два, раз-два – бежит, пофыркивая, Адмирал. И сердце у меня бьётся ровно и радостно, в ритм рыси.

Громадный ипподром плавно разворачивался нам навстречу. Сейчас, на разминке, у меня было время оглядеться по сторонам. Третья дорожка действительно была самая узкая: на ней могло уместиться в ряд всего три лошади. Её устилал тёмный грунт, немного похожий на вулканический песок. Вторая дорожка – светлее и шире. Ну а первая... Без сомнений – главная дистанция. Самая крепкая и просторная, она шла немного наклонно. Я знала, что такой наклон спасает дорожки от затопления в сезон дождей. Жокеи – они такие, ездят в любую погоду, ломят шестьдесят километров в час хоть по слякости, хоть по снегу...

Мы с Адмиралом вошли в поворот. Всё ближе были трибуны. Сейчас они пустовали. А в дни скачек и рысистых бегов на них всё пестрит, шумит и волнуется...

«Делайте ставки! Кто сегодня придёт первым?»

Я бросила взгляд в другую сторону – и радостно обомлела. В закатном небе, совсем близко, стояли полосатые трубы Вильменской ГРЭС. Вот она где! На самом деле я догадывалась, что отсюда до станции довольно далеко. Но сейчас казалось, что мы с Дёмой долетим туда за полминуты.

А ведь Касьян тоже занимается на ипподроме... Прямо здесь, на дорожках. Интересно, в какое время? Вдруг мы однажды увидимся на тренировке?

Пока мы с Адмиралом рысили, мама с папой успели выбраться с трибун и подойти к краю поля, и теперь оба снимали меня на телефоны. Мама помахала мне свободной рукой. Я засмеялась:

– Главное будет на галопе!

До мачты оставалось метров четыреста. Я уже настраивалась, и Дёма это чувствовал. Его движения стали более пружинистыми.

– Хорошо идёте! – крикнул нам Калашников.

Я подбирала повод и не сводила глаз с мачты.

«Лошадей заводят в стартовые ворота! Ещё немного, и начнутся скачки!»

Мачта совсем близко.

Ну... Ещё немного...

И...

Старт!

Я толкнула Дёму левой ногой прямо в повод.

Конь поднялся моментально. Я с упоением услышала, как тяжёлые копыта отбивают три такта на грунте.

«Мы едем! Едем галопом! По ипподрому!»

Надо мной кружилось золотистое вечернее небо. Сумерки уже спорили с солнцем, и на полосатых трубах ГРЭС стали видны красные огоньки. Знала ли я позавчера, собираясь в дорогу, что уже сегодня исполнится моя заветная мечта?

Трибуны по-прежнему были пусты. Но, проезжая мимо них, я снова представила, как ликуют зрители, машут руками нам с Дёмой. Я всадник... Я жокей!

Мама с папой стояли всё там же, у длинной прямой, добросовестно снимая меня на телефоны. Совсем как я прошлой зимой на плотине Саяно-Шушенской ГЭС. Тогда я очень надолго зависла, глядя с высоты на Енисей, и папа говорил потом: «Как ты там выдержала? Даже я задубел и пошёл под крышу, а ты – стояла!» Знал бы папа, как задубела я...

Скорость была ровная, Дёма фыркал на каждый темп. Его подстриженная бурая грива плескалась мне на пальцы. Тёплый запах конского пота щекотал ноздри. У меня снова стонала спина, во рту пересохло, а голова под шлемом была уже вся мокрая. Но я не хотела переводить коня в рысь. Каждая секунда галопа была счастьем.

Проехав длинную прямую, мы с Дёмой миновали поворот, ещё один... И вот – снова рядом мачта. Как быстро закончился круг... Но ничего не поделаешь.

Я наконец села обратно в седло и мягко потянула на себя повод. Дёма перешёл в рысь. Зашагал.

К нам уже направлялся довольный Михаил Павлович.

– Во! – он показал мне два больших пальца. – Отлично проехались. Давай-ка домой. Ты его двигай на шагу, пусть не засыпает.

– Спасибо, Михаил Павлович! – радость бурлила во мне. – Я правда мечтала об этом! Много лет мечтала, ещё когда не умела ездить!

Калашников понимающе кивнул.

Родители понемногу догнали нас от ипподрома.

– Девятка, ну, я не знаю, как видео получилось, – виновато выдохнула мама. – Вы там кое-где совсем как муравьи.

– Ничего, мам! Пускай, – улыбнулась я.

Возле конюшни я спрыгнула с Адмирала, как с водокачки. Похлопала его по шее:

– Умница...

Дёма шумно фыркнул и помотал головой.

Вдвоём с конюхом Костей мы расседлали Адмирала в коридоре и надели на него попону. Я еле развернула коня в деннике.

– Какой-же ты громадный всё-таки! – ладонью растрепав ему гриву, я протиснулась к выходу и задвинула за собой дверь. Адмирал уже хрумкал сухарями, которые успели насыпать ему в кормушку мама с папой.

– Да, первый гигант у нас на конюшне, – сказал Калашников. – И самый порядочный. Заметила? Не козли́т, не свечи́т, ничего не боится. Иногда, правда, может поиграть, но с него только новички падают. В общем, он безобидный.

– А вот этот? – Я указала на вороного Кяделъявра. – Михаил Павлович, а как его имя читается?

– Ой, не спрашивай, – махнул рукой тренер, а Костя негромко усмехнулся. – Мы зовём его Эстонец, он из Таллина. На манеже вполне управляем, но на дорожке летит без тормозов.

– Интере-есно... – протянула я, разглядывая Эстонца прищуренными глазами.

– Уж куда как интересно, – согласился Калашников. – А ещё у него обострённое чувство личного пространства. Жеребец. Так что, если на него сядешь, близко ни к кому не подъезжай. На манеже ему заплетают красную ленту в хвост. А на состязаниях – белую, по регламенту.

– На каких состязаниях? – оживилась я.

– На пробегах. Наш Эстонец там всех обставляет. Вечный двигатель... Хотя, его сила – это палка о двух концах. Однажды был пробег с ограниченной скоростью, а Эстонец превысил. И сняли нас. Вот так... – Михаил Павлович вздохнул, не сдержав досады. Эстонец в своём деннике жевал сено и ухом не вёл. – А я ведь специально вёз его в Нарву, на победу надеялся.

Я печально улыбнулась: пределом мечтаний для меня было хоть раз поучаствовать в подобных состязаниях. Пробеги – это конный марафон на открытой местности, и главное там – не скорость, а выносливость. Но где мне в них участвовать? И когда тренироваться? Это же надо ездить в поле, то есть за город. А у меня каждый день то школа, то репетитор по физике. Близится 11-ый класс. Хочу же я поступить в вуз.

– Михаил Павлович, а здесь бывают пробеги? – спросила я с затаённой надеждой.

– В Вильме? Нет, не бывает. Я со своими по другим городам езжу. Когда-то ещё бегал на Адмирале, но у него уже выносливость не та. Ну здесь только скачки и рысистые бега проводятся.

Тут мой взгляд снова упал на конька с табличкой «Гнедой» напротив Эстонца.

– А это кто?

– Да чёрт его знает. – Калашников поскрёб небритый подбородок и хмуро пожал плечами. – Нашли его в поле год назад, кто-то бросил… Лет семь ему, кажется. Всё думаю, кому бы продать, нрав паршивый.

Несмотря на такое описание, гнедой конёк мне приглянулся. Было что-то яркое, характерное в том, как он стоял посреди денника, самоуверенно поводя головой и прижимая уши в ответ на все попытки соседа засунуть морду к нему сквозь прутья.

Услышав историю Гнедого, я не удивилась: ещё в десять лет я плакала, узнав, что моих знакомых лошадей хозяин бросил в закрытой конюшне и они умерли там от голода. Это осталось рубцом у меня на душе. Какой-то дикой несправедливостью, которую я до сих пор не могла принять. Словно страшный сон.

Хорошо хоть этого конька выпустили в поле, где он мог худо-бедно прокормиться. И хорошо, что Михаил Павлович его нашёл.

– Его так и зовут – Гнедой?

– Ну да. И так полно мороки, – бросил Калашников. – Свалился на мою голову, а тут ещё паспорт ему делай, справки всякие... Обойдётся без красивых имён.

– А что если Нео? – предложила я вдруг.

Тут даже конюх Костя глянул на меня с любопытством.

Калашников тоже покосился удивлённо – и принялся отряхивать вальтрап от опилок.

– Мне своих обалдуев хватает, – сказал он, – без этого мерина.

Я молча смотрела на Гнедого.

Бывает так: видишь лошадь впервые в жизни, ничего о ней не знаешь, ни разу вы с ней не работали. И вдруг понимаешь: «Вот она. Та самая. Вот эту лошадь я ищу...»

– Михаил Павлович. А можно на нём поездить?

Калашников смерил меня оценивающим, истинно тренерским взглядом.

– Только на манеже. Никаких дорожек – по крайней мере, в первый раз. Придёшь завтра в девять утра?